- -
- 100%
- +
Другая на её месте впала бы в депрессию. Начала бы пить антидепрессанты, звонить бывшему с угрозами или мольбами, или, что еще вероятнее, тут же набрала бы номер состоятельного архитектора, который так удачно оказался рядом.
Но Милана выбрала другой путь.
— Вчера утром она прошла собеседование в головном офисе сети «Хлебное дело», — прервал тишину Олег, заметив, на какой строчке я остановился. — Сам Аркадий Савицкий спустился в цех и устроил ей экзамен. Она нашла ошибку в ферментации их флагманского багета. Савицкий взял её на должность ведущего технолога с испытательным сроком в неделю. Оклад приличный. Сегодня у неё первая смена на Малой Бронной.
Я медленно закрыл папку. В груди разлилась горячая, мощная волна абсолютно искреннего уважения.
Она не стала жертвой. Она не сломалась. Эта хрупкая женщина с глазами цвета гречишного меда просто закатала рукава и заставила суровую Москву играть по своим правилам.
На моих губах сама собой появилась улыбка.
— Олег, — я поднялся, застегивая пуговицу на темно-синем пиджаке. — Отмени встречу с инвесторами в два часа.
— Что передать? Перенос из-за накладок в графике? — понимающе кивнул безопасник.
— Передай, что я уехал на авторский надзор. На очень важный объект, который требует моего немедленного присутствия.
Спустившись на подземную парковку, я сел за руль своего «Майбаха», отпустив водителя. Мне нужно было вести машину самому. Мне нужно было чувствовать дорогу.
Через сорок минут я припарковался в узком переулке у Патриарших прудов. Этот район всегда кипел своей особой, снобской жизнью. Здесь пахло выхлопными газами дорогих спорткаров, свежеобжаренной арабикой и большими амбициями.
Я толкнул тяжелую стеклянную дверь пекарни «Хлебное дело». Звякнул медный колокольчик. Внутри было тепло, шумно и невероятно уютно. В воздухе витал густой, сладковатый аромат ванили, корицы и горячей хлебной корки. За столиками сидели стайки модных девушек с ноутбуками, потягивая матчу на кокосовом молоке.
В своем сшитом на заказ костюме от Brioni, в строгом галстуке и с холодным взглядом я выделялся здесь, как хищник в вольере с экзотическими птицами. Но мне было плевать на публику.
Я подошел к стойке, заказал двойной эспрессо и повернулся к огромной стеклянной перегородке, отделяющей торговый зал от производственного цеха.
Мой взгляд мгновенно нашел её.
Она стояла у длинного металлического стола. На ней был белоснежный двубортный поварской китель, который сидел на её фигуре лучше любого вечернего платья. Волосы были строго убраны под светлую шапочку. Милана отдавала короткие, четкие распоряжения двум молодым пекарям, одновременно ловкими, отточенными движениями формуя куски теста.
Она была в своей стихии. Вся та неуверенность, помятость и растерянность, которые я видел в ней в Казани и в самолете, исчезли без следа. Сейчас передо мной была хозяйка положения. Царица этого горячего, мучного царства. На её правой скуле виднелся случайный мазок белой муки, и эта крошечная несовершенная деталь делала её облик настолько притягательным, что у меня пересохло во рту.
Я стоял за стеклом, сжимая в руке крошечную чашку с эспрессо, и просто смотрел. Не отрываясь.
Она вдруг замерла. Тело, как сложнейший радар, уловило постороннее внимание. Женщины всегда чувствуют, когда на них так смотрят.
Милана медленно подняла голову. Её взгляд скользнул поверх металлических стеллажей, прошел сквозь стекло и безошибочно уткнулся в меня.
Время в пекарне остановилось. Исчез гул кофемашины, смех за столиками, шум Тверской за окном. Остались только её расширившиеся зрачки.
Я не стал махать рукой. Не стал приветливо улыбаться, изображая случайную встречу. Я просто стоял и держал её взгляд, вкладывая в эту зрительную дуэль всё то, что не мог сказать вслух. «Я нашел тебя. От меня не спрятаться. Ты всё равно будешь моей».
Она побледнела. Руки, измазанные в муке, судорожно сжали края белоснежного фартука. Я видел, как часто забилась жилка на её шее. Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга сквозь разделявшую нас преграду, а затем она резко отвернулась, что-то быстро сказала своему помощнику и скрылась за массивной дверью складского помещения.
