- -
- 100%
- +
Водитель, дядя Вася (в нашей деревне каждый второй был Васей, включая меня), всю дорогу пытался выведать, правда ли, что я «того самого Кулагина» в тюрьму сажать приехала. Я отмалчивалась, глядя на мелькающие за окном березы. Сплетни в Сосновке распространялись быстрее, чем вирус гриппа в детском саду.
Мама встретила меня на крыльце, тревожно вглядываясь в лицо.
— Устала? Есть будешь?
— Буду, мам. Слона съем. Только сначала поработаю немного.
Я прошлав свою комнату, бросила на стол папку, которую мне передал Сергей. Тяжелая, кожаная, с тисненым логотипом «Вектор». Даже папка кричала о том, что ее владелец — человек серьезный.
Я поужинала наспех, почти не чувствуя вкуса котлет, и заперлась в комнате.
Настало время узнать, что же накопали ищейки Трифонова.
Я включила настольную лампу, создав уютный круг света, и открыла папку.
Внутри лежали аккуратно подшитые листы. Выписки, справки, отчеты. Никакого хаоса, в отличие от бумаг колхозной бухгалтерии. Здесь работали профессионалы.
— Ну что, Сергей Владимирович, удивите меня, — пробормотала я, беря первый лист.
И он удивил.
Я читала и не верила своим глазам. Это был не просто аудит. Это было полноценное досье на финансовую деятельность Максима Кулагина за последние полгода. Как служба безопасности «Вектора» достала эти данные так быстро? Банковская тайна? Для людей уровня Трифонова, видимо, это понятие условное.
Вот они, переводы на фирмы-однодневки. Те самые «СтройМастер» и «Вектор-М».
Но здесь были детали, которых не было в официальной бухгалтерии.
IP-адреса, с которых осуществлялся вход в банк-клиент.
Геолокация.
Я провела пальцем по строчке.
15 апреля. Перевод трех миллионов рублей на счет ООО «Рога и Копыта» (условно). Вход в систему осуществлен с IP-адреса, зарегистрированного в Москве, провайдер МГТС.
В этот день Петр Ильич лежал в реанимации нашей областной больницы под капельницей. Он физически не мог находиться в Москве.
— Значит, токен был в столице, — прошептала я. — Кто у нас жил в Москве в апреле? Правильно, Максим.
Я перевернула страницу.
Выписка по корпоративной карте колхоза. Эта карта была привязана к расчетному счету и предназначалась для представительских расходов председателя. Бензин, командировки, обеды с партнерами.
Но судя по распечатке, Петр Ильич в свои шестьдесят лет вел жизнь рок-звезды.
10 апреля. Снятие наличных. 150 000 рублей. Банкомат «Сбербанка», Москва, Кутузовский проспект, дом 12.
12 апреля. Оплата счета в ресторане «Турандот». 85 000 рублей.
14 апреля. Покупка в бутике ЦУМа. 200 000 рублей.
20 апреля. Снятие наличных. 300 000 рублей. Банкомат в лобби отеля «Ритц-Карлтон».
Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как губы растягиваются в хищной улыбке.
— Идиот, — сказала я вслух. — Какой же ты сказочный идиот, Максим.
Он даже не пытался скрываться. Он тратил деньги колхоза — деньги, которые его отец зарабатывал горбом, деньги, которые должны были пойти на зарплаты трактористам и дояркам, — на шмотки, рестораны и красивую жизнь. И делал это, пока отец умирал в больнице.
Я представила Петра Ильича. Старого, больного, лежащего на казенной койке, пока его сынок проедает миллионы в «Турандоте».
Это было мерзко. Грязно. Но для меня — это был джекпот.
Мне нужно было одно звено, чтобы замкнуть цепь.
Как карта попала к Максиму?
Петр Ильич — человек старой закалки. Он не доверял банкам, но вынужден был пользоваться картами. Пин-код он наверняка не помнил. Где он его хранил?
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить кабинет председателя десятилетней давности.
Сейф. Огромный, зеленый, стоящий в углу за фикусом. Петр Ильич всегда держал там печать, наличку и… маленькую черную записную книжку. «Склерозник», как он ее называл. Там были телефоны районного начальства, дни рождения внуков (которых он хотел, но не признал) и, скорее всего, пароли.
Если Максим забрал карту, он должен был забрать ее из сейфа.
Но как он его открыл?
