- -
- 100%
- +
Первое, что я почувствовала, открыв глаза — это запах. Тяжелый, пьянящий аромат южных роз сорта «Кримсон Глори», которые еще вчера, на нашем юбилее, заполнили каждый угол особняка. Они стояли в массивных напольных вазах, в хрустале, в глиняных кувшинах, привезенных Эдуардом из его поездок. Казалось, дом превратился в частный ботанический сад, где каждый лепесток был пропитан торжеством наших двадцати пяти лет.
Я медленно потянулась, чувствуя приятную тяжесть в конечностях. Вчерашний банкет прошел безупречно. Я до сих пор помнила, как в свете софитов ресторана «Лазурный берег» ловились восхищенные взгляды моих подруг, когда Эдуард, в своем безупречном темно-синем костюме, сжимал мою ладонь и произносил тост. Он говорил о «несокрушимой крепости», о наших общих свершениях, о санатории «Морская жемчужина», который мы с ним, как он выразился, «вытянули из грязи в князи». Тогда, глядя в его глаза — светлые, искренние, отражающие блики свечей — я была уверена, что это и есть предел мечтаний любой женщины. Успешный бизнес, дом, полная чаша и мужчина, который за четверть века не утратил ко мне интереса.
Я откинула тяжелое атласное одеяло и вышла на террасу. Южное солнце уже успело разогреть мраморные плиты, и от них исходило мягкое, живое тепло. Море внизу, у подножия нашего поселка, было спокойным, цвета незрелой бирюзы. Вдыхая этот воздух — смесь морской соли и сладости роз, — я чувствовала себя абсолютно, непоколебимо защищенной.
Эдуарда в кровати не было. Наверное, снова на своей утренней пробежке. Он всегда был помешан на дисциплине, и именно эта его черта когда-то пленила меня, еще студентку-медика, которая едва сводила концы с концами. А потом появился он: амбициозный, жесткий, знающий, чего хочет. Мой отец, увидев в нем этот огонь, помог нам с первым стартовым капиталом. Эдуард превратил эти деньги в «Жемчужину», а я… я стала той, кто обеспечивал этому бизнесу душу и безупречную репутацию.
Вернувшись в спальню, я накинула шелковый халат цвета слоновой кости и спустилась вниз. Дом жил своей жизнью: в холле было прохладно, а на большом дубовом столе стоял фарфоровый сервиз.
— Доброе утро, хозяйка, — Эдуард возник из кабинета, словно материализовался из воздуха.
Он был уже при полном параде: в свежей белоснежной рубашке, с засученными до локтей рукавами, демонстрируя загорелые предплечья. В руках он держал поднос с кофе. Это был наш ритуал — даже в самые напряженные дни мы находили десять минут, чтобы обсудить главные новости дня.
— Ты сегодня рано, — я улыбнулась, садясь за стол.
— Планов громадье, Ник. Мы вчера с инвесторами обсудили расширение спа-корпуса. Если всё пойдет по графику, к следующему сезону мы выйдем на совершенно новый уровень, — он поставил передо мной чашку, и я услышала характерный звон дорогого фарфора. — Ты — наш мозг, без твоих медицинских протоколов этот корпус будет просто набором красивых стен.
Он наклонился и коснулся губами моего виска. Его кожа пахла дорогим парфюмом и легким оттенком цитрусовых. Это был запах успеха. Эдуард отошел к окну, вглядываясь в горизонт, и я залюбовалась им. Он был моим достижением, моим партнером, моим тылом. В его движениях не было ни грамма фальши, ни намека на беспокойство.
— Поедем сегодня в санаторий вместе? — спросила я, делая глоток кофе. — Мне нужно подписать смету на закупку оборудования для процедурных.
— Конечно, дорогая. Давай только немного позже? У меня пара звонков по логистике, встретимся там в одиннадцать. Не перетруждайся, ладно? Ты вчера была звездой вечера, отдохни немного.
Я с благодарностью кивнула. Это была наша жизнь — отлаженная, как механизм швейцарских часов. Никаких сбоев, никаких лишних вопросов.
Через час я уже сидела в своей машине, направляясь в клинику. Дорога петляла вдоль береговой линии, и я, переключая радиостанции, поймала себя на том, что напеваю какую-то легкую мелодию. Я чувствовала невероятный прилив сил. Мне сорок пять, у меня за плечами огромный багаж знаний, собственная клиника, репутация лучшего врача в регионе, и рядом — мужчина, который любит меня не меньше, чем в день нашей свадьбы.
