- -
- 100%
- +
— Ну же, Маша, — прошептала я себе под нос своим новым, скрипучим голосом. — Ты не инвалид. Ты просто… временно не в форме.
Я огляделась в поисках тряпки. Взгляд упал на кучу ветоши у печи — той самой, что осталась от моей «операции». Нет, это не годилось. Слишком много крови. Я нашла на лавке старую, застиранную футболку Захара, разорванную по шву. Пойдет.
Я добралась до ведра с водой. Ковш оказался тяжелым. Вода была ледяной, от нее ломило зубы, но она отлично отрезвляла. Я намочила тряпку, отжала её — слабые пальцы слушались плохо, вода текла по запястьям в рукава рубахи, заставляя ежиться от холода.
Первым делом — стол. Центр этого странного мира.
Я начала тереть доски. С усилием, с остервенением. Смывала пятна пролитого чая, круги от горячих кружек, серый налет древесной пыли. Движения причиняли боль — ребра справа ныли, напоминая о переломе, но эта боль была правильной. Она была ценой за чистоту.
Когда дерево стало влажным и чистым, я взялась за предметы. Банка с солью. Банка с сахаром. Жестяная коробка с чаем. Я протирала каждую, возвращая ей блеск, и расставляла их заново. Не как попало, как они стояли раньше, а по ранжиру. От большой к маленькой. Строго параллельно краю полки.
Карандаши. Я собрала их, рассыпанные по столу, и уложила в коробку. Грифель к грифелю. Твердые — слева, мягкие — справа. Линейку положила строго перпендикулярно краю стола.
Я отошла на шаг, тяжело дыша. Пот струился по спине, приклеивая рубаху к коже. Но вид чистого, упорядоченного стола принес мне странное, почти физическое удовлетворение. Это был островок логики в океане безумия. Мой островок.
Теперь пол.
В углу стоял веник — куцый, сбитый, перевязанный бечевкой. Я взяла его. Он показался мне тяжелее лопаты. Каждый взмах отдавался прострелом в боку. Пыль взметнулась в воздух серым облаком, забивая нос. Я закашлялась, согнувшись пополам, хватая ртом воздух, как рыба. Горло обожгло огнем, но я не бросила веник.
Я мела, сгребая мусор к порогу. Щепки, сухие листья, занесенные с улицы, комки грязи с сапог Захара. Я выметала из этого дома болезнь. Я выметала свой страх.
— Что ты творишь?
Голос Захара прозвучал как гром среди ясного неба. Я вздрогнула и выронила веник.
Он стоял на пороге, заслоняя собой свет. В одной руке у него было ведро с водой, в другой — охапка дров. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас исказила гримаса неподдельного раздражения. Глаз сузился, превратившись в щелку.
— Я… я убираюсь, — прохрипела я, опираясь рукой о стену, чтобы не упасть. Ноги дрожали от перенапряжения.
Захар шагнул внутрь, с грохотом поставил ведро на лавку. Дрова полетели к печи, едва не задев меня.
— Кто тебя просил? — рыкнул он. — Тебе лежать велено, а не пыль гонять.
Он подошел к столу. Его взгляд скользнул по выстроенным в ряд банкам, по идеально лежащим карандашам. Я увидела, как дернулась жилка у него на виске.
— Зачем ты трогала мои вещи?
— Там было грязно, — я попыталась выпрямиться, расправить плечи, хотя хотелось сползти по стене. — Я не могу жить в хлеву, Захар.
— В хлеву? — он развернулся ко мне всем корпусом. От него исходила волна жара и агрессии. — Этот «хлев» тебя от смерти спас. Здесь не операционная, мадам. Здесь лес. И здесь мои правила.
Он подошел к столу и резким, грубым движением смахнул коробку с карандашами в сторону. Они рассыпались, нарушая мою идеальную симметрию. Банку с солью он переставил на самый край, туда, где она стояла раньше — неудобно, опасно, но привычно для него.
