- -
- 100%
- +
Боль не была чувством. Она стала моим новым телом, плотным и осязаемым, как панцирь, который врос в кожу и ломал кости при каждом движении. Сначала я услышала свой пульс — тяжелый, липкий ритм, отдававшийся в висках глухими ударами кувалды по мокрому бетону. Потом пришел холод. Он просачивался сквозь поры, вымораживал остатки тепла в животе, заставлял пальцы на руках превращаться в ледяные крошечные палочки, которые я не могла даже согнуть.
Я попыталась вздохнуть, и мир внутри меня взорвался тысячью острых игл. Каждое ребро отозвалось сухим, протестующим хрустом. Легкие казались наполненными не воздухом, а битым стеклом — мелким, раскаленным, жадным до моей крови. Я захлебнулась тихим, надрывным звуком, который даже не был стоном. Это был хрип существа, которое еще не поняло, что оно всё еще живо.
Глаза открылись не сразу. Веки словно склеили густым дегтем. Когда мне наконец удалось разомкнуть их, зрение подвело: всё плыло, двоилось, закручивалось в серый, грязный водоворот.
Я лежала на чем-то жестком. Спина чувствовала каждую неровность досок, прикрытых тонким, колючим слоем старой шерсти. Над головой проплывали темные пятна — массивные балки, закопченные временем и дымом. Пахло странно. Этот запах был густым, как патока, и обволакивал меня, пробиваясь даже сквозь вонь засохшей крови и сырости. Сосновая смола. Горькая, терпкая, первобытная. И еще — запах старой овчины и сухих трав, от которых чесалось в носу.
— Живая, значит, — раздался голос.
Он не был ласковым. Низкий, рокочущий, похожий на звук оползня в горах, этот голос заставил меня вздрогнуть. И эта судорога отозвалась такой вспышкой боли в затылке, что небо перед глазами почернело.
Я замерла, вцепившись пальцами в край колючего одеяла. Повернула голову — медленно, на миллиметр в секунду. В углу, у печи, где плясали тусклые, оранжевые тени, сидел человек. Сначала мне показалось, что это часть самой хижины, какой-то оживший пень или глыба камня. Огромный. Плечи такие широкие, что они, казалось, подпирали низкий потолок. Копна темных, спутанных волос, в которых застряли щепки и сосновые иглы.
Он поднялся, и я инстинктивно вжалась в матрас. Страх был единственным, что я вспомнила. Он пришел из темноты, из того провала, где скрывалось моё прошлое. Мужчина. Опасность. Удар.
Моё тело помнило это лучше, чем мой разум. Оно сжалось в комок, игнорируя сломанные ребра. Я хотела закричать, спросить, кто он и что собирается со мной сделать, но горло было сожжено. Вместо слов из меня вырвался лишь жалкий, свистящий выдох.
Он подошел ближе. Шаги его были тяжелыми, но удивительно тихими для такого массива плоти. В неверном свете огня я увидела его лицо. Суровое, словно вытесанное топором из мореного дуба. Глубокие борозды у рта, тяжелая челюсть, заросшая густой щетиной. Но страшнее всего был его взгляд. Один глаз, темный и пронзительный, смотрел на меня с какой-то усталой брезгливостью. Второй был скрыт длинной косой челкой, под которой угадывался рваный, белый шрам, уходящий глубоко под волосы.
Палач. Эта мысль обожгла меня холодом. Он пришел закончить то, что начали те, другие.
Мужчина остановился в шаге от топчана. Я видела его руки — огромные ладони с заскорузлыми мозолями, пальцы, испачканные чем-то черным. Он протянул одну из них к моему лицу. Я зажмурилась так сильно, что задрожали челюсти. Ждала удара. Ждала боли, которая оборвет этот затянувшийся кошмар.
Но вместо удара я почувствовала лишь мимолетное касание. Его пальцы, горячие и шершавые, как кора дерева, на мгновение прижались к моему лбу.
— Лихорадка спала, — бросил он.
Он отошел к столу, на котором стояла тусклая лампа и какие-то плошки. Я заставила себя дышать. Мелко, осторожно. Каждый вдох — победа. Мой разум лихорадочно цеплялся за детали, пытаясь выстроить хоть какую-то логическую цепочку. Где я? Кто этот человек? И, самое главное... кто я?