Подъехав к главному входу санатория «Морская жемчужина», я почувствовала привычный трепет. Белоснежный корпус, возвышающийся над скалой, всегда казался мне воплощением моей мечты. Персонал вытянулся по струнке при моем появлении. Это было приятно, но я всегда стремилась быть не просто «властной хозяйкой», а человеком, который знает каждую деталь процесса.
Я прошла через холл, отмечая идеальную чистоту мрамора. Мой взгляд непроизвольно задержался на зоне отдыха для VIP-пациентов. В глубоком кожаном кресле сидел мужчина. Он не читал книгу, как обычно, а смотрел прямо перед собой, в сторону панорамного окна. Глеб. Его я помнила — он поступил к нам неделю назад после серьезной операции на позвоночнике. Высокий, с резкими чертами лица, которые казались высеченными из гранита. Он был немногословен, держался особняком, и даже сквозь халат проглядывала его военная выправка.
Наши взгляды встретились. Я лишь на секунду задержалась, чтобы кивнуть ему — простая вежливость главного врача, но Глеб не ответил кивком. Он просто смотрел. Долго, изучающе, так, словно пытался разгадать не медицинский диагноз, а что-то, скрытое гораздо глубже. В этом взгляде было нечто такое, что заставило меня почувствовать себя неуютно, словно он видел меня насквозь. Я чуть ускорила шаг, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло.
В кабинете меня ждала стопка бумаг. Весь день прошел в привычном ритме: осмотры, планерки, обсуждение протоколов. Я была в своей стихии. Мои сотрудники ценили меня за строгость, а пациенты — за результат. Я чувствовала себя абсолютно реализованной женщиной. Обед прошел на бегу, в компании главного бухгалтера, обсуждавшей новые налоги. Никаких предчувствий. Никакой тревоги.
Ближе к вечеру я вспомнила, что Эдуард так и не приехал в санаторий. Я набрала его номер, но ответом были длинные гудки. Потом еще раз. Наконец, он взял трубку, и я услышала шум дороги — возможно, он был в машине.
— Эдик? Ты где? Мы же планировали встретиться.
— Ник, прости, — его голос звучал мягко, виновато, — проект по логистике оказался сложнее, чем я думал. Пришлось ехать на склад, тут связи почти нет. Давай встретимся дома? Приготовь нам что-нибудь легкое, я соскучился.
— Хорошо, — я улыбнулась, сжимая в руке ручку. — Я закажу морепродукты, сделаю наш любимый салат.
— Сделай, родная. Буду через пару часов. Люблю тебя.
— И я тебя.
Я повесила трубку, чувствуя, как на душе стало еще теплее. Сюрприз. Он обещал сюрприз еще утром. Может быть, он хочет устроить нам романтический ужин в честь юбилея, о котором мы тогда, в суете, забыли?
Я вышла из санатория, когда солнце уже начало садиться за горизонт, окрашивая море в глубокий янтарный цвет. Город казался мне уютным, почти домашним. Я заехала в фермерскую лавку, купила свежих устриц и бутылку того самого белого вина, которое мы пили на нашей свадьбе.
Вернувшись в дом, я с наслаждением впустила в него вечернюю прохладу. В холле было всё так же тихо. Я зажгла свечи, расставила бокалы. Мне хотелось, чтобы этот вечер стал продолжением вчерашнего праздника. Я выбрала платье из черного шелка, которое Эдуард обожал, подчеркивающее мою фигуру. Я чувствовала себя молодой, желанной и, что важнее всего, уверенной в завтрашнем дне.
Время тянулось медленно. Восемь вечера. Девять. Десять.
Я налила себе бокал вина и вышла на террасу. Огни города отражались в воде, напоминая россыпь рассыпанных звезд. Эдуард не звонил. Телефон лежал на столе молчаливым черным бруском.
«Наверное, в дороге нет сети», — подумала я, делая глоток. Вино было терпким, оставляющим на языке приятное послевкусие. Я не нервничала. Я знала своего мужа — он никогда не опаздывал без причины. Если он задерживается, значит, это действительно важно. Значит, он работает на наше будущее.
Я перешла в гостиную и включила музыку — негромкий джаз, который мы оба так любили. Я села на диван, прикрыв глаза, и представила, как сейчас он войдет, извиняясь за задержку, как обнимет меня со спины, и мы наконец-то побудем вдвоем. Без гостей, без тостов, без этого бесконечного «санаторного» пафоса.