— Не смей. Трогать. Мои. Вещи, — отчеканил он. — Я кладу их так, чтобы я мог найти их в темноте на ощупь. Твой порядок мне здесь не нужен. Это не твой кукольный домик, в который ты играешь, пока память не вернулась.
Меня захлестнула обида. Горькая, детская. Я потратила последние силы, чтобы сделать ему приятно, чтобы сделать это место хоть немного похожим на дом, а он…
— Ты боишься, — вдруг сказала я. Слова вылетели раньше, чем я успела подумать.
Захар замер.
— Чего? — его голос упал до опасного шепота.
— Ты боишься, что здесь станет уютно. Ты боишься привыкнуть. Тебе проще жить в грязи, потому что грязь не жалко бросить. А если здесь будет чисто… если здесь будет пахнуть домом… тебе будет больно.
Он смотрел на меня, и я видела, что попала в точку. В десятку. Его лицо потемнело.
— Сядь и ешь, — процедил он сквозь зубы, игнорируя мои слова. — Философ нашелся.
Он достал из шкафчика банку тушенки, вскрыл её ножом — грубо, с хрустом вспарывая жесть. Вывалил содержимое в миску, разломил руками буханку черного хлеба.
Мы ели в тишине. Тяжелой, звенящей тишине, которую нарушал только стук ложек и треск дров в печи.
Я ела медленно. Мои руки дрожали, но я старалась держать ложку аккуратно, не роняя ни капли жира на стол. Я отламывала хлеб маленькими кусочками, отправляя их в рот. Это было не пижонство. Это была попытка сохранить остатки человеческого достоинства. Я не хотела превращаться в зверя, даже если жила в берлоге.
Захар ел иначе. Он зачерпывал мясо большими порциями, заедал огромными кусками хлеба. Он ел так, словно заправлял механизм топливом — быстро, эффективно, без удовольствия. Но при этом он ни на секунду не расслаблялся.
Я видела, как он косится на окно. Как замирает его рука с ложкой, когда ветер шумит в трубе чуть громче обычного. Как напрягается его спина при каждом шорохе.
Он ждал.
Я вспомнила гул моторов прошлой ночью. Вспомнила его слова про «плохих людей». Страх, который я вымела веником, снова пополз по ногам холодной змеей.
— Они близко? — спросила я тихо.
Захар поднял на меня взгляд. В нем не было злости, только усталость.
— Не знаю, — честно ответил он. — Лес большой. Но они сужают круги. Джипы у них серьезные, подготовленные. Это не городские пижоны, которые застревают в первой луже. Это егеря. Или наемники.
Он отодвинул пустую миску.
— Я выйду покурить. И проверю растяжки. А ты… — он обвел взглядом комнату, задержавшись на чистом столе. — Сиди тихо. И ради бога, Маша, хватит наводить красоту. Здесь некого впечатлять.
Он взял со скамьи свою куртку, накинул её на плечи и вышел.
Я снова осталась одна. Но теперь сидеть без дела было невозможно. Тревога Захара передалась мне. Я чувствовала себя как в осажденной крепости, где комендант ушел на стены, а я осталась в пороховом погребе.
Я встала и подошла к окну, пытаясь разглядеть что-то сквозь мутную пленку. Ничего. Только серые стволы сосен и начинающиеся сумерки.
Мне нужно было чем-то занять руки. Чем угодно, лишь бы не думать о том, что где-то там, в лесу, едут машины с людьми моего мужа.
Мой взгляд упал на угол у входа. Там стоял старый, массивный деревянный ларь, крышка которого была завалена всяким хламом: старыми фуфайками, мотками веревки, какими-то мешками. Это была единственная часть хижины, до которой я не добралась со своей уборкой.
«Просто переложу вещи, — подумала я. — Освобожу место, чтобы можно было сесть».
