- -
- 100%
- +
Желтки фермерских яиц делали тесто невероятно плотным, тугим, почти глянцевым. Я с силой налегала на тяжелую деревянную скалку, раскатывая неподатливый пласт по присыпанной мукой стальной столешнице. В экспериментальном цеху хлебозавода стоял густой, сладковатый запах ванили, пережженного сахара и поднимающейся опары. Для кого-то этот аромат показался бы удушливым, но для меня, проработавшей здесь технологом не один год, он был синонимом жизни.
Мои руки, припудренные белой пылью, двигались ритмично, доведенным до автоматизма механизмом. Короткие ногти с идеальным нюдовым покрытием мелькали над желтоватой поверхностью будущей домашней лапши. Плечи слегка ныли от напряжения, поясница напоминала о том, что мне уже пятьдесят, но тело все еще отзывалось на физическое усилие приятным мышечным жаром.
Я вымешивала тесто и ловила себя на мысли, что наш брак с Андреем похож на эту массу. Чтобы не было комков, чтобы ничего не рвалось на сгибах, нужно постоянно вкладывать силу, тепло рук и бесконечное терпение. Двадцать лет я была тем самым пекарем, который следил, чтобы наша семейная лодка не пригорела.
И мне казалось, у нас всё хорошо. Стабильно. Даже если страсть поутихла, осталось уважение и та самая родственная связь, которую не разорвать.
Мой взгляд упал на запястье левой руки, где тикали простые часики на кожаном ремешке. Вспомнилось утро. Андрей собирался на работу, застегивал манжету рубашки, и я заметила на его руке массивный хронометр. Стальной корпус, тяжелый браслет, сапфировое стекло, хищно бликующее на солнце. Вещь выглядела дорого. Неприлично дорого для прораба на стройке.
— Андрюш, это что? — спросила я тогда, помешивая овсянку. — Ты ограбил банк?
Он даже не обернулся, продолжая поправлять галстук перед зеркалом.
— А, это... — бросил он небрежно. — Мужики из бригады скинулись на юбилей фирмы, подарили копию какой-то швейцарской марки. Хорошая реплика, правда? Китайцы научились делать. Ну и Эльмира Камильевна премию выписала небольшую, сказала, чтобы прорабы выглядели презентабельно перед инвесторами. Дресс-код, Мил.
Я тогда лишь улыбнулась. Ну конечно, реплика. Откуда у нас деньги на настоящий «Breitling»? Мы только недавно закрыли ипотеку за квартиру, помогали Никите в Москве. Андрей всегда любил пустить пыль в глаза, выглядеть значимее, чем есть. Пусть носит, если ему так комфортнее руководить рабочими. Я никогда не была ревнивой или подозрительной. Зачем? Мы прошли через ад бесплодия, через безденежье девяностых, через переезд. Такие пары не распадаются из-за мелочей.
Я стряхнула муку с рук и подошла к раковине. Включила прохладную воду. Нужно позвонить ему. Узнать, во сколько он вернется, чтобы успеть сварить его любимую лапшу к приходу.
Гудки шли долго. Обычно на стройке шумно — рев бетономешалок, маты, грохот. Но когда Андрей ответил, на фоне стояла странная, ватная тишина.
— Да, Мил? — голос мужа звучал немного сдавленно, но спокойно.
— Привет, родной. Ты сегодня вовремя? Я хотела ужин особый сделать, просто так, без повода.
— Не получится, — вздохнул он, и я почти увидела, как он картинно морщится. — У нас ЧП на объекте, комиссия из главного офиса нагрянула. Эльмира Камильевна рвет и мечет, будем сидеть до ночи с документами. Сдача на носу, сама понимаешь. Не жди меня, ложись.
Внутри шевельнулось сочувствие. Бедный. Ему пятьдесят один, давление скачет, а он все еще носится по стройкам, угождает этой властной бабе-начальнице.