Время перевалило за полночь, когда я услышала характерный гул мотора, въезжающего в ворота. Я сразу узнала звук нашего внедорожника. Эдуард вернулся.
В сердце мгновенно вспыхнула радость, простая, почти детская. Я быстро поправила волосы, взглянула в зеркало и, стараясь выглядеть не слишком уж ожидающей, направилась в прихожую. Дверь открылась, и на порог шагнул он. Мой муж.
Он выглядел немного уставшим, но от него всё так же веяло уверенностью. При виде меня он широко улыбнулся, и эта улыбка — та самая, что покорила меня четверть века назад — мгновенно стерла всю мою ночную тревогу.
— Ну, вот и я, — он подошел, легко подхватил меня за талию и притянул к себе. — Прости, родная, это была сущая пытка. Инвесторы оказались редкостными занудами, пришлось три часа обсуждать детали логистики.
Я уткнулась носом в его плечо, чувствуя привычный, знакомый до каждой нотки аромат. Эдуард целовал меня в макушку, и в этот момент я была счастлива. Господи, как же легко я купилась на его слова!
— Я так ждала, — прошептала я, чувствуя себя глупой девчонкой. — Накрыла стол, хотела устроить нам тихий вечер…
— Ника, ты чудо, — он отстранился, его глаза светились мягким светом. — Давай всё на потом? Я валюсь с ног, честное слово. Завтра утром всё обсудим, я обещаю. У меня есть идеи, как сделать «Жемчужину» еще прибыльнее, ты будешь в восторге.
Он поцеловал меня — коротко, по-хозяйски — и направился в спальню, даже не взглянув на потухшие свечи и накрытый для романтического ужина стол. Я смотрела ему вслед, чувствуя странный укол в груди, но тут же отмахнулась от него. Работа. Инвесторы. Всё правильно. У нас с ним было общее дело, общие цели, общая империя. Я была его «мозгом», он — «лицом». И нас обоих это устраивало.
В эту минуту Эдуард был абсолютно, кристально честен в своем ощущении комфорта. Он действительно не собирался ничего менять. Зачем? У него была жена, на плечи которой можно было свалить всё управление клиникой, была репутация успешного бизнесмена и была та… другая, которая давала ему ощущение легкости и молодости. Он искренне полагал, что его жизнь — это безупречный пазл, где каждый кусочек на своем месте.
Я выключила музыку и задула последние огарки свечей. Дом погрузился в сон. Я поднялась в спальню, где Эдуард уже спокойно посапывал, укутавшись в одеяло. Он спал сном младенца — человека, который не чувствует за собой никакой вины, потому что искренне считает, что заслужил всё это «двойное счастье».
Я легла рядом, прижалась к его спине и почувствовала, как покой возвращается в моё сердце. Я не знала, что этот сон был последним по-настоящему спокойным сном в моей жизни.
Я не знала, что уже через несколько часов всё наше выверенное, идеальное существование превратится в прах. Завтрашнее утро не просто принесет новый день — оно принесет удар, который разрушит иллюзию, стоившую мне двадцати пяти лет жизни.
Эдуард еще не знал, что завтра он потеряет всё, а я… я еще не знала, что завтра стану той женщиной, которой суждено было стать.
Но пока… пока мы просто спали, и в этом доме, пропитанном ароматом увядающих роз, ещё не было слышно шагов нашей личной катастрофы.
Глава 2
Солнце еще не успело прогреть террасу, когда я спустилась на кухню. Воздух в доме казался мне невероятно прозрачным, напоенным ароматом чайных роз, которые мы высаживали вдоль южного фасада — тех самых, с крупными, налитыми соком бутонами цвета запекшейся крови. Я любила этот сорт, «Дабл Делайт», за их стойкость к нашему палящему солнцу и за то, как они выживали там, где другие цветы просто превращались в гербарий.
Эдуард уже ушел. Его место за столом пустовало, но осталась едва заметная вмятина на стуле, словно он только что встал. Я наполнила чашку ароматным зерновым кофе, наслаждаясь моментом. Впереди — насыщенный день, новые протоколы в санатории, бесконечные звонки. Я чувствовала себя так, словно жизнь, наконец, встала на те самые рельсы, по которым она должна была катиться всегда. Успех, признание, любовь — всё это было моим заслуженным вознаграждением.
Звонок в дверь прорезал эту идеальную гармонию, как лезвие скальпеля.