Я подошла к ларю. От кучи тряпья пахло машинным маслом и сыростью. Я потянула за рукав верхней фуфайки. Тяжелая. Ткань была пропитана чем-то жирным.
Я сбросила тряпки на пол, собираясь сложить их аккуратно. Под ними обнаружилась крышка ларя, обитая железом. Но меня привлекло не это.
В углу, между ларем и стеной, что-то было спрятано. Что-то, завернутое в плотную промасленную бумагу и еще раз обмотанное куском брезента.
Это не было похоже на инструменты. И на еду тоже.
Любопытство оказалось сильнее страха. Я оглянулась на дверь — тихо. Захар курил на крыльце, я не слышала скрипа ступеней.
Я протянула руку и вытащила сверток. Он был неожиданно тяжелым для своего размера. Тяжелым и холодным.
Я положила его на крышку ларя и развернула край брезента.
Сердце пропустило удар.
Внутри лежал пистолет. Черный, матовый, хищный. Я не разбиралась в оружии, но даже я понимала, что это не охотничий пугач. Это была вещь, созданная для убийства людей. Рядом лежали две картонные коробки. Желтоватые, без картинок, только с какими-то цифрами.
Я осторожно, одним пальцем, коснулась холодного металла ствола. От него пахло смертью. Не той абстрактной смертью, что бродит по лесу в виде волков, а смертью, упакованной в сталь.
Зачем?
Захар был архитектором. Мирным человеком, которого сломала система. Откуда у него боевое оружие? И не просто старый дедовский наган, а современный, ухоженный пистолет, смазанный и готовый к бою?
Я вспомнила двустволку, которая стояла у двери. Она была для вида. Для леса. А это…
Это было для войны.
Я вдруг поняла, с какой ледяной серьезностью он говорил о «плохих людях». Он не просто прятался. Он готовился. Все эти годы, живя здесь, он ждал, что за ним придут. И он собирался встретить их не с хлебом-солью, и даже не с топором.
Мороз пробежал по коже. Передо мной открылась еще одна грань человека, который меня спас. Он был опасен. Гораздо опаснее, чем казался.
Скрипнула ступенька на крыльце.
Я дернулась, как от удара током. В панике я схватила сверток, завернула его обратно в брезент — небрежно, кое-как — и сунула в щель между ларем и стеной. Сверху набросала фуфайки, веревки, стараясь придать куче прежний вид.
Мои руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открылась, и Захар вошел в хижину вместе с облаком холодного пара.
Я стояла у ларя, прижавшись спиной к стене, и пыталась выровнять дыхание.
— Ты чего замерла? — спросил он подозрительно, оглядывая меня с ног до головы. — Опять порядок наводишь?
— Нет… — голос предательски дрогнул. — Просто… искала место, куда сесть. Там дует, от окна.
Он прищурился. Его взгляд скользнул по куче тряпья, потом вернулся к моему лицу. Он чувствовал ложь. Я видела это. Он знал, что я что-то трогала.
Но он ничего не сказал. Только хмыкнул и прошел к столу, бросив на ходу:
— Не нашла ничего интересного?
— Только грязь, — ответила я, глядя ему в спину. — Много грязи, Захар.
— Грязь — это хорошо, — буркнул он, садясь и вытягивая ноги к печи. — Грязь маскирует.
Он достал из кармана тот самый листок с адресом, который нашел в моем платье, и положил его перед собой. Я увидела это движение.
— Завтра будет день, Маша, — сказал он, не оборачиваясь. — И нам придется многое обсудить. А пока ложись. И забудь про уборку. В морге чистота не нужна.
Я медленно побрела к своему топчану. Ноги были ватными, но теперь не от слабости, а от страха. Я легла, натянув одеяло до подбородка, и закрыла глаза.
Но перед мысленным взором стоял не чертеж, и не лицо мужа. Там стоял черный, маслянистый блеск пистолета.