Я попыталась произнести свое имя. Внутри возникла пустота. Огромная, гулкая комната без дверей и окон. Я искала в ней хоть что-то: лицо матери, номер телефона, название улицы, цвет своих стен. Ничего. Только черная, вязкая тишина. Паника накрыла меня горячей волной, вышибая остатки сил. Я не знала, сколько мне лет, замужем ли я, есть ли у меня дети. Я была никем. Просто куском изломанного мяса в чужой лесной хижине.
Мужчина вернулся. В руках у него была тяжелая кружка, от которой шел пар. Пахло горько, какими-то кореньями и болотом.
— Пей, — он сел на край топчана, и доски под его весом предупреждающе заскрипели.
Я покачала головой, плотнее сжав губы.
— Пей, говорю. Ты три дня в бреду выла. Если хочешь подохнуть — ползи обратно в овраг, я мешать не стану. А если нет — глотай.
Он просунул свою огромную ладонь мне под затылок. Я вскрикнула от боли — шея словно была сделана из раскаленного металла. Он не обратил на мой крик никакого внимания. Приподнял мою голову, удерживая её так же уверенно и жестко, как удерживают бревно. Прижал край кружки к моим губам.
Жидкость оказалась обжигающей и невыносимо горькой. Я поперхнулась, капли потекли по подбородку, пачкая и без того грязную рубашку. Но он не отстранился.
— Пей.
Я сделала один глоток, второй. В животе медленно начал разгораться огонек. Горло смягчилось. Я посмотрела на него в упор, пытаясь найти в его единственном глазу хоть каплю сочувствия. Но там была только глухая, беспросветная усталость человека, который привык быть один.
— Где я? — мой голос напомнил мне шелест сухой травы под ногами.
— В лесу. На кордоне, — он убрал руку, и моя голова упала обратно на жесткий валик. — Можешь называть это место «краем света». Сюда городские не забредают.
— Вы... вы спасли меня?
Он усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Уголок его губ едва заметно дернулся вверх, обнажая крепкие зубы.
— Я тебя нашел. Это разные вещи. Ты лежала в овраге, на самой границе моего участка. Весь склон собой перепахала, пока ползла. Думал, зверь какой раненый, хотел пристрелить, чтоб не мучился. А оказалась ты.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнула яркая картинка: свет фар, ослепляющий, режущий. Чей-то смех. Мужской. Холодный, уверенный в своей безнаказанности. И удар. Не по телу — по душе. Ощущение полного, абсолютного предательства. Но стоило мне попытаться разглядеть лицо, как картинка рассыпалась, оставив лишь пепел в памяти.
— Как... как меня зовут? — я посмотрела на него, надеясь на чудо.
Мужчина встал и подошел к окну, затянутому мутной полиэтиленовой пленкой вместо стекла. За окном была глухая, непроглядная ночь. Только верхушки сосен иногда качались под порывами ветра, царапая небо.
— Почем мне знать? Документов при тебе не было. Платье твое — в клочья, только на тряпки сгодилось. Кольцо на пальце было, дорогое. Я его снял, в шкатулку положил. И кулон.
Он полез в карман своей тяжелой куртки из грубого сукна и вытащил что-то маленькое. На его огромной ладони лежал золотой кулон — изящная, тонкой работы буква «М», усыпанная крошечными камнями. Они тускло блеснули в свете огня.
— М... — прошептала я. — Мария? Марина? Марта?
Имя не отзывалось в сердце. Оно было просто звуком.
— Будешь Машей, — отрезал он, убирая кулон обратно. — Мне так проще. Именем больше, именем меньше. Здесь всё равно только деревья да волки.
— А вы? Как зовут вас?
Он обернулся. Его единственный глаз сузился.
— Захар. И это всё, что тебе нужно знать. Завтра попробуешь встать. Ненавижу, когда в моем доме пахнет болезнью. И помолчи.Побереги горло,завтра оно опухнет и ты ничего не сможешь сказать.
Он подошел к двери — массивной, сбитой из толстых плах. Снаружи послышался скрежет тяжелого засова. Захар вышел, оставив меня одну в полумраке.
Я лежала, прислушиваясь к звукам. В печи потрескивали дрова. Где-то под полом скреблась мышь. Ветер бился в пленку на окне, издавая противный, хлопающий звук. Я была жива. Но эта жизнь казалась мне чужой, украденной у кого-то другого.
Я Мария. Маша. Женщина без лица и без прошлого.