Я усмехнулся, сделал глоток остывшего кофе и подошел к витрине.
Ждать пришлось недолго. Буквально через две минуты боковая дверь, ведущая из цеха в зал, приоткрылась. Милана вышла к прилавку. Она сняла фартук, оставшись в строгом кителе. Скулы горели румянцем, но подбородок был вздернут с вызовом. Профессионал, готовый защищать свою территорию.
Я сделал шаг навстречу.
— Я же говорил, что Москва — маленький город, Милана Юрьевна, — произнес я, наслаждаясь тем, как звучит её имя.
Она остановилась по ту сторону витрины. В её глазах мелькнула паника, но она быстро подавила её, прикрывшись иронией.
— Пришли проверить, не сорвало ли у нас трубы, Ильшат Равилевич? — её голос был чуть хриплым, сарказм прозвучал как лязг скрещенных клинков. — Или у вашего бюро здесь авторский надзор?
Я оценил выпад. Не стала лебезить. Бьет в ответ.
— Трубы меня сейчас интересуют меньше всего, — я оперся обеими руками о стеклянную витрину, чуть подавшись вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Я пришел за хлебом. Хочу тот самый багет, который вы только что достали из печи.
Девушка-кассир, стоявшая рядом с Миланой, завороженно переводила взгляд с меня на свою новую начальницу. Быстро спохватившись, она щипцами подхватила горячий, хрустящий багет и упаковала его в фирменный бумажный пакет.
Я положил на стойку тысячную купюру. Не дожидаясь сдачи, забрал пакет. Аромат свежего хлеба смешался с тонким запахом её кожи, который я уловил даже сквозь ароматы кондитерской.
Я сделал еще один шаг вдоль стойки, остановившись ровно напротив Миланы. Наклонился к ней. Нас разделяло не больше двадцати сантиметров.
— Ваша смена заканчивается в восемь, — произнес я, понизив голос до бархатного, вибрирующего шепота, предназначенного только для её ушей. — Я буду ждать у входа. Нам нужно обсудить архитектуру... и то, почему вы мне так и не позвонили.
Я не дал ей возможности ответить. Отстранился, коротко кивнул ошарашенной кассирше и направился к выходу.
Выйдя на прохладную улицу, я бросил взгляд через витринное стекло. Милана всё еще стояла у кассы, прижимая ладонь к груди. Даже отсюда я видел, как бешено колотится её сердце.
Охота началась. И на этот раз я не собирался давать ей шанс на побег.
Глава 11
Стрелка настенных часов в подсобке неумолимо приближалась к восьми. Я стянула через голову белоснежный поварской китель, чувствуя, как от накрахмаленной ткани пахнет горячим хлебом и тонкой, сладковатой ванилью. Моя первая смена подошла к концу. Смена, которая доказала мне: я еще жива, я чего-то стою в этом огромном, безжалостном городе.
Но сейчас, глядя в узкое зеркало над раковиной, я чувствовала не профессиональную гордость, а предательскую, почти подростковую дрожь в коленях.
«Я буду ждать у входа», — сказал он несколько часов назад. И его голос до сих пор вибрировал где-то под кожей.
Ильшат Сафин. Архитектор с мировым именем, миллионер, человек, чьи проекты обсуждали на главных градостроительных форумах страны. И он ждал меня. Женщину пятидесяти лет, с потекшим после жаркого цеха макияжем, с руками, стертыми от жесткой муки, и с багажом из болезненного развода и полного финансового краха.
На секунду у меня мелькнула трусливая, липкая мысль: сбежать через служебный выход. Вышмыгнуть во двор, где разгружают мешки с зерном, поймать такси и скрыться в спасительной тишине маминой квартиры на Соколе. Заблокировать его номер. Забыть.
Я оперлась ладонями о холодную раковину и посмотрела себе прямо в глаза.
— Чего ты боишься, Милана? — прошептала я своему отражению. — Ты сегодня спасла элитный багет, поставила на место наглого молодого пекаря и доказала владельцу сети, что твой опыт бесценен. Неужели ты испугаешься мужчины только потому, что у него дорогой костюм и глаза, которые сводят тебя с ума?
Я глубоко вздохнула. Достала из шкафчика свой простой темно-синий костюм, аккуратно застегнула пуговицы, накинула бежевый тренч. Взяла сумку. Я не стала поправлять макияж — пусть видит меня такой, какая я есть. Без прикрас.
Я вышла через главные стеклянные двери пекарни.