— Ладно, — сказала я мягко. — Держись там. Я оставлю ужин на плите. Люблю тебя.
— Угу, давай, — буркнул он и отключился.
Никаких подозрений. Только легкая грусть от того, что вечер пройдет в одиночестве перед телевизором.
Дверь цеха распахнулась, впуская сквозняк и начальника смены, Марата.
— Милана Юрьевна! — гаркнул он весело. — Сворачиваем лавочку! На подстанции авария, света не будет до утра. Директор распорядился всех отпустить. Домой!
Я посмотрела на часы. Половина пятого.
Сердце радостно подпрыгнуло. Это же знак! Я успею заехать на рынок, купить хорошего вина, зелени, сыра. Приготовлю всё, накрою стол, зажгу свечи. И когда Андрей вернется — злой и уставший после своей комиссии — дома его будет ждать рай. Может, это именно то, чего нам не хватало в последнее время? Немного романтики в серых буднях.
Я быстро нарезала тесто тонкими полосками, уложила лапшу в контейнер, пересыпав мукой, и, напевая под нос, побежала в раздевалку.
Вечерняя Казань была умыта дождем. Я поймала такси, заехала в хороший гастроном. Выбрала бутылку красного сухого, которое Андрей любил, взяла пучок фиолетового базилика, помидоры черри и кусок пармезана. Потратила лишнее, но почему-то сегодня хотелось праздника.
Поднимаясь в лифте на свой этаж, я представляла его лицо. Как он удивится. Как обнимет меня, уткнется носом в шею, скажет: «Спасибо, Мила, что ты у меня есть».
Я достала ключи. По привычке хотела позвонить в звонок, но вовремя одернула руку. Сюрприз же! Вставила ключ в замочную скважину, повернула его максимально плавно, чтобы язычок замка щелкнул почти беззвучно.
Толкнула тяжелую дверь и шагнула в прихожую.
В квартире царил полумрак, разбавленный лишь светом уличного фонаря из окна кухни. Я тихо прикрыла дверь, поставила тяжелый пакет на пол и уже начала расстегивать плащ, как мой взгляд упал на коврик.
Мир качнулся.
Рядом со стоптанными, грязными ботинками Андрея, в которых он ходил на работу, стояла пара обуви, которой здесь быть не могло.
Роскошные черные лодочки на шпильке. Дорогая кожа, хищный изгиб, узнаваемая алая подошва. Это были не туфли жены прораба. Это была обувь женщины, которая привыкла повелевать. И они стояли здесь, в моей прихожей, так по-хозяйски небрежно, одна туфля чуть опрокинута набок.
Я замерла, не в силах сделать вдох. Мозг, инерционный и доверчивый, попытался найти логичное объяснение. Может, Эльмира Камильевна заехала за документами? Может, они работают здесь, потому что в офисе ремонт?
Но тут меня накрыл запах.
В нашей квартире всегда пахло выпечкой и лавандой. Сейчас воздух был густым, тяжелым, пропитанным чужим, агрессивным парфюмом — сложная смесь уда, мускуса и чего-то приторно-восточного. Я знала этот запах. Так пахло от Андрея, когда он возвращался с планерок. Он говорил: «Накурено у начальницы, пропитался».
Я сделала шаг вперед, не снимая сапог. В квартире было тихо. Но это была не пустая тишина. Это была тишина, за которой кто-то прятался.
Из нашей спальни — двери были приоткрыты — донесся звук.
Женский смех. Не деловой, не коллегиальный. Низкий, горловой, ленивый смех сытой кошки.
— Андрюш, ну хватит... — протянул женский голос, в котором я безошибочно узнала его начальницу, ту самую «железную леди» Эльмиру. — Мне завтра на совет директоров, а ты меня совсем загонял.
— Подождет твой совет, — ответил мой муж.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Его голос. Не уставший, не замученный комиссиями. Это был голос альфа-самца, вальяжный, самодовольный. Голос, которого я не слышала обращенным ко мне уже лет десять.