Захар готовился убивать. И судя по тому, как уверенно лежало оружие в тайнике, он умел это делать.
Я повернулась на бок, глядя на его профиль в отсвете огня. Кто ты на самом деле, Захар Громов? Архитектор? Отшельник? Или солдат, которого забыли на войне?
Тишина в хижине стала плотной, осязаемой. Теперь я знала, что скрывается за его молчанием. Там, в глубине, тикал часовой механизм. И мы оба сидели на пороховой бочке, к которой кто-то уже поднес спичку.
Глава 9(Захар)
(от лица Захара)
Утро пахло оружейным маслом и неизбежностью. Я стоял у старого деревянного ларя, глядя на сверток, который Маша вчера так неумело пыталась спрятать обратно. Угол брезента торчал наружу, как белый флаг капитуляции. Она нашла пистолет. Теперь она знала, что я не просто лесной бирюк, сбежавший от ипотеки и шумных соседей. Она знала, что у меня есть зубы. И, судя по тому, как дрожали её руки за ужином, она боялась, что эти зубы могут сомкнуться на её горле.
Я развернул промасленную тряпку. Черная сталь «ТТ» тускло блеснула в утреннем свете. Тяжелый, надежный аргумент в споре с судьбой. Я проверил обойму. Полная. Механизм смазан, ход затвора мягкий, как по маслу.
Времена, когда можно было держать оружие в тайнике под грудой ветоши, закончились. Теперь война стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу.
Я сунул пистолет за пояс, прикрыв его полой просторной фланелевой рубахи, а сверху накинул свою вечную брезентовую куртку. Тяжесть металла на пояснице успокаивала. Это был знакомый вес. Вес ответственности за то, что произойдет в следующую секунду.
Маша еще спала. Или делала вид. После вчерашней уборки и нервного срыва она лежала тихо, свернувшись калачиком под колючим одеялом. Только макушка торчала. Я посмотрел на чистый стол, на банки, выстроенные в ряд. Этот нелепый порядок в моем хаосе раздражал и одновременно вызывал странное чувство. Словно кто-то пытался навести уют в окопе перед артобстрелом.
Я вышел на крыльцо. Воздух был морозным, звонким. Лес замер, словно набрал в грудь воздуха перед прыжком. Я взял топор. Физическая работа всегда помогала мне думать, а думать сейчас нужно было много.
Удар. Полено разлетелось надвое с сухим треском.
Удар. Щепки брызнули в стороны, как шрапнель.
Одинцов. Это имя пульсировало в висках в такт ударам топора. Мой старый друг. Мой старый враг. Человек, который превратил мою жизнь в руины, теперь искал свою жену, чтобы превратить в руины её. Какая ирония. Мы с ней оказались по одну сторону баррикад, даже не желая этого. Она — улика. Я — свидетель. И оба мы для него — мусор, который нужно сжечь.
Внезапно ритм леса изменился.
Я замер с поднятым топором. Сначала это было похоже на жужжание назойливой мухи где-то на грани слышимости. Но звук нарастал, становился гуще, ниже.
Мотор.
Это был не тот низкий, уверенный рокот дорогих дизелей, который я слышал ночью. Этот звук был надсадным, кашляющим, с характерным металлическим лязгом на поворотах. Старый, убитый дорогами «УАЗ».
Я опустил топор, чувствуя, как холодная волна прокатилась по спине.
Михалыч.
Егерь, мой единственный сосед в радиусе двадцати километров. Старый лис, который знал этот лес лучше, чем свои пять пальцев. Обычно я был рад его визитам — он привозил почту, соль, патроны, иногда просто заезжал потрепаться за жизнь под кружку крепкого чая. Но сегодня его визит был подобен появлению инспектора пожарной охраны на пороховом складе.
Если Михалыч увидит Машу...
Времени на раздумья не было. «УАЗ» уже ревел на подъеме, перемалывая колесами грязь просеки. Через две минуты он будет здесь.