Я попыталась вспомнить хоть что-то еще. Тепло чьих-то рук? Запах парфюма? Вкус вина? Но в ответ была лишь тишина и запах сосновой смолы, который теперь навсегда станет для меня запахом моего пробуждения в аду.
Кто-то хотел, чтобы я умерла. Кто-то очень близкий, раз я чувствовала этот тошнотворный привкус предательства на губах. Но я выжила. Захар нашел меня. Дикарь с лицом разбойника и руками, которые умеют быть бережными, когда не хотят этого показывать.
Я закрыла глаза, и боль, притупленная горьким отваром, медленно утянула меня обратно в серое забытье. Последним, что я услышала, был далекий, заунывный вой волка где-то в самой чаще леса. И мне показалось, что я знаю этот голос. Он звучал так же, как моя собственная душа.
Проснулась я от того, что в хижине стало невыносимо жарко. Печь была натоплена так, что воздух казался густым и плотным. Я открыла глаза и увидела Захара. Он стоял спиной ко мне, сбросив куртку и оставшись в одной серой, застиранной майке.
Его спина была картой сражений. Шрамы переплетали мышцы, вздувающиеся при каждом движении. Он что-то строгал ножом, и тонкие, пахучие стружки летели на пол.
— Проснулась? — спросил он, не оборачиваясь. У него была странная способность чувствовать моё состояние без слов. — Ешь.
На табурете рядом с топчаном стояла миска с чем-то серым и горячим. Овсянка. Без сахара, без масла, без единого намека на вкус. Но когда я поднесла первую ложку к губам, мне показалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовала. Еда давала силу. А сила была мне нужна, чтобы понять, как выбраться из этой клетки.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Захар наконец повернулся. Он вытер нож об штанину и подошел ближе. Его взгляд скользнул по моему лицу, по бинтам, пропитавшимся чем-то желтоватым на плече.
— Спасибо в лесу не едят, Маша, — буркнул он. — Окрепнешь — отработаешь. У меня дел по горло, а руки всего две.
Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь — все мои страхи, всю мою пустоту. И на мгновение мне показалось, что в этом суровом мужчине скрыто не меньше боли, чем во мне. Только он свою запер под замок давным-давно, а моя еще кровоточила, не давая дышать.
Я смотрела на него, на его грубые руки, на шрам на лице, и внутри ворохнулось странное, неуместное чувство. Не страх. Нет. Это было узнавание. Как будто мы оба были обломками одного кораблекрушения, выброшенными на этот дикий берег.
Я еще не знала, что Захар — это не просто мой спаситель. Что он — человек, чью жизнь разрушили те же люди, что выкинули меня в овраг. Мы были связаны задолго до того, как его ладонь коснулась моего лба.
Но сейчас была только боль, запах сосновой смолы и длинная, бесконечная дорога к самой себе.
Я Мария. И я начинаю свою вторую жизнь. На пепелище первой.
Снаружи снова заскрежетал засов — Захар ушел на улицу, оставив меня наедине с моими призраками. Я посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, сломанные ногти, следы от веревок на запястьях. Кто я?
Ответа не было. Только шум ветра в соснах. И тишина, которая больше не казалась пустой. Она была наполнена ожиданием.
Вечер опустился на хижину внезапно, словно кто-то просто выключил свет. Захар вернулся, принеся с собой запах холода и сырого дерева. Он молча прошел к печи, бросил туда несколько поленьев и сел на пол, привалившись спиной к стене.
Я наблюдала за ним из своего угла. Он казался частью этого интерьера — такой же грубый, прочный и надежный. Он не пытался со мной заговорить, не задавал вопросов. И я была ему за это благодарна. В моей голове и так было слишком много вопросов, на которые у меня не было ответов.
Я ощупала кулон через одеяло — Захар оставил его на столе, и я смогла дотянуться до него, когда он не видел. Буква «М». Холодный металл жег кожу.
— Захар... — позвала я тихо.
— М? — он даже не повернул головы.
— Почему вы живете здесь один?
Он долго не отвечал. Я уже подумала, что он проигнорирует мой вопрос, как делал это раньше. Но потом он заговорил — тихо, почти шепотом.
— Потому что люди — это волки, Маша. Только волки честнее. Они не улыбаются тебе в лицо, когда точат нож за спиной.
В его голосе было столько горечи, что мне стало физически больно. Я поняла: его изгнание было добровольным. Он ушел сюда не от хорошей жизни. Его вытравили, выжгли из мира людей, оставив лишь этот кусок леса и ненависть к «городским».