Я услышала скрип пружин нашей кровати. Той самой, которую мы выбирали вместе, экономя на отпуске, чтобы купить ортопедический матрас для его больной спины.
— Слушай, — лениво произнесла Эльмира, и я представила, как она потягивается на моих простынях. — А твоя клуша точно не припрется? Ты сказал, она технолог? Вдруг смена кончится?
Я ждала, что он защитит меня. Одернет. Скажет: «Не смей так называть мою жену».
— Да брось, Эль, — хмыкнул Андрей. Звук зажигалки, запах сигаретного дыма пополз по коридору. Он курил в постели. В моей спальне! — Милана — она же как мебель. Удобная, предсказуемая. Ей полтинник, куда она денется? Даже если придет — я скажу, что мы совещаемся. Она поверит. Она всему верит. Приготовит пожрать и уйдет на кухню.
— Удобная, говоришь? — усмехнулась любовница. — А часы тебе понравились? Не жмут?
— Шикарные котлы, Эль. Пацаны обзавидуются. Сказал жене, что реплика китайская, она и уши развесила.
Слова ударили больнее пощечины. «Мебель». «Клуша». «Удобная».
Вот, значит, как. Все эти двадцать лет, все жертвы, лечение, ЭКО, моя молодость, которую я положила к его ногам, переехав в этот город — все это было просто «удобством». Он не просто спал с ней. Он презирал меня. Он смеялся надо мной вместе с ней, на моих простынях, с ее часами на руке.
Я стояла в темном коридоре. Слезы не текли. Вместо них внутри поднималась горячая, ослепляющая волна. В правой руке я все еще сжимала ручку пакета с вином, а в левой — пластиковый контейнер с лапшой. Той самой, которую я с такой любовью катала для него.
— Удобная, значит... — прошептала я одними губами.
Я медленно поставила пакет на пол. Пальцы сжались на крышке контейнера. Ярость, чистая и звенящая, вытеснила боль. Я не буду плакать в уголке, как побитая собака. Я не доставлю им такого удовольствия.
Мое тело сработало раньше, чем мозг успел отдать команду. Это был странный, пугающий автопилот. Вместо того чтобы ворваться в спальню с криками, я, ступая бесшумно, как тень, скользнула на кухню.
Здесь, в моем царстве хромированных кастрюль и идеально чистых поверхностей, я чувствовала себя уверенно. Руки двигались сами. Я поставила на плиту сотейник. Щелкнул электроподжиг, вспыхнуло голубое пламя. Я плеснула туда воды из чайника — она была еще горячей после утреннего чая, поэтому закипела почти мгновенно.
Зачем я это делала? Я не знала. Может быть, это был шок. Может быть, привычка технолога доводить процесс до конца. А может, подсознание уже нарисовало план мести, пока рассудок пытался переварить слово «клуша».
Я высыпала в кипящую воду содержимое контейнера. Моя идеальная, золотистая лапша, нарезанная с любовью.
Из спальни снова донесся голос Андрея. Теперь он был громче, самоувереннее.
— Да забей ты на нее. Милана — терпила. Она даже если узнает, промолчит. Побоится остаться одна на старости лет. Кому она нужна с таким «багажом»? А я — мужчина в самом соку.
Вода в сотейнике забурлила, поднимая шапку крахмальной пены.
«Терпила». «Старость». «Багаж».
Я помешала лапшу ложкой. Три минуты. Свежему тесту нужно всего три минуты.
— Ты уверен, что она не придет? — лениво переспросила Эльмира. — Я не хочу сцен. Это вульгарно.
— Она на заводе. Там авария, будут сидеть до ночи. Я же знаю ее график лучше, чем свой. Расслабься, Эль. Иди ко мне.
Я выключила газ. Лапша была готова. Густая, горячая, тяжелая масса в обжигающем бульоне.
