- -
- 100%
- +
— Именем Российской Федерации…
Голос судьи звучал монотонно, как шум дождя, но для моего оппонента каждое слово было ударом молота. Я стояла, идеально выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой. Никакой улыбки. Никакого триумфа на лице. Только холодная, вежливая сосредоточенность.
Краем глаза я видела, как багровеет лицо Виктора Павловича, адвоката ответчика. Грузный мужчина за пятьдесят, он еще два часа назад пытался фамильярничать со мной в коридоре. Называл «милочкой», намекал, что дела о банкротстве застройщиков — это не для женских плеч, и советовал поберечь нервы.
Теперь его нервы сдавали, а мои были в порядке.
— …исковые требования удовлетворить в полном объеме. Привлечь генерального директора к субсидиарной ответственности…
Это был разгром. Виктор Павлович скомкал бумаги, бросив на меня взгляд, полный ненависти. Я лишь слегка кивнула ему, когда судья закрыл заседание.
— Поздравляю, Василиса Андреевна, — тихо произнес мой помощник, собирая документы в портфель. — Вы его просто уничтожили.
— Я просто выполнила свою работу, Дима, — сухо ответила я, поправляя манжеты белой блузки. — Идем. У меня через час встреча.
Мы вышли из душного зала в прохладный коридор Арбитражного суда Москвы. Стук моих шпилек по мраморному полу эхом отлетал от стен. Этот звук я любила. Звук уверенности. Звук денег. Звук власти.
Десять лет назад я ходила в резиновых сапогах по размытой грунтовке и вздрагивала от каждого окрика. Десять лет назад я была никем. «Нищенкой», «приживалкой», «охотницей».
Сегодня я — Василиса Маркелова, один из самых дорогих специалистов по корпоративным спорам столицы. Мой час стоит столько, сколько мой отец зарабатывал за год тяжелого труда на тракторе.
В лифте я наконец позволила себе выдохнуть. Плечи чуть опустились, маска «железной леди» дала трещину. Я достала телефон. На экране висело сообщение от Дарьи:
«Кирюша занял первое место! Шах и мат в три хода. Весь в мать!»
И фото. Мой сын с грамотой в руках. Улыбка до ушей, вихрастая челка, умные, серьезные глаза.
Сердце кольнуло острой, сладкой иглой. Девять лет. Ему уже девять. Он растет так быстро, а я вижу его урывками — между судами, командировками и поздними совещаниями.
Я провела пальцем по экрану, увеличивая фото. Кирилл был моей копией характером — упрямый, целеустремленный. Но внешне… С каждым годом в его чертах все отчетливее проступал он. Тот, чье имя я запретила себе произносить вслух. Тот же разрез глаз, та же форма подбородка.
Судьба умеет шутить зло. Мой сын — вылитый отец. Человек, который даже не знает о его существовании. И не узнает никогда. Это моя тайна, моя страховка и моя боль.
Лифт дзынькнул, открывая двери на подземную парковку. Я направилась к своему внедорожнику — хищному, черному зверю, который послушно мигнул фарами, приветствуя хозяйку.
Я села за руль, вдохнула запах дорогой кожи и парфюма. Тишина салона обволакивала, отсекая шум мегаполиса. Нужно позвонить Дашке, сказать, чтобы купила Кириллу тот конструктор, о котором он мечтал…
Телефон ожил в руке. На экране высветилось: «Мама».
Я нахмурилась. Мама знала мой график. Она никогда не звонила в разгар рабочего дня, боясь отвлечь «важную дочь» от дел. Внутри шевельнулось дурное предчувствие — липкое, холодное, как осенний туман в нашей деревне.
— Да, мам? — ответила я, заводя мотор.
— Вася… Васенька… — голос матери срывался, она плакала. — Беда у нас, дочка. Ой, беда…
Мои руки крепче сжали руль.
— Успокойся. Что случилось? Папа?
— Папа… — всхлипнула она. — Скорая только уехала. Сердце прихватило. Лежит, белый весь, говорить не может…
— Я выезжаю, — мгновенно отреагировала я, уже прикидывая маршрут. — Что произошло? Говори четко.
Мама сделала глубокий вдох, пытаясь унять рыдания:
— ОМОН приезжал, Вася. В правление колхоза ворвались, всех лицом в пол положили. Петра Ильича… Кулагина… в наручниках вывели, как бандита какого! Говорят, хищения у них там на миллионы.
— Кулагина арестовали? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается волна злорадства.