Я хотела сказать, что я не такая. Что я, наверное, была доброй и хорошей. Но я не знала этого наверняка. Может быть, я заслужила этот овраг? Может быть, те, кто меня бил, были правы?
Эта мысль напугала меня больше всего.
— Спи, — сказал Захар, вставая. — Завтра будет тяжелый день. Начнем учиться ходить заново.
Он подошел к моей кровати, поправил одеяло — движение было резким, почти грубым, но в нем не было злости. Он просто не умел по-другому.
Я закрыла глаза, чувствуя, как сон снова затягивает меня в свои сети. Запах сосновой смолы стал тише, уступая место запаху горящего дерева.
Я не знала, что ждет меня завтра. Не знала, кто придет за мной из той, прошлой жизни. Но здесь, в этой хижине, под охраной угрюмого великана, я впервые за долгое время почувствовала, что я не одна.
И это было начало. Самое трудное, самое больное, но — начало.
Глава 2(Захар)
(от лица Захара)
Лес не умеет прощать, он умеет только переваривать. Я выучил это правило пять лет назад, когда сменил итальянские костюмы на брезентовую куртку, а запах дорогого одеколона — на вонь дегтя и застоявшегося пота. Здесь всё честно: если ты слаб, ты становишься удобрением. Если ты глуп, ты замерзаешь в первую же ночь.
Я стоял на крыльце, впитывая предрассветный холод, который щипал кожу не хуже старой бритвы. Туман висел между соснами густыми серыми клочьями, скрывая овраг, где три дня назад я нашел свою главную проблему. Из открытой двери хижины за моей спиной тянуло не лесом. Оттуда доносился чужеродный, приторный дух — смесь йода, лихорадочного пота и едва уловимого, въедливого аромата дорогого французского парфюма. Запах города. Запах предательства и гнили, упакованной в красивую обертку.
Я затянулся самокруткой. Дым заполнил легкие, привычно обжигая, и я на мгновение закрыл единственный глаз. Левый, тот, что видел мир лишь как размытое пятно сквозь шрамы, зудел. К непогоде. Или к беде. Хотя какая разница — в моей жизни это давно одно и то же.
Три дня назад всё было иначе. Я обходил периметр своего участка — того самого куска земли, который эти лощеные столичные твари пытались выгрызть у меня судебными исками и угрозами вот уже полгода. Для них это были просто гектары под застройку, «инвестиционный проект». Для меня — последний рубеж. Окоп, из которого я не собирался выходить живым.
Я шел вдоль кромки оврага, когда заметил борозду на сыром мху. Глубокую, рваную, словно кто-то волочил тяжелый мешок. Первая мысль была короткой: подранок. Какой-нибудь горе-охотник из заезжих мажоров пальнул в лося и бросил доходить. Рука привычно легла на рукоять ножа на поясе. Я не люблю, когда звери мучаются по вине идиотов.
Но внизу, на самом дне, среди мокрой прелой листвы и колючего кустарника, лежала она.
С высоты она казалась кучей грязного тряпья. Белый шелк платья — или что там на ней было — превратился в серые лохмотья. Одна туфля на нелепо тонком каблуке застряла в корнях выше по склону, вторая исчезла. Она не двигалась.
Я спустился, проклиная всё на свете. Когда перевернул её на спину, даже у меня, видевшего за свою жизнь немало дерьма, перехватило дыхание. Лицо превратилось в сплошную гематому. Кто-то работал методично, профессионально, с холодным расчетом. Не просто избили — ломали. Как архитектор, я видел здесь катастрофическое нарушение конструкции. Ребра вдавлены внутрь, как рухнувшие перекрытия. Лицо — фасад после прямого попадания снаряда.
Она должна была быть мертвой. По всем законам сопромата, человеческое тело не выдерживает таких нагрузок. Но когда я прикоснулся к её шее, под пальцами — грубыми, мозолистыми, забывшими прикосновение женской кожи — едва заметно, словно испуганная птица, дернулась жилка.
Я стоял над ней минут пять. В голове щелкал счетчик. Оставить здесь? К утру лисы обглодают всё, что осталось от её «высокого статуса», и проблема решится сама собой. Вызвать «скорую»? Это значило пустить на мою землю полицию, протоколы, вопросы. Это значило открыть ворота крепости, которую я строил годами.
— Проклятье, — выдохнул я тогда в пустоту леса.