Ключи. Ключи от сейфа всегда висели на поясе у Петра Ильича. Или лежали в кармане пиджака.
Когда отца увезли в больницу с инсультом, его вещи… Вещи отдали родственникам. Жене или сыну.
Я схватила телефон. Десять вечера. Поздно. Но адвокат Иванов, этот мальчик для битья, должен быть на связи. Он теперь работает на меня.
Гудки шли долго. Наконец, сонный голос ответил:
— Алло? Василиса Андреевна? Что-то случилось?
— Иванов, проснись и пой. У меня вопрос на миллион. В материалах дела есть протокол обыска в кабинете Кулагина?
— Э-э… да, есть. Следователь изымал документы в день ареста.
— Сейф был открыт или взломан?
— Открыт. Ключи выдал добровольно Максим Петрович. Он сказал, что отец передал ему ключи для ведения дел, пока болеет.
— Отлично, — я почувствовала прилив торжества. — Зафиксируй это. Максим сам признал, что имел доступ к сейфу и ключам в период болезни отца. Это есть в протоколе допроса?
— Да, кажется… Он говорил, что помогал отцу.
— Он помогал себе, Иванов. Он помогал себе грабить кассу. Завтра с утра запроси выписку по движению средств с корпоративной карты. И ходатайствуй о запросе видео с камер банкоматов в Москве по адресам, которые я тебе скину смской.
— Видео? Зачем?
— Затем, что на видео будет не Петр Ильич, а его любящий сын. Это железное алиби для старика и статья для Максима. Все понял?
— Да! Понял! Сделаю!
Я положила трубку.
Пазл сложился. Осталось только получить картинку. Видеозапись, где Максим снимает деньги, станет последним гвоздем в крышку его гроба. И тогда никакой «особый порядок» Петру Ильичу не понадобится. Его оправдают за отсутствием состава преступления. А вот Максиму придется примерить тюремную робу.
Я посмотрела на папку «Вектора».
Сергей Трифонов.
Он знал все это. Его люди нашли это раньше меня. Он мог использовать эту информацию, чтобы шантажировать Максима, заставить его продать колхоз за копейки. Но он отдал папку мне.
Почему?
«Совесть», — сказал он.
В мире большого бизнеса совесть — это атавизм, вроде хвоста. Но Сергей… Он был другим. Или очень хорошо играл роль благородного рыцаря.
Телефон снова ожил. На экране высветилось: «Инвестор».
Я усмехнулась. Легок на помине.
— Изучили папку, Василиса Андреевна? — его голос звучал бодро, без тени сонливости. На заднем фоне играла тихая музыка. Джаз.
— Изучила, Сергей Владимирович. Захватывающий детектив. Спасибо. Вы сэкономили мне неделю работы. И, возможно, спасли моего клиента от тюрьмы.
— Рад слышать. Значит, я не зря напрягал своих ребят. Что скажете? Достаточно для прокуратуры?
— Более чем. Завтра я добавлю к этому видео с камер банкоматов, и у следователя не останется выбора, кроме как переквалифицировать дело.
— Отличный план. Кстати… мое предложение об ужине все еще в силе. В райцентре есть неплохой ресторан «Охотник». Говорят, там подают сносную дичь.
Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Усталая женщина с растрепанными волосами, в домашней футболке.
— Давайте сначала посадим вора, Сергей Владимирович. А потом поужинаем. Не люблю делить шкуру неубитого медведя, даже если подают дичь.
Он рассмеялся. Низкий, бархатный смех, от которого по коже побежали мурашки.
— Принимается. Но я буду настойчив. Спокойной ночи, Василиса.
— Спокойной ночи.
Я отложила телефон.
Сердце билось чуть быстрее, чем нужно. Это плохо. Эмоции мешают работе. Мне нельзя увлекаться. Сергей — союзник, но он все еще мужчина. А мужчины в моей жизни приносили только проблемы.
Я погасила лампу. Комната погрузилась в темноту.
Нужно спать. Завтра будет тяжелый день. Допросы, ходатайства, битва с системой.
Я подошла к окну, чтобы задернуть штору плотнее.
И замерла.
У наших ворот стоял автомобиль.
Не черный седан Сергея.
Огромный, квадратный силуэт «Гелендвагена». В свете фонаря блеснул хром решетки радиатора.
Максим.
Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой.
Что он здесь делает?
Дверь джипа открылась. Максим буквально вывалился наружу. Он едва держался на ногах. В одной руке у него был какой-то веник (цветы?), в другой — бутылка.