Я влетел в хижину, захлопнув за собой дверь так, что стекла в рамах задребезжали. Маша вздрогнула и села на постели, прижимая одеяло к груди. Её глаза были огромными, полными сна и страха.
— Вставай! — рявкнул я, не тратя времени на объяснения.
Я подскочил к ней, рывком поднял с топчана. Она была легкой, но её тело напряглось, сопротивляясь.
— Что... Захар, что случилось? — прохрипела она.
— Гости, — бросил я, таща её к центру комнаты. — Быстро. В подпол.
Я ногой отшвырнул домотканый половик, обнажая крышку люка с врезным железным кольцом. Рванул кольцо на себя. Из черного зева пахнуло сыростью, землей и гнилой картошкой.
Маша отшатнулась, уперлась ногами в пол.
— Нет! Я не полезу туда! Там темно, я...
— Ты полезешь туда, если хочешь жить! — я развернул её к себе, сжимая плечи так, что она охнула. — Это не спасатели, Маша. Это местные. Если они тебя увидят, слух пойдет по деревне быстрее ветра. А у твоего мужа длинные уши. Лезь!
Звук мотора стал совсем громким. Машина уже въезжала во двор.
Маша посмотрела на меня, потом на черный квадрат люка. В её взгляде мелькнул панический ужас клаустрофоба, но она кивнула. Я помог ей спуститься по шаткой лестнице.
— Сиди тихо, — прошептал я, наклоняясь над люком. — Не дыши. Что бы ты ни услышала наверху — молчи. Поняла?
— Поняла, — её шепот донесся из темноты, дрожащий и слабый.
Я опустил крышку. Она легла на место с глухим стуком. Я быстро набросил сверху половик, расправил складки. Этого было мало. Я схватил тяжелый дубовый стол и рывком сдвинул его на середину комнаты, так, чтобы одна из его массивных ножек стояла прямо на краю люка, прижимая доски.
На столе звякнули банки, которые Маша так старательно расставляла утром. Я чертыхнулся, быстро расставил их хаотично, создавая привычный беспорядок. Бросил на лавку её одеяло, скомкав его, чтобы оно выглядело как куча тряпья.
В этот момент двигатель за окном чихнул и заглох. Хлопнула ржавая дверца.
— Заха-ар! Принимай гостей! — раздался хриплый, прокуренный голос.
Я выдохнул, стряхивая с лица напряжение, и нацепил маску угрюмого радушия. Рука привычно проверила рукоять «ТТ» под курткой.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Михалыч — коренастый, в засаленной телогрейке, с лицом, похожим на печеное яблоко, изрезанным морщинами. От него за версту разило дешевым табаком и бензином.
— Здорово, бирюк! — он шагнул через порог, стряхивая грязь с сапог. — Я уж думал, тебя медведи сожрали. Дым из трубы не идет, тихо, как на кладбище.
— Дрова экономлю, — буркнул я, пожимая его протянутую руку. Ладонь у егеря была жесткой, как кора. — А ты чего в такую рань? Случилось чего?
Михалыч прошел к столу, по-хозяйски огляделся. Его маленькие, выцветшие глазки бегали по хижине, цепляясь за детали. Я напрягся. В доме пахло не только моим табаком. Здесь висел тонкий, едва уловимый аромат дегтярной мази и... женщины. Тот самый запах, который я не мог вытравить уже неделю.
— Да так, оказия была, — Михалыч плюхнулся на лавку, доставая из кармана пачку «Примы». — Соль тебе привез, как просил. И газеты старые, на растопку.
Он бросил на стол сверток газет. Я подошел к печи, чтобы поставить чайник. Мне нужно было занять руки, чтобы не выдать дрожь. Я спиной чувствовал, как Михалыч сканирует пространство. Он был опытным следопытом. Он видел сломанные ветки там, где другие видели просто лес.