Председатель колхоза. Царь и бог нашего района. Человек, который десять лет назад швырнул мне в лицо конверт с деньгами и сказал: «Убирайся, подстилка, чтобы духу твоего здесь не было. Моему сыну нужна ровня, а не дочь тракториста».
— Забрали, дочка, — продолжала мама, и в ее голосе зазвучал настоящий страх. — Но это полбеды. Приехал какой-то новый управляющий, из городских. Сказал, колхоз банкрот. Сказал, что паи земельные, наши паи, Вася, которые отец всю жизнь зарабатывал… что они теперь ничего не стоят. Что заберут их за долги банкам. А как же мы жить будем? Отец как услышал, так и упал…
Я заглушила мотор. Тишина в машине стала звенящей.
Земельные паи. Это было все, что у них было. Гектары земли, которые кормили семью, которые родители сдавали в аренду колхозу. Их пенсия, их надежда, их жизнь.
— А что… Максим? — имя далось мне с трудом, будто я выплюнула камень.
— Ох, этот… — голос матери затвердел. — Вернулся он, Вася. Неделю как здесь. Ходит гоголем, на джипе отца разъезжает. Пока старика в автозак пихали, он даже не вышел. Стоял в сторонке, по телефону трещал. Люди говорят, это он все и замутил. Продаст остатки техники, землю с молотка пустит — и поминай как звали. А мы по миру пойдем.
Перед глазами вспыхнула красная пелена.
Максим. Моя первая любовь. Моя первая ошибка. Мальчик-мажор, который клялся в вечной любви под луной, а потом трусливо спрятался за спину папочки и уехал в Лондон, оставив меня разгребать последствия нашей «любви» в одиночку.
Значит, вернулся. И снова за счет других. Только теперь он решил уничтожить не только меня, но и моих родителей.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида.
Оттуда на меня смотрела не заплаканная девчонка с разбитым сердцем. Оттуда смотрела волчица, почуявшая угрозу для своей стаи. Мои губы сжались в тонкую линию.
— Мам, — мой голос прозвучал жестко, как приговор. — Слушай меня внимательно. Никаких бумаг не подписывать. Никому двери не открывать. Дай отцу лекарства и сиди тихо.
— Вася, ты чего удумала? Нам бы адвоката какого… Местный-то, Семеныч, пьет неделю…
— Не нужен вам Семеныч, — отрезала я. — Я приеду.
— Когда?
— Сегодня ночью буду.
Я сбросила вызов и набрала номер управляющего партнера нашей фирмы.
— Андрей? Это Маркелова. Мне нужен отпуск. Срочно. Семейные обстоятельства. Да, дело «СтройИнвеста» я закрыла. Нет, это не обсуждается.
Я бросила телефон на пассажирское сиденье и выжала газ.
Кулагины думают, что они хозяева жизни? Они думают, что могут растоптать простых людей и уехать в закат с чемоданом денег?
Они ошибаются.
Они забыли один простой закон физики, который работает и в жизни. Чем сильнее ты швыряешь бумеранг, тем больнее он бьет, когда возвращается.
Я еду домой.
И я буду защищать свое. А если для этого придется разрушить их гнилую империю до основания — что ж, я сделаю это с удовольствием.
Берегись, Сосновка. Васька возвращается.
Глава 2
Чемодан на кровати лежал с открытым зевом, словно хищник, ожидающий кормления. Я не бросала в него вещи хаотично, как делают женщины в истерике. Нет. Я укладывала их с хирургической точностью, будто патроны в обойму.
Никаких растянутых свитеров. Никаких удобных джинсов «для огорода». Никаких мягких балеток, в которых удобно месить деревенскую грязь.
Я ехала в Сосновку не картошку копать. И уж точно не плакать в подушку в своей старой девичьей спальне с выцветшими обоями.
Белая шелковая блузка — в чехол. Темно-синий брючный костюм, сшитый на заказ в Милане, — аккуратно сверху. Туфли на шпильке, которые стоят как подержанная «Лада» моего соседа дяди Миши, — в отдельный мешок.
Мой гардероб был моими доспехами. В деревне встречают по одежке, а провожают по тому, насколько больно ты умеешь кусать в ответ. Они должны видеть не Ваську, дочь тракториста, а Василису Андреевну Маркелову, женщину, которая может купить их колхоз, не оформляя кредит.
— Ты берешь с собой «Лабутены» в глушь, где асфальт видели только по телевизору? — голос Дарьи вывел меня из транса.