Он шагнул к калитке, пошатнулся, схватился за забор.
Пьяный. Вдрызг.
— Васька! — заорал он, и его голос разорвал ночную тишину, как выстрел. Собаки у соседей тут же зашлись лаем. — Васька, выходи! Разговор есть!
Я отпрянула от окна.
Господи, только этого не хватало. Пьяный бывший с претензиями в час ночи.
Мама с папой спали в другой половине дома. Если он их разбудит… Если начнет ломиться…
Максим пнул калитку ногой. Железо лязгнуло.
— Открывай, стерва! Я знаю, что ты не спишь! Я свет видел! Выходи, поговорим по-старому!
Я почувствовала, как страх сменяется холодной, белой яростью.
Он думает, что может прийти сюда, пугать моих родителей, орать под окнами? Он думает, что он все еще хозяин жизни?
Я накинула халат, сунула ноги в тапочки.
Взгляд упал на телефон. Вызвать полицию? Пока они доедут из райцентра, он разнесет забор. Позвонить Сергею? Нет, это мои проблемы. Я не буду прятаться за мужскую спину.
Я вышла в прихожую. Сняла с крючка тяжелую связку ключей.
В углу стояла папина трость — массивная, с набалдашником. Я взяла ее. На всякий случай.
Вышла на крыльцо. Прохладный воздух ударил в лицо.
Максим стоял у калитки, пытаясь открыть щеколду. Цветы (похоже, ободранные с клумбы у правления) валялись в грязи. Бутылку коньяка он прижимал к груди, как младенца.
— Чего тебе? — спросила я громко, не спускаясь со ступенек.
Он поднял голову. Лицо в свете фонаря было опухшим, глаза мутными.
— О! Васька! — он расплылся в пьяной улыбке. — Вышла… А я тут… мириться пришел. Ну чего мы как враги? Десять лет прошло. Давай выпьем? За встречу!
— Уходи, Максим, — сказала я ледяным тоном. — Ты пьян. Проспись, потом поговорим. В суде.
— В суде… — он скривился. — Все ты судами пугаешь. Скучная стала. А раньше веселая была. Помнишь, как мы на сеновале?..
— Заткнись, — оборвала я его. — Уходи по-хорошему. Или я спущу Полкана.
Наш пес, Полкан, старый, но грозный кавказец, уже рычал в будке, чувствуя чужака.
— Да ладно тебе! — Максим дернул калитку, и хлипкий замок поддался. Он ввалился во двор. — Я же с любовью! С цветами! Ну давай, не ломайся. Мы же родные люди. Может, вспомним молодость? Ты же меня любила…
Он шагнул к крыльцу. От него разило перегаром и дорогим одеколоном — тошнотворная смесь.
— Стой там! — я перехватила трость поудобнее. — Еще шаг — и я за себя не ручаюсь.
— Ого! С палкой? — он загоготал. — Любишь пожестче? Это я могу. Иди сюда, моя адвокатесса…
Он полез на ступеньки, протягивая ко мне свои потные руки. В его глазах не было любви. Там была похоть и злоба. Желание унизить, подчинить, доказать, что он все еще сверху.
Я не стала ждать.
Когда его рука потянулась к моему халату, я с размаху ударила тростью по перилам, в сантиметре от его пальцев. Дерево треснуло.
Максим отшатнулся, чуть не упав.
— Ты че, дура?!
— Вон! — рявкнула я так, что у него, кажется, протрезвело в глазах. — Пошел вон с моего двора! У тебя десять секунд, прежде чем я вызову наряд. И поверь, они заберут тебя не в вытрезвитель, а в камеру к папе!
Он смотрел на меня, моргая. В его пьяном мозгу, видимо, происходил сложный процесс осознания. Он увидел не испуганную девочку, а фурию, готовую убивать.
— Ладно, ладно… — пробормотал он, пятясь. — Чего орать-то… Нервная какая. Не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Пожалеешь еще, Маркелова. Приползешь.
Он развернулся, чуть не упав в клумбу, и поплелся к выходу. Поднял с земли бутылку (цветы так и остались валяться), сел в машину.
«Гелендваген» взревел, разрывая шинами гравий, и рванул с места, едва не снеся наш почтовый ящик.
Я стояла на крыльце, сжимая трость, пока красные огни его стоп-сигналов не скрылись за поворотом.