Я нахмурилась, глядя на экран видеодомофона. На мониторе кривлялась девушка. Слишком ярко накрашенная для десяти утра, в узком платье, которое больше подошло бы для ночного клуба, чем для частного поселка. Я не знала её имени, но безошибочно считала типаж.
Я нажала кнопку открытия, не раздумывая. Может, курьер? Или какая-то нелепая ошибка?
Когда я открыла дверь, девушка не стала ждать приглашения. Она шагнула в холл уверенным, по-хозяйски пружинистым шагом, пронеся с собой шлейф удушливого, сладковато-приторного парфюма, который мгновенно перебил аромат роз. Она окинула прихожую взглядом, в котором сквозило такое неприкрытое высокомерие, что у меня перехватило дыхание.
— Вероника Павловна, — она произнесла моё имя так, будто мы были старыми приятельницами, которые только что обсуждали планы на выходные.— Эдуард, конечно, мастер откладывать неприятные разговоры, но я пришла напомнить: у нас всё решено. Я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне.
Я стояла, не шелохнувшись, чувствуя, как чашка в моих руках начинает слегка вибрировать от сжатых пальцев. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Кто она?».
— Вы ошиблись адресом, — мой голос прозвучал на удивление холодно.
— Адрес верный, Меня зовут Юля.— она усмехнулась, бесцеремонно проходя к гостиной. — Ваш муж обещал развестись еще месяц назад, но всё кормит меня завтраками. Пора заканчивать эту комедию. Мы с Эдиком любим друг друга, и я переезжаю.
В этот момент лестница скрипнула. Эдуард спускался вниз, на ходу поправляя манжеты рубашки. Увидев нас, он замер. Я видела, как его лицо, еще секунду назад спокойное, мгновенно пошло пятнами. Он не выглядел напуганным тем, что его жена увидела любовницу. Он выглядел злым. По-настоящему, раздраженно злым.
— Юля? Ты что здесь устроила? — его голос был низким, рычащим.
— Эдик, хватит! — она развернулась к нему, вскинув подбородок. — Я больше не буду ждать в прихожей, пока ты будешь делать вид, что у тебя всё еще есть жена.
Я переводила взгляд с одного на другого, и пазл, который вчера казался таким монолитным, внезапно рассыпался в пыль. Эдуард не выглядел удивленным её появлением. Он выглядел так, будто эта сцена — просто неприятная техническая накладка в его идеально выстроенном графике.
— Ника, это… — он сделал шаг ко мне, пытаясь изобразить на лице виноватую полуулыбку. — Это недоразумение. Эта девушка… она просто немного неуравновешенная. Я сейчас всё улажу.
— Неуравновешенная? — Юля рассмеялась, и в этом смехе было столько яда, что он, казалось, пропитал стены нашего дома. — Эдик, скажи ей прямо. Скажи, что ты каждый вечер,проводишь со мной,а не с инвесторами и не на складе.
В холле воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется моё сердце. Каждое слово Юли падало на пол, как тяжелый камень. Я вспомнила его вчерашний взгляд. Его тост. Его клятвы. Двадцать пять лет. Четверть века лжи.
— Ника, послушай меня, — Эдуард снова попытался коснуться моего плеча, но я отшатнулась, словно от прокаженного. — Это всё… это просто бизнес. Она не понимает, как всё устроено. Я люблю тебя. А это… это просто способ разрядиться. Ты же мудрая женщина, ты же всё понимаешь, верно? Ты всегда была понимающей.
«Мудрая женщина». «Понимающая».
Эти слова стали последним, что я услышала от него как от человека, которого когда-то любила. В этот миг что-то внутри меня окончательно перегорело. Вся та нежность, которую я хранила, всё доверие, которое я строила, испарились, оставив после себя лишь холодную, острую, как лезвие скальпеля, ясность.
Он не был мужчиной, который оступился. Он был паразитом, который привык питаться моей энергией, моей карьерой и моим домом.
Я медленно подняла голову. Мои глаза, обычно выдающие мои эмоции, сейчас были абсолютно пустыми.
— Юля, — произнесла я, обращаясь к девушке, которая всё ещё с наглым видом осматривала мой интерьер. — Ты ошиблась в одном. Эдуард не собирался с тобой жить. Ты для него — способ «разрядиться», как он сам сказал. А я для него — способ оплаты его красивой жизни.