Вечерние Патриаршие пруды дышали октябрьской прохладой, шуршали желтыми листьями и светились теплым светом дорогих ресторанов.
Он стоял у кованого фонарного столба. Не в салоне своего пафосного «Майбаха», не в окружении охраны. Один. В расстегнутом темном кашемировом пальто, подняв воротник, защищающий от сырого ветра. В руках он держал два бумажных стаканчика с кофе.
Заметив меня, Ильшат оттолкнулся от столба и шагнул навстречу. В свете уличных фонарей проседь на его висках казалась серебряной, а взгляд — еще более глубоким, пронзительным.
— Вы навели обо мне справки, Ильшат Равилевич? — спросила я вместо приветствия, останавливаясь в шаге от него. Я старалась держать голос ровным, но он всё равно предательски дрогнул.
Он не стал отводить глаза, не стал придумывать нелепые оправдания про «случайные совпадения».
— Навел, Милана Юрьевна, — спокойно и обезоруживающе честно ответил он, протягивая мне один из стаканчиков. Пальцы соприкоснулись, и тепло от картона мгновенно передалось коже. Раф с цитрусом. Мой любимый. — Потому что вы так и не позвонили. А я не привык терять то, что мне дорого обходится.
— И что же вам дорого обошлось в моем случае? — я приподняла бровь, пытаясь спрятаться за иронией.
— Мое душевное спокойствие, — Ильшат чуть склонил голову, и на его губах появилась та самая полуулыбка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — С того вечера на кухне вашей подруги я думаю не о плотности бетона, а о женщине, которая умеет останавливать потопы и печь лучший в городе хлеб. Прогуляемся?
В его предложении не было давления. Он не тащил меня в пафосный ресторан, понимая, что после двенадцати часов на ногах у раскаленных печей мне меньше всего хочется соответствовать столичному дресс-коду. Он просто предложил пройтись. И я согласилась.
Мы свернули с шумной Малой Бронной в тихие, узкие переулки старого центра. Под ногами шуршала палая листва, свет старинных фонарей выхватывал из темноты фасады дореволюционных особняков.
Мы шли рядом, плечом к плечу, и между нами не было той звенящей неловкости, которая обычно сопровождает первые встречи. За двадцать лет брака я привыкла, что Андрей всегда шел на полшага впереди, задавая свой ритм, вещая о своих проблемах на стройке, о глупом начальстве и нерадивых рабочих. Моя роль сводилась к тому, чтобы кивать и поддакивать.
Ильшат шел в моем темпе. И он задавал вопросы. Не дежурные фразы из серии «как прошел день», а вопросы, которые вскрывали мою суть.
— Как вы поняли, что тесто перекисает? — спросил он, когда я вкратце рассказала о своем триумфе в цеху. — Савицкий — перфекционист, к нему на работу пробиться сложнее, чем в космос полететь.
— По запаху, — я улыбнулась, вспоминая утренний азарт. — Хлеб живой, Ильшат. Он дышит. Если молочнокислые бактерии начинают преобладать над дрожжами, запах меняется с теплого, орехового на резкий, уксусный. Это химия. Но чтобы её понять, нужно просто любить то, что ты делаешь.
— Любить то, что делаешь... — эхом повторил он, останавливаясь у красивого здания с лепным карнизом и внимательно глядя на меня. — А что вы любили делать до того, как стали технологом? В Москве, до отъезда в Казань.
Этот вопрос застал меня врасплох. Я так давно не вспоминала ту, прежнюю Милану, что мне показалось, будто он спрашивает о совершенно постороннем человеке.
— Я рисовала, — тихо ответила я, глядя на причудливую тень от кованой решетки на асфальте. — Училась в художественном училище. Обожала академический рисунок, архитектурную графику. Я могла часами сидеть вот в таких переулках и переносить на бумагу эркеры, капители, линии старых крыш...
— Почему бросили?
Я пожала плечами. Холодный ветер забрался под воротник плаща.
— Замужество. Переезд в другой город. Потом долгие годы лечения, мы с Андреем очень хотели ребенка, делали ЭКО... Быт съедает искусство, Ильшат. Карандаши сменились кухонными ножами, а ватманы — рецептурными бланками. Я выбрала семью.
— Руки, которые способны чувствовать жизнь в куске теста, не должны забывать кисть, — его голос прозвучал неожиданно глухо.