— Чай будешь? — спросил я, гремя крышкой чайника.
— Буду. Куда ж я денусь, — егерь закурил, выпустив струю сизого дыма в потолок. — А ты чего это... прибрался?
Я замер на секунду.
— В смысле?
— Ну, стол чистый. Полы метеные. Ты ж обычно в опилках по колено живешь, архитектор, — он усмехнулся, но глаза оставались серьезными.
— Крысы одолели, — соврал я, не оборачиваясь. — Решил вымести всё, чтоб не гнездились. Отравы насыпал по углам.
— А-а... Крысы — это дело такое, — протянул Михалыч. — Крыс нынче много развелось. И не только хвостатых.
Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Я поставил чайник на огонь и сел напротив него, стараясь не смотреть на то место под столом, где прятался люк.
— Говори прямо, Михалыч, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Ты ж не про грызунов приехал лясы точить.
Егерь затянулся, сощурился от едкого дыма.
— В поселке неспокойно, Захар. Вчера джипы понаехали. Черные, блестящие, как гробы лакированные. Номера московские. Ребята в них сидят... серьезные. Морды кирпичом, стволы под пиджаками топорщатся. Не менты, не. Частники.
Я сохранял каменное лицо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.
— И что им надо в нашей глуши? — равнодушно спросил я, доставая свою самокрутку.
— Бабу ищут, — Михалыч понизил голос, подавшись вперед. — Говорят, пропала жена какого-то большого туза. Или сбежала, или украли, или... — он сделал многозначительную паузу, — убили, а тело спрятали. Фотографию показывали.
Он полез во внутренний карман телогрейки. Я напрягся, готовый в любой момент перехватить его руку, но он достал лишь сложенную газету.
— Не дали фото, жмоты. Но описали. Молодая, красивая, волосы светлые. В белом платье была, говорят. Представляешь? В белом платье по нашему бурелому.
Я выпустил дым в сторону, скрывая выражение лица.
— Бред какой-то. Кто ж в лес в платье ходит?
— Вот и я говорю — бред, — кивнул Михалыч. — Но деньги предлагают бешеные. За любую информацию. Если кто видел, если кто слышал... Ходят по дворам, спрашивают. Ко мне заезжали на кордон. Злые, как черти.
Он посмотрел на меня в упор. Его взгляд стал цепким, колючим.
— Я им сказал, что в моем квадрате никого не было. Но они карту достали, пальцем тычут. Говорят: «А вот там, на отшибе, кто живет?». Про тебя спрашивали, Захар.
В подполе было тихо. Слишком тихо. Жива ли она там? Не задохнулась ли? Я представил, как Маша сидит в темноте, сжавшись в комок, и слушает этот разговор. Каждое слово Михалыча падало на неё, как ком земли на крышку гроба.
— И что ты сказал? — спросил я.
— Сказал, что живет там бирюк один, контуженный. Что людей он не любит, гостей не водит, и если б кто к нему забрел — он бы скорее пристрелил, чем чаем напоил.
— Спасибо на добром слове, — криво усмехнулся я.
— Я-то сказал, — Михалыч затушил окурок о край стола, прямо рядом с тем местом, которое Маша так старательно оттирала утром. — Только они не очень-то поверили. Сказали, сами проверят. Дронов запускать будут. С тепловизорами.
Тепловизоры. Это было плохо. Очень плохо. Если они увидят, что в хижине два тепловых пятна...
— Пусть проверяют, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Мне скрывать нечего. Кроме самогона, но это не их профиль.
Михалыч помолчал, барабаня пальцами по столешнице. Потом вдруг спросил, глядя куда-то в угол, туда, где я сунул кучу тряпок с женским одеялом:
— Ты, Захар, мужик правильный. Я тебя пять лет знаю. Ты зла не держишь, хоть жизнь тебя и пожевала. Но скажи мне как на духу...