Моя подруга и по совместительству лучшая няня на свете стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Дашка была моим тылом. Единственным человеком, кто знал всю подноготную и видел, как я выла волчицей в подушку девять лет назад в тесной комнате общежития.
— Я беру с собой инструменты влияния, — сухо отозвалась я, застегивая молнию на чемодане. Звук вышел резким, как выстрел.
— Вась, у тебя руки дрожат, — Даша подошла ближе, перехватила мою ладонь. Её пальцы были теплыми, живыми, в отличие от моих — ледяных. — Может, ну его? Наймем кого-нибудь. Денег хватит. Зачем тебе самой в это болото лезть? Там же… он.
Она не назвала имени. В моем доме это имя было под запретом, как грязное ругательство.
— Потому что никто не будет драться за моих родителей так, как я, — я высвободила руку и подошла к зеркалу. Поправила идеально уложенные волосы. — И потому что я хочу посмотреть ему в глаза. Не Максиму. Его отцу. Хочу увидеть, как великий Петр Кулагин будет смотреть на ту, кого называл «нищенкой», когда от меня будет зависеть его судьба.
— Месть — блюдо холодное? — хмыкнула Даша.
— Справедливость, Даш. Только справедливость.
Я развернулась к ней, включая режим «начальник»:
— Слушай внимательно. Я оставила деньги на карте, пин-код ты знаешь. Если кто-то будет звонить на домашний и спрашивать меня — сбрасывай. Если придут странные люди — дверь не открывать, сразу вызывай охрану ЖК. Мой личный номер будет включен, но я могу не ответить сразу.
— Ты говоришь так, будто на войну едешь, а не к маме с папой, — покачала головой подруга.
— Там сейчас одно и то же, — отрезала я. — Где Кирилл?
— У себя. Собирает новый набор, который ты привезла на прошлой неделе. Он слышал, как ты кричала в трубку. Вась… он все понимает. Не ври ему слишком явно.
Я кивнула, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел. Самое сложное было не собраться. Самое сложное было войти в детскую и не рассыпаться на части.
Кирилл сидел на ковре, окруженный деталями сложного конструктора. Девять лет. Всего девять, но в его взгляде уже была та сосредоточенность, которая пугала меня до дрожи. Он не строил по инструкции. Он всегда придумывал что-то свое.
Услышав шаги, сын поднял голову. Темные вихры, упрямая складка между бровей, форма губ…
Господи, за что мне это? Почему природа так жестоко пошутила, скопировав черты предателя и впечатав их в лицо самого любимого существа на свете? Каждый раз, глядя на сына, я видела Максима. Но не того спившегося мажора, которым он, по слухам, стал, а того юного парня, в которого я была влюблена до беспамятства.
— Ты уезжаешь? — спросил Кирилл. Голос у него был спокойный, не детский. Он отложил деталь космического корабля.
Я опустилась рядом с ним на ковер, не заботясь о том, что помну брюки.
— Да, милый. Появилась срочная работа. Очень сложный клиент.
— Это в том месте, где живут бабушка и дедушка? — он смотрел мне прямо в глаза. Пронзительно, умно.
Врать сыну я ненавидела. Но правда была слишком опасной.
— Рядом, — уклончиво ответила я, поправляя ему челку. — Но я не смогу к ним заехать просто так. Там… проблемы с документами. Нужно все уладить.
— Ты обещала, что летом мы поедем к ним, — тихо сказал Кирилл. — Пашка из класса ездил к деду на Волгу. Они рыбу ловили. А я дедушку только по видеосвязи видел. Он болеет? Бабушка плакала по телефону?
Сердце пропустило удар. Он слышал. Уши у этого парня были как локаторы.
— Дедушке просто нездоровится, Кирюш. Старость — она такая. Давление скачет. Я еду помочь им с лекарствами и… с делами.
— Я хочу с тобой, — твердо заявил он. — Я помогу. Я могу читать дедушке вслух. Или просто воды принести. Я взрослый уже, мам.
У меня перехватило горло. Если бы он знал… Если бы он знал, что в той же деревне живет еще один дедушка. Тот, который мог бы научить его не только рыбалке, но и управлению огромным хозяйством. Тот, который имеет власть и деньги. И тот, который десять лет назад сказал, что мой ребенок — это «нагулянный ублюдок», которому не место в их благородном семействе.
— Не в этот раз, герой, — я притянула сына к себе, вдыхая запах его макушки — шампунь, печенье и что-то неуловимо родное. — Там сейчас не до гостей. Обещаю, как только я все решу, мы придумаем что-нибудь насчет поездки. А пока ты остаешься за главного мужчину в доме. Слушайся тетю Дашу.