Юля на секунду осеклась, её уверенность пошатнулась, но она быстро взяла себя в руки.
— Ты врешь! Он…
— Эдик, — я перебила её, глядя прямо в лицо мужу. Он замер, ожидая истерики, скандала, слёз. Но я лишь сделала шаг к панели вызова охраны. — Десять минут.
— Ника, что ты… — он дернулся, его лицо окончательно приобрело сероватый оттенок.
— Десять минут, Эдуард, — мой голос прозвучал удивительно ровно, почти стерильно. — Десять минут на то, чтобы твой… мусор покинул этот дом. Собери свои чемоданы и вон из моей жизни.Мои охранники знают, что делать, если вы замешкаетесь. Они помогут упаковать твой багаж...
Эдуард дернулся, лицо его пошло пятнами. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но, встретившись взглядом с начальником охраны, лишь сжал челюсти. Юля, видя, что ситуация выходит из-под контроля, попыталась что-то выкрикнуть, но один лишь холодный, предупреждающий взгляд охранника заставил её захлебнуться собственным ядом.
— Вероника, ты совершаешь ошибку! — бросил Эдуард, когда охрана под локти направила их к выходу,послде того как он успел собрать часть своих пожитков. — Ты потом приползешь за мной! Ты без меня — ничто!
Дверь с глухим стуком захлопнулась. Замок щелкнул, отсекая шум их голосов, их претензий и ту жизнь, которая еще десять минут назад казалась мне незыблемой.
Я осталась стоять в центре холла. Вокруг царила оглушительная, давящая тишина. Сквозь стеклянные вставки входной двери я видела, как Эдуард заталкивает Юлю в машину, как резко газует, срываясь с места и поднимая облако пыли.
Я дождалась, пока шум мотора окончательно стихнет.
Мои руки, всё это время сжимавшие края халата, вдруг начали дрожать. Я не могла дышать — воздух в доме, казалось, стал разреженным, негодным для жизни. В груди открылась огромная, черная воронка, в которую с неимоверной скоростью проваливались наши двадцать пять лет. Первое свидание, наш переезд, запах свежей краски в первом доме, смех, наши разговоры по ночам, даже мелкие ссоры — всё это теперь казалось чудовищным обманом.
Я медленно опустилась на нижнюю ступеньку лестницы. Ноги стали ватными, не слушающимися.
«Двадцать пять лет», — прошептала я, но звук моего собственного голоса испугал меня. Он был хрупким, ломким, как тонкое стекло.
Глаза защипало. Я прижала ладони к лицу, чувствуя, как горячие, злые слезы прорываются наружу. Боже, как же больно. Как же чертовски больно внутри, там, где раньше было спокойное, размеренное сердце. Я не могла позволить им увидеть это. Я не могла позволить Эдуарду — пусть даже мысленно — представить, как я корчусь от боли на полу собственного дома.
Я вцепилась зубами в нижнюю губу, чувствуя вкус крови, лишь бы не выпустить наружу этот всхлип, готовый разорвать грудь. Я была хирургом. Я знала, что такое болевой шок. Сейчас я испытывала именно его: когда рана уже нанесена, а мозг еще отказывается верить в её глубину.
Я поднялась наверх, стараясь не опираться на перила — они казались мне теперь враждебными, холодными, как и всё в этом доме. В спальне я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с бледным лицом и растрепанными волосами. Её глаза, которые еще полчаса назад были полны уверенности, теперь были красными, а лицо казалось чужим, состарившимся на десяток лет.
Я легла на кровать, свернувшись калачиком, и прижала к себе подушку, на которой еще оставался едва уловимый запах его парфюма. Я ненавидела этот запах. Я ненавидела эту кровать. Я ненавидела каждую деталь этого интерьера, который так старательно выстраивала для нас двоих.
Мне хотелось кричать. Хотелось разнести этот дом в щепки, чтобы выплеснуть то удушающее чувство предательства, которое жгло меня изнутри. Но вместо этого я просто лежала, глядя в одну точку, и считала удары своего сердца.
Я не была сильной. Я была просто очень хорошо натренированной женщиной, которая умела прятать свою слабость за профессиональной маской. Но сейчас, в этой тишине, маска сползла.
Я поднялась, чувствуя, как холод пробирает до костей. Подошла к окну. Розы за окном по-прежнему цвели — кроваво-красные, наглые, не знающие, что их хозяйка только что пережила собственную смерть.
— Ничего, — прошептала я, стирая ладонью последнюю слезу. — Ничего.