Я поднял её. Она была легкой, почти невесомой, как пустой каркас здания, из которого вынесли всё содержимое. Пока тащил её вверх по склону, её голова безвольно моталась у меня на плече, а пальцы — тонкие, с остатками дорогого маникюра, теперь изломанные и покрытые грязью — цеплялись за мою куртку в предсмертных судорогах.
Три дня я вливал в неё отвары, от которых воротило бы и здорового мужика. Менял бинты, стараясь не смотреть на то, что скрывалось под ними. Не из деликатности — из брезгливости. Она была напоминанием о мире, который я вычеркнул. О мире, где тебя могут выкинуть в овраг, как сломанную игрушку, едва ты перестанешь приносить прибыль или удовольствие.
В бреду она не звала на помощь. Она шептала имена, которые кололи меня, как осколки стекла. Она бредила ресторанами, какими-то контрактами, хрусталем. Она выла от боли, и в этом вое я слышал голос своего прошлого. Того самого, где мой лучший друг подписывал бумаги о моем банкротстве, пока я лежал в больнице с выбитым глазом.
На второй день я нашел у неё в кармане кулон. Золотая буква «М». Клеймо. Для меня это было как метка вражеской армии. «М» — значит, из их стаи. Из тех, кто привык ходить по головам и не замечать, как под подошвами хрустят чужие жизни.
Я назвал её Машей. Не потому, что мне так хотелось. А потому, что в моем лесу у вещей должны быть простые названия. Топор, нож, собака, Маша. Мне нужно было стереть из неё ту лощеную дрянь, которой она была до оврага. Сделать её понятной, предсказуемой. Безопасной.
Я докурил, щелчком отправив окурок в туман.
Сегодня она пришла в себя. По-настоящему. В её глазах, когда она смотрела на меня, застыл такой первобытный ужас, что я почти почувствовал его на вкус. Она приняла меня за своего палача. Что ж, логично. В её мире мужчины либо покупают, либо убивают. Третьего не дано.
Я зашел в хижину. Внутри было жарко. Печь, которую я топил на совесть, отдавала накопленное тепло, и в этом тяжелом воздухе парфюм Маши казался особенно нелепым. Она спала. Лицо в полумраке казалось бледным пятном на серой подушке. Беззащитная. Сломанная.
Я сел за стол и взял нож. Топорище, которое я строгал вчера, требовало доработки. Работа руками — единственное, что не дает мозгу окончательно превратиться в кисель из воспоминаний и злости.
Мои руки. Я посмотрел на них. Раньше они держали только карандаш «Кохинор» и руку женщины, которая клялась мне в верности, пока переписывала мои счета на своего любовника. Теперь это были лапы рабочего зверя. Широкие, в темных трещинах, которые не отмываются никаким мылом. И этими руками я выхаживал её. Ирония судьбы, не иначе.
Я бросил взгляд на занавешенное зеркало в углу. Я сам не смотрел в него годами. Не хотел видеть то, во что превратился великий архитектор Захар Громов. Не хотел видеть пустую глазницу и рожу, которую в городе приняли бы за морду рецидивиста.
Внезапно со двора донесся странный звук. Не крик птицы, не треск ветки под лапой зверя. Это был низкий, утробный рокот мотора. Далеко, на самой границе слышимости, но я знал этот звук. Так урчат тяжелые джипы, когда лезут через бездорожье.
Я замер, сжимая нож так, что дерево топорища жалобно хрустнуло.
Они не могли прийти так быстро. Или могли?
Я поднялся, накинул куртку и вышел на крыльцо, прихватив двустволку, стоявшую у двери. Лес молчал, но это была не та тишина, к которой я привык. Это была тишина перед ударом.
Я спустился с крыльца и прошел метров сто вглубь чащи, туда, где начинался подъем к старой просеке. Туман здесь был реже. На влажной почве, прямо рядом с моими вчерашними следами, красовалось нечто новое.
Свежая отметина. Геодезический колышек с ярко-оранжевой лентой, вбитый глубоко в землю.
Мою землю.
Я почувствовал, как внутри закипает та самая черная, маслянистая ярость, которую я пытался утопить в лесной глуши пять лет. Они подошли вплотную. Они уже не просто угрожают — они начали разметку.