— Ладно, — вздохнул он, отстраняясь. — Но ты привези мне оттуда… камень.
— Камень? — удивилась я.
— Ну да. Обычный камень с дороги. Хочу посмотреть, какая там земля, где ты выросла.
Я едва сдержала слезы. Камень. Если бы ты знал, сынок, сколько камней бросили в спину твоей матери на той земле.
— Привезу, — пообещала я и быстро встала, пока маска «железной леди» окончательно не сползла. — Я люблю тебя. Будь на связи.
Ночная трасса М-4 была похожа на черную ленту, по которой я скользила в капсуле своего внедорожника. Дождь барабанил по крыше, дворники мерно счищали потоки воды, гипнотизируя.
Москва осталась позади, сияющая огнями, сытая, безопасная. Мой мир. Мир, который я выгрызла зубами у судьбы. Чем дальше я отъезжала от МКАДа, тем гуще становилась тьма. Фонари встречались все реже, дорога становилась хуже. Ямы, заплатки на асфальте — машину трясло, и эта тряска отдавалась в позвоночнике нервным напряжением.
Я включила радио, чтобы заглушить мысли. Тихая мелодия, какой-то поп-рок десятилетней давности.
«…я знаю пароль, я вижу ориентир…»
Рука дернулась выключить, но я замерла. Эта песня. Она играла из открытых окон его машины в тот день.
Воспоминание накрыло меня, как цунами. Не спросив разрешения, не дав подготовиться.
Десять лет назад. Август.
Жара стояла такая, что плавился асфальт, а воздух дрожал над полями. Я шла к дому Кулагиных, сжимая в потной ладошке бумажку из женской консультации. Сердце колотилось где-то в горле. Я была счастлива. Глупая, наивная восемнадцатилетняя дура.
Я думала, Максим обрадуется. Мы же мечтали. Ну, как мечтали… Я мечтала, а он слушал и улыбался той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. Он говорил, что любит. Говорил, что мы уедем в город, что он не хочет быть просто «сыном председателя».
Я подошла к кованым воротам их особняка. Он казался мне дворцом.
Максим вышел на крыльцо не один. С ним был отец. Петр Ильич Кулагин. Хозяин района. Человек-гора, на которого в деревне боялись даже дышать неправильно.
— Максим! — крикнула я, улыбаясь. — Мне нужно поговорить!
Максим дернулся, сделал шаг ко мне, но тяжелая рука отца легла ему на плечо. Пригвоздила к месту.
Петр Ильич спустился по ступенькам. Медленно, тяжело. Он подошел к воротам, но не открыл их. Мы разговаривали через решетку. Как в тюрьме.
— Чего тебе, Маркелова? — спросил он. Не грубо. С брезгливостью. Будто я была навозной мухой, залетевшей в его стерильный кабинет.
— Я… у меня новость, — пролепетала я, чувствуя, как улыбка сползает с лица. — Для Максима.
— Говори. У него от отца секретов нет.
Я посмотрела на Максима. Он стоял на крыльце, метрах в десяти. Красивый, в модной футболке, с ключами от новенькой машины в руках. Он смотрел в сторону. На клумбу с розами. Куда угодно, только не на меня.
— Мы… у нас будет ребенок, — выдохнула я, надеясь, что сейчас он подбежит, обнимет, защитит.
Тишина. Только цикады стрекочут, разрывая барабанные перепонки.
Петр Ильич рассмеялся. Коротко, лающе.
— Ребенок, значит? Быстро ты. Шустрая. Мать твоя тоже шустрая была, все в правление бегала, глазами стреляла.
— Не смейте! — вспыхнула я. — Это ребенок Максима!
— Да неужели? — Кулагин-старший достал из кармана конверт. Белый, толстый. — Слушай сюда, девочка. Мой сын едет учиться в МГИМО. У него блестящее будущее. Дипломатическая карьера, стажировка в Лондоне. Ему нужна ровня. Девушка из приличной семьи, со связями, а не дочь механизатора, которая, кроме коровьих хвостов, ничего в жизни не видела.
Он просунул конверт сквозь прутья решетки. Конверт упал в пыль у моих ног.
— Здесь хватит, чтобы решить твою… проблему. В областной клинике сделают все чисто. А на сдачу купишь себе мозгов. И чтобы духу твоего здесь не было. Если попробуешь вякнуть кому, что нагуляла от моего сына — я твоего отца сотру. Уволю по статье, волчий билет выпишу, сгниет под забором. Ты меня знаешь.