Я не была готова к войне, как писали в книгах. Я была готова к операции. А в операции главное — не чувства хирурга. Главное — чистота разреза и быстрота действий.
Я открыла ноутбук. Экран ярко осветил комнату, высвечивая решимость, которая уже начала проступать сквозь боль. Эдуард думал, что я «приползу»? Что ж, он сильно ошибался. Сегодня я впервые за двадцать пять лет поняла: если я хочу выжить, мне нужно не просто избавиться от него. Мне нужно ампутировать всё, что напоминает мне о его присутствии.
И я сделаю это. Даже если ради этого мне придется вырезать из своей души самые лучшие воспоминания.
Глава 3
Свет утреннего солнца, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, казался мне сегодня не теплым, а режущим. Я лежала, глядя на потолок, где едва заметные трещинки на лепнине складывались в причудливые карты несуществующих стран. Вчерашний вечер, с его ароматом роз и терпким вином, казался теперь декорацией к плохо срежиссированной пьесе.
Я села, ощущая, как гудит голова. Тело напоминало сплошной синяк, хотя я не ударялась — это был отклик нервной системы на вчерашний разрыв. Взгляд упал на прикроватную тумбочку: телефон лежал там, безжизненный и пугающий.
Сердце пропустило удар, когда я увидела уведомления. Дети.
Сын, Максим, прислал фото из аудитории в Питере — он там учится на архитектора. Дочь, Алина, отправила короткое видео из аэропорта Дубая — она работала в крупном пиар-агентстве и постоянно была в разъездах. Они были там, в своих красивых, успешных жизнях, и понятия не имели, что в их родительском доме прямо сейчас идет демонтаж фундамента.
Я открыла мессенджер. Пальцы зависли над экраном. Что написать? «Привет, дети, ваш отец оказался серийным изменщиком, и я его выставила на мороз»? Звучало как бред. Я набрала короткое: «У нас всё хорошо, просто небольшие перемены в работе. Обнимаю, скоро созвонимся». Нажала «отправить» и почувствовала, как по позвоночнику прошелся холодок. Это была первая ложь в нашей семье, и она обожгла хуже, чем кипяток.
Я поднялась. Нужно было приводить себя в порядок. В ванной, глядя на свои руки, я заметила, что они слегка подрагивают. Я умылась ледяной водой, долго терла щеки полотенцем, пока они не порозовели. Маска. Мне нужна была безупречная маска.
И тут что то пикнуло в телефоне.
.Я взяла телефон и увидела запоздалое сообщение, которое пришло от Эдуарда еще вчера вечером.
«Ника, это перебор. Верни хотя бы документы на собственность, которые лежат в нижнем ящике стола. Не веди себя как истеричка. Если не вернешь по-хорошему, я приеду с адвокатом и полицией. Подумай о Максе и Алине, им не нужны скандалы».
Я почувствовала, как в груди закипает не злость — ярость, холодная и острая. Он смел упоминать детей. Он, который вчера ночью был с той… девицей, сегодня угрожал мне их спокойствием.
«Адвокаты — отличная идея, — напечатала я в ответ. — Мой уже готовит иск о мошенничестве. Документы в безопасности, не трать силы на дорогу».
Я отложила телефон, не дожидаясь ответа. Нужно было ехать в санаторий. «Морская жемчужина» была моей гордостью, моим третьим ребенком, и я знала: стоит мне опустить руки, как Эдуард, используя свои связи и наше доверие, превратит её в руины.
Гардеробная встретила меня привычным порядком. Я выбрала строгий костюм глубокого чернильного цвета. Никаких украшений, кроме простых сережек-пусетов. Я собиралась не на праздник, а в зону боевых действий. Каждый предмет одежды был броней, каждый жест — выверенным движением.
Дорога до клиники заняла сорок минут. Я смотрела на мелькающие за окном олеандры, усыпанные ярко-розовыми соцветиями, и пыталась сосредоточиться на отчетах. Но мысли постоянно возвращались к Эдуарду. Сколько раз он звонил мне из постели той девицы, когда говорил, что у него «важная встреча»? Сколько раз я засыпала в ожидании его, а он в это время…
На парковке у санатория было непривычно много машин. Когда я вышла, на меня тут же устремились взгляды: охранник у ворот, администратор на ресепшене, врач из соседнего кабинета. Они знали. В таких местах, как наш поселок, слухи распространяются быстрее, чем лесные пожары.