Мы вышли к небольшому скверу. Ильшат остановился у старой чугунной скамейки. Он расстегнул свое пальто и достал из внутреннего кармана плоский прямоугольный сверток, обернутый в крафтовую бумагу и перевязанный суровой ниткой.
— Что это? — я растерянно посмотрела на его руки.
— Вчера я был в букинистическом магазине на Арбате. Искал материалы для реставрации одного исторического фасада, — он протянул сверток мне. — Увидел это. И почему-то сразу подумал о вас.
Я неуверенно потянула за нитку. Бумага зашуршала, открывая тяжелую, бархатистую на ощупь обложку. Это была не модная безделушка. Не золотые серьги с сапфирами, которыми откупался мой муж за измены.
В моих руках лежал редкий, коллекционный альбом архитектурной графики начала двадцатого века. Роскошное издание с тиснением, пахнущее старой типографской краской и вечностью. На пожелтевших плотных страницах были собраны шедевры тех самых линий, фасадов и эркеров, о которых я только что рассказывала.
К горлу подступил горячий, тугой комок. Глаза предательски защипало. Я провела кончиками пальцев по шероховатой обложке, чувствуя, как трескается, осыпается пылью та самая скорлупа «удобной, приземленной жены», в которой я пряталась два десятилетия. Он угадал. Он заглянул под броню и увидел меня настоящую.
— Ильшат... — я подняла на него блестящие от подступивших слез глаза. — Это невероятно. Я даже не знаю, как вас благодарить. Это слишком ценный подарок.
— Ценно то, что вызывает такие эмоции на вашем лице, Милана, — он сделал полшага ко мне, его взгляд скользнул по моим губам. — Остальное — просто бумага.
Тишину старого переулка разорвал резкий, пронзительный звук. Мой телефон, забытый в кармане плаща, зашелся истеричной трелью рингтона.
Я вздрогнула, вырванная из магии момента. Достала аппарат. На светящемся в темноте экране высветилось имя: «Андрей».
Мой большой палец инстинктивно потянулся к красной кнопке сброса, но Ильшат мягко накрыл мою руку своей.
— Ответьте, — спокойно сказал он. — Иначе он будет звонить всю ночь.
Я сглотнула, чувствуя, как ледяной пот выступает вдоль позвоночника, и нажала кнопку ответа, случайно задев значок громкой связи.
— Ну здравствуй, бизнес-леди недоделанная! — голос бывшего мужа, искаженный плохим динамиком и явной дозой алкоголя, ударил по ушам так громко, что случайный прохожий обернулся.
— Чего тебе нужно, Андрей? — я старалась говорить твердо, но голос дрожал.
— Чего мне нужно?! — рявкнул он с такой яростью, что динамик захрипел. — Я звонил твоей мамаше! Узнал, что ты, оказывается, в Москве устроилась! В элитную пекарню! Что, Милка, возомнила себя великим специалистом? Решила, что сможешь выжить без моих денег?
Я закрыла глаза, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Мне было невыносимо от того, что Ильшат стоит рядом и слышит эту грязь.
— Я прекрасно выживаю, Андрей. Не звони мне больше.
— Да кому ты там нужна, старуха?! — его голос сорвался на визг. — В своем мучном чепчике! Кому нужен твой хлеб? Ты ноль без меня, понимаешь?! Пустое место! Закончатся те копейки, что Любка тебе подкинула, и ты приползешь! На коленях приползешь, будешь проситься полы у нас с Эльмирой мыть, лишь бы с голоду не сдохнуть!
Слова били наотмашь. Метко, в самые больные точки, растаптывая то хрупкое чувство собственного достоинства, которое я по крупицам собирала весь этот день. Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла выдать ни звука. Спазм сковал горло.
И тут произошло то, чего я никак не ожидала.
Ильшат плавно, но абсолютно непререкаемо забрал телефон из моих ослабевших пальцев. Он поднес аппарат к своему лицу. В его движениях не было суеты или злости. Только пугающая, монументальная уверенность хищника, к которому в клетку по глупости забрела дворняга.
— Андрей Викторович, — произнес Ильшат.
Его голос звучал не громко, но в нем был такой слой арктического льда, что у меня по спине пробежал мороз.
На том конце провода мгновенно повисла ватная тишина. Андрей подавился воздухом, явно не ожидая услышать в трубке жены мужской баритон.
— Кто это? — проблеял бывший муж, мгновенно растеряв всю свою пьяную спесь.