Я не стала сливать воду.
Взяв сотейник за длинную ручку, я почувствовала приятную тяжесть. Металл обжигал ладонь, но эта боль отрезвляла. Я глубоко вдохнула. В воздухе кухни пахло не базиликом и вином, а предательством.
Я вышла в коридор.
Дверь в спальню была приоткрыта. Я толкнула ее ногой.
Картина, открывшаяся мне, была достойна дешевого бульварного романа. Мой муж, мой Андрей, с которым мы двадцать лет делили одну подушку, полулежал на смятых простынях. На его волосатой груди покоилась голова Эльмиры Камильевны. Та самая начальница, которая на корпоративах говорила тосты о семейных ценностях, сейчас была абсолютно голой, если не считать бриллиантовых пусетов в ушах.
На запястье Андрея хищно блеснули те самые часы. «Реплика», купленная на деньги, отнятые у семьи.
Первым меня заметил он.
Его глаза округлились комично, почти карикатурно. Он дернулся, пытаясь прикрыться простыней, но запутался в ней ногами.
— Ми... Милана? — его голос дал петуха. — Ты же... Ты же на работе!
Эльмира среагировала медленнее. Она лениво повернула голову, и на ее лице, еще не утратившем выражения сытого превосходства, начало проступать брезгливое удивление.
— Я же говорила, — процедила она, даже не пытаясь прикрыться. — Какая бестактность.
— Ты сказал, что хочешь ужин, Андрей, — мой голос звучал спокойно, пугающе ровно. Я не узнавала сама себя. — Ты сказал, что голоден.
— Мила, подожди, это не то, что ты... — он начал лепетать этот вечный бред всех пойманных за руку мужей, выставляя перед собой ладони.
Я подошла к краю кровати.
— Я приготовила. Всё, как ты любишь. Домашняя. Свежая.
— Убери это, — взвизгнула Эльмира, наконец осознав угрозу. Она увидела пар, поднимающийся от кастрюли. — Ты больная? А ну вышла вон из моего... то есть, из этой комнаты!
— Приятного аппетита, — сказала я.
И резким движением перевернула сотейник.
Поток горячей воды, пара и тяжелых, липких полосок теста обрушился прямо на них. На шелковое белье, на «швейцарские» часы, на идеальную укладку Эльмиры и на пивной живот моего мужа.
Эффект был мгновенным.
Тишину квартиры разорвал двойной визг. Андрей взревел, как раненый бизон, вскакивая и стряхивая с себя жгучие макаронные изделия. Эльмира заверещала на ультразвуке, пытаясь отодрать от голой кожи горячее тесто.
— Сука! Ты меня сварила! — орал Андрей, прыгая на одной ноге и путаясь в мокрой простыне. — Ты больная! Психопатка!
— Мои волосы! — вторила ему Эльмира, пытаясь выпутать лапшу из сложной прически. — Я тебя засужу! Ты знаешь, кто я?!
Я не стала смотреть на этот цирк. Внутри меня было пусто и звонко, как в вымытом ведре. Ярость ушла, уступив место ледяному презрению.
Я швырнула пустой сотейник на пол. Грохот металла о паркет прозвучал финальным гонгом.
— Ключи от дачи на тумбочке в прихожей, — сказала я, глядя на мужа, у которого на ухе повисла длинная полоска лапши. — Заберешь, когда я съеду. А сейчас... доедайте.
Я развернулась на пятках.
— Милана! Стоять! — рявкнул Андрей мне в спину, пытаясь вернуть контроль, но выглядел он при этом жалко — красный, мокрый, в тесте. — Ты никуда не пойдешь! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Кто стирать это будет?!
— Эльмира Камильевна постирает, — бросила я через плечо, не останавливаясь. — Она же любит руководить процессами.
Я вышла в коридор. Подхватила свою сумку. Пакет с вином и сыром так и остался стоять у стены — мой прощальный подарок их испорченному вечеру.