И эта женщина в моей хижине... Её появление здесь, именно сейчас, когда они пошли в атаку — это не случайность. В такие совпадения я перестал верить еще в детском саду. Её не просто выкинули в лесу. Её выкинули на моей территории. Как наживку? Или как улику, которую я должен был спрятать?
Я вернулся к дому, чувствуя, как кольцо сжимается. Если её ищут «свои», то это не спасательная операция. За такими, как она, приходят, чтобы пристрелить окончательно и закопать поглубже, чтобы не всплыли никакие «неудобные» подробности их красивой жизни.
Я вошел в комнату. Маша пошевелилась во сне, застонала тихо, жалобно.
— Ну что, Маша, — прошептал я, глядя на её бледный профиль. — Похоже, ты принесла с собой войну. И если я не хочу, чтобы мой лес сгорел вместе со мной, мне придется решить, на чьей ты стороне.
Я сел на скамью, положив ружье на колени. Снаружи поднялся ветер, заставляя пленку на окне хлопать, как крылья раненой птицы.
Они придут. Я чувствовал это кожей. Те, кто избил её, те, кто вбил колышек в мою землю — это были одни и те же люди. Одна и та же порода хищников в дорогих часах.
Я посмотрел на свои руки. На этот раз они не дрожали. Я был архитектором. Я знал, как строить здания. И я знал, как их разрушать, если фундамент оказывался гнилым.
Маша открыла глаза. В полумраке они казались огромными колодцами, полными тьмы. Она смотрела на меня, и в этом взгляде я вдруг увидел не только страх, но и ту самую пустоту, которая жила во мне самом.
— Захар... — её голос был тихим, как осыпающаяся хвоя.
— Молчи, — отрезал я, не сводя глаз с окна. — Просто молчи. Теперь мы оба в одной яме. И если хочешь дожить до рассвета, делай то, что я скажу.
Я знал, что эта женщина изменит всё. Она уже разрушила мой покой. Она пахла проблемами, которые нельзя решить топором. Но почему-то, глядя на её тонкие пальцы, судорожно сжимающие край моего старого одеяла, я впервые за пять лет почувствовал, что я еще жив.
И что у меня снова есть проект, ради которого стоит сражаться. Даже если этот проект — всего лишь одна изломанная жизнь, которую кто-то посчитал мусором.
Я дождусь их. Пусть приходят. Мой лес умеет прятать концы в воду. И мой овраг еще не полон.
Фитиль в лампе затрещал и погас, погружая хижину в густую, пахнущую смолой тьму. Мы остались вдвоем против целого мира, который решил, что мы больше не существуем.
Что ж. Тем хуже для мира.
Глава 3
Рассвет просачивался сквозь мутную полиэтиленовую пленку на окне неохотно, словно сам стыдился того, что ему придется осветить внутри этой тесной хижины. Свет был серым, холодным и тяжелым, как мокрая овчина. Он не приносил радости, он просто констатировал: ты все еще здесь, ты все еще дышишь, и тебе все еще больно.
Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой рези. В голове гудело, словно внутри поселился рой рассерженных шершней. Память по-прежнему напоминала выжженное поле — ни одного уцелевшего здания, ни одного знакомого лица. Только пепел и колючая проволока страха.
Захар был в комнате. Он сидел на табурете у окна, и его массивный силуэт, застывший в сером полумраке, казался вырезанным из куска скалы. Он не двигался. Казалось, он даже не дышал, уставившись в одну точку на стене. На коленях у него лежала двустволка — старая, с потертым прикладом, но выглядящая опасно и надежно.
Я попыталась позвать его. Горло тут же отозвалось судорожным спазмом, словно в него залили расплавленный свинец. Вместо вопроса из моих губ вырвался лишь жалкий, влажный хрип. Боль была такой острой, что я невольно вцепилась пальцами в край одеяла, выгибаясь на жестком матрасе.
Захар вздрогнул. Его голова медленно повернулась в мою сторону. Единственный глаз смотрел тяжело, без капли утренней мягкости или сочувствия.
— Не тужься, — бросил он, и голос его прозвучал неожиданно громко в этой ватной тишине. — У тебя гортань отбита. Сильно отбита.И распухло все. Радуйся, что вообще глотать можешь, а не через трубку в животе питаешься.
Я замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. «Отбита». Это слово ударило меня сильнее, чем физическая боль. Кто мог сделать такое? Кто сжимал мои пальцы, кто бил по горлу, стараясь лишить не только жизни, но и голоса? Пустота в голове начала пульсировать черным цветом.