— Меня зовут Ильшат Сафин, — чеканя каждый слог, произнес архитектор. И я знала, что любой человек, работающий в строительном бизнесе, знает эту фамилию. — Слушайте меня очень внимательно, потому что повторять я не стану. Если вы еще раз позвоните этой женщине. Если вы еще раз позволите себе подобный тон или хотя бы одно оскорбительное слово в её адрес... ваша карьера прораба закончится завтра утром.
— Вы... вы не имеете права... да я... — попытался было хорохориться Андрей, но Ильшат не дал ему договорить.
— Завтра утром, Андрей Викторович. Вы не найдете работу даже разнорабочим в тундре. Вашу контору разорвут проверками так, что ваша начальница выставит вас на улицу с волчьим билетом.
Ильшат сделал короткую паузу, позволяя смыслу слов дойти до адресата.
— Милана Юрьевна больше не нуждается в ваших подачках, — жестко, как приговор, завершил он. — С этой минуты она находится под моей личной защитой. Забудьте этот номер. Прощайте.
Не дожидаясь ответа, Ильшат сбросил вызов. Быстрым движением пальца он зашел в настройки и в два касания отправил номер Андрея в черный список.
Он протянул телефон обратно мне.
Я смотрела на него снизу вверх, крепко прижимая к груди подаренный альбом. Мои руки больше не дрожали. Ярость Андрея, его попытки меня унизить — всё это внезапно стало таким мелким, жалким и далеким, словно происходило в другой галактике.
Передо мной стоял мужчина, который только что, не повышая голоса, выстроил вокруг меня непробиваемый щит из монолитного бетона. В его глазах не было снисходительной жалости. В них была абсолютная, спокойная мужская поддержка.
Впервые за много лет я почувствовала себя не обслуживающим персоналом, не функцией, а Женщиной. Хрупкой, но защищенной.
— Простите за это, — тихо сказала я, забирая телефон.
— Вам не за что извиняться, Милана, — он мягко коснулся моего плеча. Тепло его ладони проникло даже сквозь плотную ткань плаща. — Токсичный мусор нужно выносить вовремя, иначе он отравляет жизнь.
Я смотрела в эти удивительные, золотисто-карие глаза, так пугающе похожие на глаза моего сына, и чувствовала, как в моей груди распускается что-то новое, сильное и теплое. Мое сердце, так долго запертое в казанской квартире, сделало свой выбор.
Я глубоко вдохнула морозный московский воздух.
— Знаете, Ильшат Равилевич... — я робко улыбнулась. — Я живу недалеко отсюда. На Соколе. И моя мама печет потрясающую шарлотку. Если вы не торопитесь... не хотите выпить чаю? Думаю, моя семья будет рада познакомиться с человеком, который так виртуозно спасает не только от потопов, но и от бывших мужей.
В его глазах вспыхнул такой яркий, откровенный свет, что мне пришлось опустить ресницы.
— С удовольствием, Милана, — ответил он, и мы медленно пошли к его машине.
Я еще не знала, что этот вечерний чай в нашей старой квартире на Соколе станет той точкой невозврата, после которой все тайны прошлого рухнут, погребая под собой наши прежние жизни.
Глава 12
Салон автомобиля Ильшата обволакивал тишиной, отрезая нас от суетливой, промозглой Москвы плотным слоем дорогой шумоизоляции. За тонированными стеклами проносились огни Ленинградского проспекта, а внутри пахло тонкой кожей и тем самым холодным сандалом, который теперь прочно ассоциировался у меня с абсолютной защищенностью.
Я сидела на пассажирском сиденье, прижимая к груди подаренный альбом по искусству, и чувствовала, как медленно, миллиметр за миллиметром, разжимается тугая пружина внутри. Яростный, унизительный звонок Андрея больше не казался катастрофой. Слова бывшего мужа, призванные растоптать меня, разбились о невидимый, но прочный щит, который Ильшат возвел вокруг меня всего парой фраз.
Ильшат вел машину плавно, удерживая руль одной рукой. Мы почти не разговаривали, но это была не та тягостная пауза, которую хочется поскорее заполнить пустой болтовней. Это было уютное, доверительное молчание двух взрослых людей, которым не нужно ничего друг другу доказывать.
Когда массивный черный внедорожник мягко вкатился в узкий, заставленный машинами двор нашей сталинки на Соколе, я на секунду испытала укол нелепого смущения. Контраст между его статусом и облупившейся краской на дверях нашего подъезда был слишком очевиден. Но Ильшат, заглушив мотор, даже не обвел двор оценивающим взглядом. Он вышел, открыл мне дверь и бережно, как величайшую драгоценность, взял из моих рук тяжелый альбом, чтобы мне было удобнее идти.