Он перевел взгляд на меня. В его глазах не было угрозы, только старая, мудрая печаль.
— ...Ты ведь ничего странного не видел? Следов там? Или тряпок каких на кустах?
Это был момент истины. Я мог бы сказать ему правду. Михалыч — свой. Он не любит «городских», он ненавидит, когда на его земле хозяйничают чужаки. Но он — старик. У него жена в поселке, внуки. Если он будет знать — он станет уязвимым. Эти люди, люди Одинцова, вытрясут из него душу.
Я не имел права втягивать его.
— Нет, Михалыч, — сказал я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Никого я не видел. Тишина у меня. Только волки воют по ночам.
Секунду мы смотрели друг на друга. Молчание затягивалось, становилось вязким. Я видел, как в его глазах мелькнуло сомнение. Он повел носом, словно пытаясь уловить тот самый запах, который тревожил его с самого начала. Запах чужой беды.
— Ну, нет так нет, — наконец сказал он, хлопая ладонью по столу. — Твое дело. Мое дело — предупредить.
Он тяжело поднялся, кряхтя.
— Чай пить не буду, Захар. Поеду. Дел много. А ты это... смотри.
Он подошел к двери, взялся за ручку, а потом обернулся. Его лицо в тени капюшона стало серьезным, почти жестким.
— Эти люди... у них глаза оловянные. Пустые. Они лес спалят вместе с нами и даже не поморщатся. Если вдруг... ну, мало ли... увидишь кого — не геройствуй. Сдай. Или закопай так, чтоб никто не нашел. Но лучше сдай. Живее будешь.
— Я тебя услышал, — кивнул я.
Михалыч вышел. Я стоял посреди комнаты, слушая, как он заводит свой «УАЗ». Мотор чихнул, взревел, и машина, буксуя, покатилась прочь со двора. Звук удалялся, пока не растворился в шуме ветра.
Я выждал еще минуту. Потом подошел к окну и выглянул сквозь щель в пленке. Пусто. Только следы колес на грязи.
Я вернулся к столу. Руки дрожали. Не от страха — от адреналина. Я солгал. Я только что подписал себе приговор. Если Михалыча прижмут, он вспомнит и мой чистый стол, и мои бегающие глаза, и запах. Он вспомнит всё.
Я уперся руками в столешницу и сдвинул тяжелый дубовый стол в сторону. Скрип ножек по полу прозвучал как скрежет зубов. Откинул половик.
Рванул крышку люка.
Маша сидела внизу, на мешках с картошкой, обхватив колени руками. В свете, упавшем сверху, ее лицо казалось белой маской. Она дрожала так сильно, что зубы выбивали дробь.
— Вылезай, — сказал я, протягивая ей руку.
Она не двигалась. Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах стояли слезы.
— Он уехал? — прошептала она.
— Уехал. Давай руку.
Я вытащил её наверх. Она была ледяной, её пальцы вцепились в моё предплечье мертвой хваткой. Я поставил её на ноги, но она пошатнулась. Мне пришлось придержать её за талию.
Мы стояли посреди комнаты, над черным зевом открытого люка.
— Ты ему не сказал, — произнесла она. Это был не вопрос.
— Не сказал.
— Почему?
Я посмотрел на неё. На её спутанные волосы, на синяк, расцветающий на скуле, на старую рубаху, которая висела на ней мешком. Она была ходячей катастрофой. Она была причиной того, что моя спокойная жизнь закончилась навсегда.
— Потому что я идиот, — зло ответил я. — И потому что теперь, Маша, мы с тобой в одной лодке. И эта лодка дырявая насквозь.
Я отпустил её и отошел к окну, глядя на пустую дорогу.
— Они запустят дроны, — сказал я, обращаясь скорее к лесу, чем к ней. — С тепловизорами. Нам нельзя жечь печь днем. И выходить на улицу тоже нельзя.
Я обернулся к ней.