Я не смотрела на деньги. Я смотрела на Максима.
— Макс? — мой голос дрожал. — Макс, почему ты молчишь? Скажи ему! Скажи, что это наш малыш!
Максим наконец поднял голову. В его глазах я увидела не любовь. Не сожаление. Я увидела страх. Животный страх перед отцом и… облегчение. Облегчение от того, что папа решает проблему за него.
Он ничего не сказал. Просто развернулся и зашел в дом, хлопнув тяжелой дубовой дверью.
Этот звук хлопка преследовал меня в кошмарах годами. Звук, с которым захлопнулась моя юность.
Реальность.
Машину тряхнуло на колдобине так, что зубы клацнули. Я вынырнула из воспоминаний, жадно хватая ртом воздух. Руки на руле побелели, ногти впивались в кожаную оплетку.
Я выключила радио. К черту музыку.
Впереди показался указатель: «Сосновка. 2 км».
Темнота здесь была густой, деревенской. Фонари не горели, только редкие окна домов светились желтыми квадратами.
Дорога пошла вверх, на холм. Справа, возвышаясь над остальной деревней, как феодальный замок, стоял особняк Кулагиных.
Я сбавила скорость.
Даже сейчас, когда главу семейства увезли в СИЗО, дом жил полной жизнью. Окна сияли, во дворе горела иллюминация, подсвечивая те самые кованые ворота. Я увидела силуэт дорогого внедорожника у входа.
Максим не экономил электричество. Максим праздновал свободу. Пока его отец спал на нарах, сынок, видимо, допивал запасы элитного алкоголя.
Злость, холодная и расчетливая, затопила меня. Ну что ж, Максик. Пей. Наслаждайся. Твое похмелье будет страшным. Я тебе это гарантирую.
Я проехала мимо особняка, спускаясь в низину, в ту часть деревни, где жили простые смертные. Здесь асфальт заканчивался, переходя в укатанную грунтовку с лужами. Мой «BMW» недовольно заворчал, переваливаясь через ямы.
Вот и наш переулок. Узкий, заросший сиренью. Забор, который отец красил каждый год в синий цвет. Дом, обшитый сайдингом — я присылала деньги на ремонт три года назад.
Я подъехала к воротам и резко ударила по тормозам.
У калитки стояла «Скорая помощь». Старый, дребезжащий «УАЗик» с включенными, но молчащими мигалками. Синий свет пульсировал в темноте, выхватывая кусты смородины, скамейку, покосившийся почтовый ящик.
Сердце ухнуло куда-то в пятки.
— Папа… — прошептала я одними губами.
Я не стала глушить мотор, выскочила из машины, забыв закрыть дверь. Каблуки мгновенно увязли в размокшей земле, но мне было плевать. Я бежала к крыльцу, молясь всем богам, в которых верила и не верила.
Дверь распахнулась, и навстречу мне вышел фельдшер — усталый мужик в мятом халате с чемоданчиком в руке.
— Где он?! — крикнула я, хватая его за рукав. — Что с ним?!
Фельдшер окинул меня взглядом — брючный костюм, безумные глаза, дорогая машина за спиной.
— Тише, дамочка, тише, — проворчал он, стряхивая мою руку. — Живой ваш Маркелов. Купировали приступ.
Я прислонилась к стене дома, чувствуя, как ноги становятся ватными. Живой.
— Инфаркт? — спросила я, стараясь вернуть голос в профессиональный режим.
— Предынфарктное, — фельдшер закурил, не спрашивая разрешения. — Давление под двести шарахнуло. Нервы. Ему покой нужен, а у вас тут… Вся деревня на ушах стоит. То ОМОН, то теперь эти… коллекторы недоделанные.
— Какие коллекторы? — я напряглась.
— Да ходят тут, — он махнул рукой в сторону центра. — Бумаги суют, пугают, что землю отберут. Старики и так на ладан дышат, а тут такое. Ладно, мне ехать надо. Укол я сделал, спать он будет до утра. Матери скажите, чтобы валидол под языком держала.
Он сел в «буханку» и уехал, оставив меня в темноте.
Я выдохнула, стряхнула грязь с туфель (бесполезно) и толкнула входную дверь.
В доме пахло лекарствами — корвалолом, валерьянкой и старым деревенским уютом: печкой, сушеными травами и пирогами. Этот запах детства, смешанный с запахом болезни, ударил в нос, вышибая слезы.