Мы поднялись на третий этаж. Я провернула ключ в замке, и тяжелая дубовая дверь бесшумно распахнулась, впуская нас в царство Марии Степановны.
Квартира встретила нас густым, умопомрачительным запахом печеных яблок, корицы и крепкого черного чая. Мама вышла в прихожую мгновенно, вытирая руки о льняное кухонное полотенце. На ней была её любимая шаль и строгие очки на цепочке.
— Мам, познакомься, это Ильшат Равилевич, — я повесила плащ на крючок, чувствуя, как предательски горят щеки. — Он... помог мне сегодня. Ильшат Равилевич, это моя мама, Мария Степановна.
Мамин взгляд, острый и сканирующий, как рентгеновский луч, скользнул по фигуре моего спутника. От её внимания не укрылось ничего: ни идеальный крой его пальто, ни уверенная осанка, ни то, с каким уважением он на меня смотрел.
Ильшат сделал шаг вперед и, к моему абсолютному изумлению, мягко взял мамину руку, поднеся её к губам в старомодном, но невероятно искреннем жесте.
— Для меня огромная честь, Мария Степановна, — его низкий, бархатный голос заполнил тесную прихожую. — У вас прекрасный дом. Здесь пахнет настоящим уютом. Таким, к которому хочется возвращаться.
Мамино сердце, обычно недоверчивое к незнакомцам, сдалось без боя за секунду. На её щеках появился легкий румянец, а строгая складка между бровями разгладилась.
— Проходите, пожалуйста, Ильшат Равилевич, — засуетилась она, забирая у него пальто. — Мойте руки, гостиная прямо по коридору. Милочка, а ну-ка марш на кухню, поможешь мне с подносом. Шарлотка только из духовки.
— А Никита? — шепотом спросила я, разуваясь.
— Никита у себя в комнате, — так же тихо ответила мама, кивнув на закрытую дверь в конце коридора. — Надел свои огромные наушники, чертит курсовую. Сказал, чтобы не дергали до ужина, у него там дедлайн какой-то горит. Пусть мальчик занимается, мы и сами гостя приветим.
Она повернулась к Ильшату, который как раз вышел из ванной, закатывая рукава темно-синего джемпера.
— Располагайтесь в гостиной, мы буквально на минутку, — улыбнулась Мария Степановна, увлекая меня за собой на кухню.
Как только дверь за нами прикрылась, мама прижала руки к щекам и округлила глаза.
— Мила! — выдохнула она восторженным полушепотом. — Это же порода! Какая там стройка, какие сантехники, ты что мне рассказывала? У него на лбу написано, что он половиной Москвы владеет. Но главное не это. Главное — как он на тебя смотрит! У меня самой мурашки по спине пробежали.
— Мам, перестань, — я отвернулась к буфету, пытаясь скрыть пылающее лицо, но губы сами растягивались в улыбке.
Впервые за долгие, выматывающие годы я чувствовала себя не придатком к чужой жизни, не брошенной «старой привычкой», а желанной, красивой женщиной. Внимание такого мужчины окрыляло.
Мы достали с верхней полки мамину гордость — старинный сервиз Ломоносовского фарфорового завода. Знаменитая кобальтовая сетка с золотыми вензелями. Я аккуратно расставляла тонкие, почти прозрачные чашки на тяжелом мельхиоровом подносе, пока мама нарезала еще дымящуюся, пышную шарлотку с антоновкой. Внутри меня порхали бабочки. Я предвкушала долгий, теплый вечер. Разговоры об архитектуре, мягкий свет торшера, его смех.
— Всё, неси, — скомандовала мама, водружая в центр подноса пузатый заварочный чайник. — Я сейчас варенье вишневое переложу в розетку и следом приду.
Я подхватила поднос. Металл холодил пальцы, тонкий фарфор едва слышно позвякивал в такт моим шагам.
Я шла по длинному коридору сталинки. Старый паркет привычно скрипел под мягкими домашними тапочками. Из-под приоткрытой двери гостиной падала полоска теплого желтого света. Я улыбалась своим мыслям, на ходу придумывая какую-нибудь легкую, ни к чему не обязывающую шутку, чтобы разрядить обстановку, если Ильшату стало скучно одному.