Руки не дрожали. Я накинула плащ, сунула ноги в ботинки. Схватила с полки папку с документами — паспорт, диплом, свидетельство о рождении Никиты — я всегда хранила их в одном месте, привычка к порядку сегодня спасла мне жизнь.
Сзади доносились проклятия и шум воды — они побежали в ванную.
Я открыла входную дверь. Вдохнула воздух подъезда — сырой, пахнущий табаком и старой краской, но сейчас он показался мне слаще альпийских лугов.
Это был воздух свободы.
Я вышла на лестничную клетку и с силой, вкладывая в это движение всю боль последних двадцати лет, захлопнула за собой дверь. Грохот эхом разлетелся по этажам, ставя жирную точку в моей прошлой жизни.
Назад дороги не было.
Я сбежала по ступеням вниз, на улицу, в темноту. У меня не было плана, не было жилья, а на карте оставались копейки, потому что все накопления были на счете мужа. Но я улыбалась. Зло, криво, сквозь подступающие слезы, но улыбалась.
Я больше не удобная. Я больше не мебель.
Я достала телефон и набрала единственный номер, который могла вспомнить в этом состоянии.
— Люба? — хрипло сказала я в трубку, когда подруга ответила. — Люб, у тебя есть вино? Я еду. И... кажется, я только что подала на развод. С помощью макарон по-флотски.
Глава 2
Такси пахло дешевым ароматизатором «Елочка» и въевшимся в обивку табаком. Этот запах смешивался с ароматом дождя, врывавшимся в приоткрытое окно, и создавал тошнотворный коктейль, от которого кружилась голова. Я смотрела на проносящиеся мимо огни вечерней Казани, но видела не город, а искаженное яростью лицо мужа с повисшей на ухе лапшой.
Адреналин, который гнал меня вниз по лестнице и заставлял чувствовать себя героиней боевика, начал стремительно отступать. Его место занимала липкая, холодная дрожь. Руки, еще десять минут назад твердо державшие сотейник, теперь тряслись так, что я с трудом попадала пальцем по экрану смартфона.
Телефон вибрировал без остановки. Я ожидала увидеть поток проклятий от Андрея или, может быть, жалкие попытки извиниться. Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.
Экран вспыхнул холодным синим светом банковского приложения.
*«Уведомление: Доступ к дополнительной карте 4589 ограничен владельцем основного счета».
Следом, с интервалом в секунду, прилетело второе сообщение:
*«Кредитный лимит по карте 1200 изменен на 0.00 RUB».
Я усмехнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смешок. Андрей действовал быстро. Он не стал тратить время на звонки и выяснение отношений. Он ударил туда, где, по его мнению, находилась моя «кнопка выключения» — по кошельку. Он знал, что моя зарплата технолога на заводе — это слезы по сравнению с его доходами, и что все семейные накопления, которые мы откладывали на «подушку безопасности» и помощь Никите, лежали на его счетах. Потому что «так надежнее, Мил, я же мужчина, я контролирую бюджет».
Вот он и проконтролировал.
Я открыла кошелек. Две тысячи рублей наличными и моя зарплатная карта, на которой оставалось тысяч пять до аванса. Я ехала в такси, счетчик которого тикал, пожирая мои последние крохи независимости, и понимала: меня только что не просто выгнали, меня попытались уничтожить. Обнулить. Сделать никем.
— Конечная, девушка! — буркнул таксист, паркуясь у знакомой сталинки с облупившейся штукатуркой.
Я расплатилась, оставив водителю сдачу — привычка быть вежливой умирала последней, — и вышла под моросящий дождь.
Квартира Любы была полной противоположностью моему стерильному, выверенному до миллиметра дому. Здесь всегда пахло сандаловыми палочками, сушеными травами и кошачьим кормом. В прихожей, куда я ввалилась мокрая и злая, меня встретил Любин кот — огромный, черный, с разорванным ухом и кличкой Люцифер. Он посмотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрела Эльмира Камильевна: «Чего приперлась?».