Меня трясло. Не от страха. От омерзения.
Этот человек был отцом моего сына.
Господи, какое счастье, что он об этом не знает.
Я вернулась в дом, заперла дверь на все замки.
Завтра.
Завтра я уничтожу его. Теперь это не просто работа. Это санитарная зачистка. Я вырежу эту опухоль из жизни моей семьи и из жизни этого колхоза.
Максим Кулагин, твое время истекло.
Глава 13
Остаток ночи прошел в каком-то липком тумане. Я так и не сомкнула глаз. Сидела на кухне, глядя, как медленно сереет небо за окном, и прислушивалась к каждому шороху. Мне казалось, что «Гелендваген» может вернуться в любую минуту. Что Максим, подогретый алкоголем и обидой, решит взять реванш за свой позорный побег.
Полкан, наш старый пес, тоже не спал. Он ворочался в будке, время от времени издавая глухое рычание, словно чувствовал, что угроза не ушла, а просто затаилась.
Родители тоже не спали. Я слышала, как отец ворочается в спальне, как скрипит кровать, как мама тихо шепчет ему что-то успокаивающее.
Я чувствовала вину. Вину за то, что привезла эту войну в их дом. За то, что их старость, которая должна была быть тихой и спокойной, превратилась в линию фронта.
Когда солнце наконец взошло, залив кухню холодным утренним светом, я встала и вылила в раковину остатки остывшего кофе. Хватит рефлексировать. Страх — плохой советчик. Злость — гораздо лучше.
— Доброе утро, — на кухню вошла мама. Глаза красные, лицо осунувшееся.
— Доброе, мам. Как папа?
— Давление сбили. Лежит. Вася… — она подошла ко мне и взяла за руку. — Может, уедешь? Он ведь не отстанет. Он больной на всю голову, этот Максим.
— Не уеду, — твердо сказала я. — Если я уеду, он сожрет вас. И колхоз. И вообще, с какой стати я должна бежать? Это мой дом.
Я быстро умылась, наложила легкий макияж, чтобы скрыть следы бессонной ночи, и оделась. Сегодня мой «доспех» был чуть проще — темно-синие джинсы и белая рубашка. Но туфли остались те же. Шпильки — это мое оружие.
— Я в суд, — бросила я маме. — Подам ходатайства. Потом заеду в полицию, напишу заявление о ночном визите. Пусть участковый будет в курсе.
— Будь осторожна, дочка.
— Не волнуйся. Днем он не сунется. Вампиры боятся солнечного света.
Я вызвала такси (мой BMW все еще томился в сервисе) и поехала в райцентр.
День обещал быть жарким. И в прямом, и в переносном смысле.
В суде меня уже знали. Секретарша, принимавшая документы, смотрела на меня с благоговейным ужасом. Слухи о том, как столичная адвокатесса «умыла» Кулагину-старшую у магазина, уже разлетелись по району.
Я подала ходатайство о назначении почерковедческой экспертизы и запрос на истребование видеозаписей из банков.
Все шло по плану. Механизм правосудия, скрипучий и неповоротливый, начал вращаться.
На выходе я столкнулась с Ивановым. Бывший адвокат Петра Ильича выглядел так, словно не спал неделю.
— Василиса Андреевна! — он кинулся ко мне, как к родной. — Я все передал! Следователь в шоке, конечно, но бумаги принял. Только…
— Что «только»? — я остановилась, надевая солнечные очки.
— Он сказал, что на него давят. Сверху. Звонили из области. Кто-то очень хочет, чтобы дело закрыли быстро и тихо.
Я усмехнулась.
— Максимка суетится. Пытается задействовать папины связи. Не переживай, Иванов. Связи работают, пока есть деньги. А у Максима с этим скоро будут большие проблемы.
Я оставила перепуганного коллегу переваривать информацию и поехала домой.
Нужно было отдохнуть перед следующим раундом.
Такси высадило меня у ворот около часа дня. Солнце палило немилосердно.
Я расплатилась с водителем и уже собиралась войти во двор, когда увидела его.
Черный «Гелендваген» снова стоял у нашего забора.
Только на этот раз не поперек дороги, как ночью, а аккуратно припаркованный в тени старой липы.
Я замерла, сжимая ручку сумки. Внутри все сжалось. Опять?
Но дверь машины открылась, и оттуда вышел Максим.
Трезвый. Выбритый. В свежей рубашке поло и джинсах.