Мама сидела за кухонным столом, сгорбившись, глядя на остывший чайник. Она постарела. Господи, как она постарела за этот год, что мы не виделись. Седые пряди выбились из-под платка, лицо в морщинах, руки, узловатые от работы, теребят край скатерти.
— Мам? — тихо позвала я.
Она вздрогнула, подняла голову. Секунду смотрела на меня непонимающе, а потом ее лицо исказилось, губы задрожали.
— Васенька… Приехала…
Она встала, тяжело опираясь на стол, и я бросилась к ней. Мы обнялись посреди тесной кухни. Она пахла так же, как и десять лет назад — мамой. Самым безопасным местом на земле.
Я почувствовала, как мои плечи намокают от ее слез. Моя броня, мои доспехи из Милана — все это сейчас не имело значения.
— Тише, мамуль, тише, — шептала я, гладя ее по спине. — Я здесь. Я приехала. Все будет хорошо.
— Ничего не будет хорошо, дочка, — всхлипнула она, отстраняясь и вытирая лицо фартуком. — Ты не представляешь, что творится. Они нас уничтожат. Кулагин-то, ирод старый, хоть и воровал, но своих не топил. А сынок его…
Она понизила голос, словно боялась, что нас подслушивают.
— Максим вчера в магазине был. Пьяный, веселый. Кричал, что продаст «Зарю» столичному холдингу, а всех нас — за ворота. Говорил: «Хватит в навозе ковыряться, теперь тут будет элитный коттеджный поселок с полем для гольфа». Полем для гольфа, Вася! На наших паях! На земле, где дед твой пшеницу сеял!
Я усадила ее обратно на стул, налила воды в стакан. Руки у меня больше не дрожали. Внутри разливался холодный, спокойный гнев. Тот самый, который помогал мне выигрывать безнадежные процессы в суде.
Поле для гольфа. Значит, Максим решил сыграть по-крупному. Решил продать родину, чтобы покрыть свои долги. Я была уверена, что долги у него есть — такие, как он, не возвращаются в деревню от хорошей жизни.
— Папа спит? — спросила я.
— Спит, укол подействовал.
— Хорошо. Ложись и ты. Тебе нужны силы.
— А ты? — мама с тревогой посмотрела на меня. — Ты же с дороги, устала. Поешь хоть? Я борщ варила.
— Я не голодна, мам. Мне нужно разобрать вещи и… посмотреть документы.
— Какие документы? Ночь на дворе.
— Документы на паи. Договоры аренды. Все, что есть. Где они лежат? В серванте, в нижней полке?
Мама кивнула.
— Там, в папке синей. Только зачем тебе?
Я подошла к ней, поцеловала в седую макушку.
— Затем, что завтра утром я пойду в правление. И мне нужно знать, чем бить врага.
— Вася, не ходи к нему, — мама схватила меня за руку, глаза ее расширились от страха. — Максим… он изменился. Страшный он стал. Глаза пустые, злые. Он тебя не пожалеет.
Я улыбнулась. Недобро, криво.
— А мне не нужна его жалость, мам. Я не просить иду. Я иду забирать свое.
Оставив маму на кухне, я прошла в зал. Старый сервант скрипнул, открывая свои тайны. Я достала папку с документами, сдула с нее пыль.
За окном шумел дождь, где-то вдалеке выла собака. В доме Кулагиных на горе продолжался пир во время чумы.
Я села за стол, включила настольную лампу и открыла папку.
Ну что, Максим Петрович. Поиграем в гольф? Только мячиком в этой игре будет твоя голова. А клюшка теперь в моих руках.
Я погрузилась в чтение, чувствуя, как усталость отступает перед азартом охотника, который наконец-то увидел цель. До рассвета оставалось несколько часов. Этого хватит, чтобы подготовить первый удар.
Глава 3
Проснулась я от боли в спине. Старый диван в гостиной, на котором я провела не одну бессонную ночь в юности, готовясь к экзаменам, теперь казался пыточной машиной. Пружина впивалась в бок с настойчивостью налогового инспектора.
Я открыла глаза, и на секунду мне показалось, что я снова подросток. Те же выцветшие обои в цветочек, тот же ковер на стене с оленями, те же ходики, тикающие в ритме деревенской жизни — медленно, тягуче. Но потом взгляд упал на угол комнаты. Там, словно инопланетные артефакты в музее краеведения, стояли мои туфли «Маноло Бланик», безнадежно испачканные вчерашней грязью.