— Господи, Милка! — Люба выскочила из кухни в безразмерной футболке с надписью «Ведьмы не стареют». Ее рыжие волосы торчали во все стороны, а на лице была зеленая глиняная маска, которая начала трескаться от ее удивленной гримасы.
Она не стала задавать глупых вопросов. Один взгляд на мои трясущиеся руки, на бутылку вина, которую я прижимала к груди как младенца, и на абсолютно пустые глаза сказал ей всё.
— К черту чай, — скомандовала она, затаскивая меня внутрь и пинком отодвигая с прохода чьи-то кроссовки. — Тут нужна тяжелая артиллерия.
Через пять минут мы сидели на ее крошечной кухне. На столе, заваленном картами Таро, глянцевыми журналами и немытыми чашками, стояла початая бутылка армянского коньяка. Люба разлила янтарную жидкость по пузатым бокалам.
— Пей, — приказала она. — Залпом.
Я послушно опрокинула содержимое в себя. Жидкость обожгла горло, но тепло, разлившееся в желудке, немного уняло дрожь.
— Рассказывай, — Люба села напротив, подперев щеку кулаком. — Только не говори, что ты снова нашла у него переписку с «Одноклассниками» и решила уйти к маме.
— Я нашла у него в постели Эльмиру, — выдохнула я. Слова давались с трудом, словно я выплевывала битое стекло. — И сварила их.
Любины глаза расширились, глина на лбу пошла трещинами.
— В смысле... сварила?
— Лапшой. Домашней. Прямо с плиты.
Я рассказала всё. Про сапфиры, которые оказались не мне. Про «комиссию» в спальне. Про то, как Андрей назвал меня «мебелью» и «старой привычкой». Я говорила сухо, без слез, словно зачитывала технологическую карту бракованной партии хлеба.
Когда я закончила, Люба молчала целую минуту. Только Люцифер громко хрустел кормом в углу.
— Знаешь, — наконец произнесла подруга, наливая нам по второй, — я всегда говорила, что ты святая. Но лапша... Мила, это гениально! Это лучший перформанс года! Я бы отдала полжизни, чтобы видеть рожу этой фифы Эльмиры, когда на нее прилетел горячий "Макфу".
— Не "Макфу", — машинально поправила я. — Крафтовая, на желтках.
Люба расхохоталась. Громко, заразительно, до слез. И, глядя на нее, я вдруг почувствовала, как внутри лопается тугая пружина. Я тоже засмеялась. Это был странный, лающий смех, переходящий в всхлипы.
— Он заблокировал карты, Люб, — сказала я, когда истерика отступила. — Я голая. У меня ничего нет. В пятьдесят лет я бомж.
— Ты не бомж, ты свободная женщина, — отрезала Люба, стукнув бокалом по столу. — И ты не потеряла мужа, Мила. Ты избавилась от раковой опухоли. Да, операция прошла кроваво, но пациент будет жить. А деньги... заработаем. Ты лучший технолог в городе. Тебя любой завод с руками оторвет. Перекантуешься у меня, пока не встанешь на ноги.
Я кивнула, благодарно сжав ее руку. Потом встала и подошла к зеркалу, висевшему у входа. Из стекла на меня смотрела незнакомка. Тушь размазалась черными кругами, волосы растрепались от влажности, в уголках губ залегли горькие складки. «Кому она нужна с таким багажом?» — прозвучал в голове голос Андрея.
Мне нужно было что-то сделать. Срочно. Прямо сейчас. Руки чесались от бездействия. Я не могла просто сидеть и пить коньяк, пока моя жизнь летела под откос. Мне нужно было вернуть хоть какой-то контроль над реальностью. Хоть над чем-то.