И с огромным букетом красных роз.
Я моргнула. Это что еще за цирк?
Вчера он ломился в дверь с перекошенным лицом, обещая уничтожить меня. А сегодня стоит с цветами, как первоклассник на линейке?
— Вася! — он улыбнулся. Широко, белозубо, той самой улыбкой, от которой десять лет назад у меня подкашивались колени. — Привет. А я тебя жду.
Я медленно подошла к калитке, но не стала ее открывать. Забор был невысоким, мы видели друг друга прекрасно.
— Чего тебе, Максим? — спросила я устало. — Ночного концерта было мало? Решил дневное представление устроить?
— Вась, ну прости, — он сделал виноватое лицо, опустив глаза на букет. — Перебрал вчера. Нервы, сам понимаешь. Отец в тюрьме, бизнес горит… Сорвался. Я не хотел тебя пугать. Правда.
Он протянул букет через забор. Розы были шикарные, голландские, на длинных стеблях. Пахли они одуряюще сладко, перебивая запах пыли.
— Возьми. В знак примирения.
Я смотрела на цветы и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
Это было так… типично. Так по-кулагински. Сначала ударить, унизить, растоптать, а потом купить прощение дорогим подарком. Он думал, что все в этом мире работает по этой схеме. Что меня можно купить веником роз, пусть и дорогим.
— Убери, — сказала я холодно. — У меня аллергия. На дешевые спектакли.
Максим не убрал цветы. Наоборот, он придвинулся ближе к забору, заглядывая мне в глаза.
— Ну чего ты такая колючая? Вась, давай поговорим нормально. Без адвокатов, без судов. Мы же не чужие люди.
— Мы чужие, Максим. Мы стали чужими десять лет назад, когда ты спрятался за папину спину.
— Да брось ты! — он махнул рукой, отчего розы качнулись. — Молодые были, глупые. Я испугался, да. Признаю. Но сейчас-то мы взрослые. Я смотрю на тебя и думаю: какая же ты стала… шикарная. Правда. Москва тебе на пользу пошла. Ты там, наверное, всех мужиков с ума сводишь?
Он понизил голос до интимного шепота.
— Признайся, ты ведь скучала. Поэтому приехала. Не ради паев этих дурацких, а ради меня. Хотела увидеть, какой я стал. Ну вот он я. Смотри.
Меня передернуло от омерзения. Какая же у него в голове каша. Какой эгоцентризм. Он искренне верил, что весь мир вертится вокруг его персоны. Что я, успешный адвокат, бросила все дела и примчалась в эту дыру только ради того, чтобы посмотреть на его пьяную физиономию.
— Ты болен, Максим, — сказала я спокойно. — У тебя мания величия. Лечись.
— Да ладно тебе ломаться! — он вдруг протянул руку через забор и попытался схватить меня за плечо. — Я же вижу, как ты на меня смотришь. Глаза-то горят. Помнишь, как нам было хорошо? На сеновале, у речки… Ты же стонала подо мной так, что вся деревня слышала.
Его пальцы коснулись моей руки. Ладонь была влажной, горячей.
Меня словно током ударило. Грязным, липким током.
Воспоминания, которые я прятала в самый дальний ящик памяти, вдруг всплыли. Его руки на моем теле. Его шепот. Его запах.
Тогда это казалось любовью. Сейчас это казалось насилием над моей памятью.
Я отшатнулась, с силой ударив по его руке своей сумкой.
— Не трогай меня! — закричала я, не сдерживаясь. — Никогда не смей меня трогать!
Максим отдернул руку. Букет выпал из его пальцев и упал в пыль у забора. Красные лепестки рассыпались, как капли крови.
Маска влюбленного Ромео слетела с него мгновенно. Лицо исказилось, губы скривились в злой ухмылке.
— Ишь ты, недотрога, — процедил он. — Забыла, кто тебя девственности лишил? Кто тебя женщиной сделал? Думаешь, костюмчик надела и королевой стала? Да ты как была колхозницей, так и осталась.
— Убирайся, — я шагнула к калитке, проверяя засов. — Мой ответ — в повестке к следователю. Тебя вызовут завтра. Готовься отвечать на вопросы про апрельские переводы и банкоматы в Москве.
При упоминании банкоматов он побледнел.
— Ты… ты что, накопала?
— Я накопала достаточно, чтобы ты сел рядом с папой. А может, и вместо него.
Максим посмотрел на меня с ненавистью. Чистой, незамутненной ненавистью загнанной крысы.
— Ты пожалеешь, Маркелова, — прошипел он. — Я тебе устрою. Ты у меня кровью умоешься. Я знаю, как тебе больно сделать.
— Попробуй, — я вздернула подбородок. — Только учти: я не одна. И за мной не только закон, но и люди, которых ты кинул. Сергей Трифонов, например, очень интересуется твоими художествами с подписями.
Имя Трифонова подействовало на него как удар под дых. Он знал, что с инвестором шутки плохи.
— Сука… — выдохнул он. — Спелись, значит? Легла под москвича? Ну-ну. Посмотрим, кто кого.
Он развернулся, наступив ботинком на розы, и пошел к машине.
— Жди гостей, Вася! — крикнул он, садясь за руль. — Скоро к тебе придут!
Двигатель взревел, и черный джип сорвался с места, подняв облако пыли.
Я осталась стоять у калитки, глядя на растоптанные цветы.
Красные розы в серой пыли. Символ нашей «любви». Символ его попытки купить меня.
Меня трясло. Руки дрожали так, что я с трудом открыла замок калитки.
Мне нужно было в душ. Смыть с себя его взгляд, его прикосновение, его запах.
Я зашла в дом, прислонилась спиной к двери и сползла на пол.
Господи, как же я его ненавижу.
И как же я боюсь.
Не за себя. За Кирилла.
«Я знаю, как тебе больно сделать».
Что он имел в виду? Он знает про сына? Или это просто пустая угроза?
Телефон в сумке зазвонил.
Я вздрогнула, выхватила его.
На экране фото улыбающегося мальчика с шахматной фигурой в руке.
Кирилл.
Сердце ухнуло вниз.
Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить голос.
— Да, сынок? Привет.
— Мам… — голос ребенка дрожал. Он плакал.
Мир вокруг меня остановился.
— Что случилось? Кирюша, ты где? Что с тобой?
— Мам, мне страшно… Тут дядя какой-то приходил…
У меня потемнело в глазах.
Максим? Неужели он добрался до Москвы? Но как? Он же только что был здесь!
— Какой дядя? Где ты? Ты с няней?
— Да, тетя Даша его прогнала… Но он в дверь звонил, кричал, что ты ему денег должна… Мам, забери меня! Я хочу к тебе! Я не хочу здесь быть!
Коллекторы.
Это были коллекторы Максима. Он дал им мой адрес? Или они сами нашли, пробив связи?
— Тише, маленький, тише, — зашептала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Никто тебя не тронет. Тетя Даша дверь закрыла?
— Да…
— Никому не открывайте. Я скоро буду. Я все решу. Я заберу тебя, слышишь?
Я отключилась, прижимая телефон к груди.
Максим перешел черту. Он натравил своих кредиторов на меня. На моего ребенка.
Я должна ехать. Прямо сейчас.
Но если я уеду, родители останутся одни.
Я металась по прихожей, не зная, что делать.
Разорваться? Клонироваться?
В этот момент телефон снова пискнул. СМС.
Не от Кирилла. От Сергея.
«Василиса, мне нужно с вами поговорить. Это не по телефону. Я заеду через час. И да… я знаю про коллекторов. Не волнуйтесь, мои люди уже там. Ваш сын в безопасности».
Я уставилась на экран.
Он знает.
Он послал охрану к моему сыну.
Он защищает моего ребенка.
Я медленно опустилась на пол.
Сергей Трифонов. Человек-загадка. Человек-скала.
Он знал про сына.
Но знал ли он, чей это сын?
И что он попросит взамен за свою защиту?
Через час я узнаю.
А пока… пока я просто сидела на полу и плакала, сжимая в руке телефон, как спасательный круг.
Война перестала быть просто юридической. Она стала личной.
И теперь пленных брать никто не будет.
Глава 14
Я сидела на ступеньках крыльца, обхватив колени руками, и смотрела на калитку. Телефон я сжимала так, что корпус нагрелся и стал влажным от пота.
Прошел час с момента звонка Сергея. Шестьдесят минут, которые тянулись как бесконечная пытка.
В доме было тихо. Мама, накапав себе корвалола, прилегла в гостиной. Папа сидел рядом с ней, держа ее за руку. Они оба были напуганы. Не за себя — за внука. За Кирилла, который был далеко, в Москве, и до которого дотянулись грязные руки Максима.