Я вернулась на кухню. Мой взгляд, наметанный на поиск неполадок на производстве, зацепился за раковину.
Кап. Кап. Кап.
Старый советский смеситель, помнивший еще Брежнева, методично ронял тяжелые капли в эмалированную миску, стоящую в раковине. Звук был тихим, но в наступившей тишине он бил по нервам, как китайская пытка водой.
— Люб, у тебя кран течет, — сказала я, подходя к мойке.
— Ой, да он уже неделю капает, — махнула рукой подруга, доставая сигареты. — Всё руки не доходят вызвать кого-то. Я миску подставляю, утром выливаю. Не обращай внимания.
Не обращать внимания? Это капанье было символом всего, что происходило сейчас. Утечка. Разрушение. Хаос, который нужно упорядочить.
— Так нельзя, — пробормотала я, закатывая рукава кардигана. — Это же счетчик мотает. Дай-ка я посмотрю.
— Мила, сядь! — возмутилась Люба. — Ты только что от мужа ушла, какой кран?
Но я уже не слушала. Во мне проснулся профессионал, который привык, что любой механизм должен работать исправно. Я взялась за вентиль холодной воды. Он был скользким, покрытым известковым налетом.
— Тут просто прокладка, наверное, отошла, — пробормотала я, пытаясь закрутить его потуже, чтобы прекратить это сводящее с ума кап-кап. — Надо просто подтянуть...
Я надавила сильнее. Еще чуть-чуть. Чтобы стало тихо. Чтобы стало идеально.
Металл скрипнул.
А в следующую секунду раздался звук, похожий на выстрел.
Вентиль остался у меня в руке.
Из открывшегося жерла трубы с яростным ревом вырвалась ледяная струя воды. Она ударила не вниз, в раковину, а под углом — прямо мне в грудь, в лицо, в потолок.
— Твою мать! — взвизгнула Люба, вскакивая со стула.
Я задохнулась от ледяного шока. Вода была везде. Она мгновенно намочила мой кардиган, залила столешницу с картами Таро, брызнула на ошалевшего Люцифера, который с диким мявом взлетел на холодильник, опрокинув банку с крупой.
— Перекрой! Перекрой его! — орала я, пытаясь ладонью заткнуть фонтан, но напор был таким сильным, что воду лишь разбрызгивало веером по всей кухне.
— Где?! — Люба металась по кухне, поскальзываясь на мокром линолеуме. — Я не знаю, где он перекрывается!
— Под раковиной! Вентиль на стояке!
Я рухнула на колени, распахивая дверцу под мойкой. Там было темно, пахло сыростью и старым мусорным ведром. Вода хлестала мне на спину, заливала джинсы, превращая кухню в бассейн. Я нащупала ржавый вентиль на трубе. Вцепилась в него обеими руками, пытаясь провернуть.
Он не поддавался. Прикипел намертво. Словно издевался надо мной.
— Крутись, гад! — рычала я, сдирая кожу на ладонях. — Ну же!
Ничего. Вода продолжала реветь, заливая пол. Уровень воды поднимался с пугающей скоростью. Я слышала, как Люба гремит ведрами и тазами, пытаясь спасти соседей снизу от потопа.
И тут меня накрыло.
Я отпустила бесполезный вентиль. Прислонилась мокрой спиной к стенке шкафчика, сидя прямо в луже ледяной воды. И разрыдалась.
Не потому, что мы топили соседей. Не потому, что мне было холодно. А потому, что этот чертов кран был последней каплей. Моя жизнь была этим краном. Я пыталась закрутить, удержать, исправить, приложить усилия, чтобы было «правильно», а в итоге осталась с оторванным куском железа в руках, мокрая, жалкая и никому не нужная.
— Милка! — Люба бросила на пол ворох полотенец, создавая дамбу у порога. Она увидела меня, сидящую под раковиной, сотрясающуюся от рыданий, и поняла, что сейчас не время для шуток.