Не по адресу
- -
- 100%
- +
Глава 1
Чем?Рэм
В июне в Питере не темнеет. Небо к трём ночи просто выцветает, а к пяти снова серое и светлое, и понять, спал ты или нет, можно только по часам. Я обычно не спал. Лежал и считал, сколько машин в этом месяце ушло без проблем. Не для радости. Для контроля.
Часы застегнулись со щелчком. Этот звук я люблю больше будильника: механика честная, завёл — идёт. Рубашка белая, рукава до локтя, потому что к обеду я всё равно полезу либо под капот, либо кому-нибудь под нос. Кофе — одна чашка. Вторую было некому наливать, и меня это устраивало. Тогда устраивало.
Телефон дёрнулся на камне столешницы. Марк.
«Две сегодня. Маршрут тот же. Не опаздывай».
Три предложения, а челюсть свело. Марк никогда не пишет «не опаздывай» просто так. Я перевернул телефон экраном вниз, открыл ящик консоли и достал второй — чёрный, тупой, без лица. О нём знали трое, и все трое мне не нравились. Внутренний карман. Ящик закрылся. Щёлк.
Улица встретила сыростью и голубями. Питер утром пахнет мокрым камнем и чужим кофе. Машина стояла у бордюра, тёмная, чистая — я не люблю, когда её снимают на телефон, но люблю, когда она чистая. Сел. Не завёл. Открыл на коленях бумаги на первую пару: две машины из порта в область, документы в порядке, я за этим слежу сам, потому что если не следить, следить начнут другие.
Глухой удар в зад.
Не сильный. Такой, от которого не пугаешься, а считаешь деньги.
Я не выскочил. Я вообще не выскакиваю. Посмотрел в зеркало — ничего, кроме жёлтого пятна. Открыл дверь.
Сначала я увидел царапину. Свежая, белая на чёрном, длиной с ладонь. Я, как дурак, прикинул её пальцем, не касаясь, будто если померить, станет легче. Потом в лаке отразилось что-то жёлтое и кривое — огромный квадратный курьерский рюкзак, а под ним она.
Стояла рядом с самокатом и держала его за руль так, будто это он во всём виноват. Хвост растрёпан, в глаза лезет прядь — она её сдула, не отпуская руля. Чёрная майка, светлые джинсы, тяжёлые ботинки на шнуровке, ногти чёрные, на пальцах тонкие серебряные кольца. Дыхание сбито. Лет девятнадцать, не больше.
— Чёрт… — сказала она. Тихо. Себе, не мне.
Потом подняла глаза.
— Извините… Я не рассчитала.
— Я заметил.
Она смотрела на меня и пыталась понять, злюсь я или издеваюсь. Я и сам не понял. Злиться на неё не получалось: она стояла как человек, который виноват и это знает. Таких мало. Обычно люди начинают с «а вы сами тут встали».
— Я оплачу, — сказала она.
И я посмотрел на рюкзак. Жёлтый, с чёрными лямками, потёртый по швам. Посмотрел — и слово вылетело раньше, чем я успел его подумать.
— Чем?
Не грубо. Спокойно. Это хуже, чем грубо.
Она услышала. У неё в лице что-то щёлкнуло: глаза стали острее, губы сжались. Пальцы стиснули лямку. Большой палец один раз потёр кольцо. Руки выдавали, что ей страшно. Голос — нет.
— Найду чем.
Вот тут я её и увидел. Не лицо — лицо я уже видел. Я увидел, как человек отказывается быть слабым при мне. Со мной так почти никто не разговаривает: деньги отучают людей. Она про деньги ничего не знала и говорила как есть.
Она отпустила руль, развернулась и пошла. Быстро. Не оглядываясь. Жёлтый куб раскачивался на спине, как будто внутри у неё что-то кипело.
— Вы вообще куда так торопились? — спросил я в спину. Негромко.
— На работу, — через плечо, не сбавляя шага.
Два шага. Потом полуоборот — только голова и плечо.
— В отличие от некоторых.
И ушла. Не дождалась моего лица. А самокат остался стоять у моего колеса, как забытый ребёнок.
— Эй, — сказал я. — А самокат?
Она остановилась. Секунду стояла спиной, и я видел, как она решает: вернуться или сделать вид, что так и было задумано. Вернулась. Лицо гордое, но перекошенное — гордость ей явно жала. Взяла самокат за руль, не глядя ни на меня, ни на царапину.
— Спасибо, — сказала она. Так говорят «сдачи не надо».
— Пожалуйста.
И уехала. Жёлтый квадрат уменьшался, пока не свернул за угол.
Я посмотрел на царапину. Какого чёрта вообще произошло. Утро, машина, царапина — и девушка, которая обещала оплатить и не оставила даже имени. Взять с неё было нечего. Совсем. И я поймал себя на том, что улыбаюсь. Одним углом рта. Со мной это редко.
Сел в машину. Не завёл. Пока я стоял над царапиной, солнце наконец продралось сквозь облака и легло на лобовое — тёплое, наглое, совсем не питерское. Я набрал Костю прямо оттуда, не отъехав ни метра.
Костя — человек, который находит людей. Не друг. Но и не чужой: мы знакомы столько, что он может говорить мне то, что другим я бы не простил.
— Пробей мне человека.
— Кого?
— Девчонка. Курьер. Самокат, жёлтый рюкзак. Блондинка.
Пауза.
— Рэм. Имя.
Я открыл рот. Закрыл.
— Фамилия? — продолжал он ровным голосом. — Телефон? Номер заказа? Сервис хотя бы?
— Ничего.
— То есть ты хочешь, чтобы я нашёл в пятимиллионном городе блондинку с рюкзаком.
Я откинулся на подголовник и посмотрел в потолок машины. Там было темно, и там было честно.
— Какой же я дебил…
— Это я и без звонка знал.
Я выдохнул носом. Почти засмеялся. Почти.
— И как же мне её найти?
— Только если заказывать всё подряд и надеяться, что снова приедет она.
Он думал, что шутит. Я тоже так думал.
— Спасибо. Помог.
— Ладно, до связи.
Я нажал отбой, и голос исчез, и остались машина, солнце на стекле и улица, по которой она уехала. Я смотрел на телефон в руке и ждал, когда мне станет смешно.
Не стало.
Заказывать всё подряд. И ждать. И надеяться, что однажды это будет она.
Дебильный план.
Других у меня не было.
Во внутреннем кармане дёрнулся второй телефон.
«Ты где?»
«Еду», — написал я. И добавил, сам не зная зачем: «Задержался».
День ушёл на две машины из порта. Бумаги, ключи, пломбы, старый склад у воды, где пахнет ржавчиной и Невой. Марк был весел. Когда Марк весел, я пересчитываю всё дважды. Пересчитал. Сошлось. Не сошлось только одно: я три раза поймал себя на том, что смотрю на въезд, как будто туда может заехать жёлтый куб.
Ночью я опять не спал.
Но впервые считал не машины.
Глава 2
Найду чем!ЛибертиЗа углом я остановилась, потому что руки тряслись, а на трясущихся руках по Питеру не ездят. Ямы.
Чем.
Он сказал это так, будто спросил, который час. Даже не зло. Посмотрел на мой рюкзак — на мой честный, потёртый, кормящий куб — и спросил: чем. Как будто увидел ценник, и ценник его развеселил.
Я стояла у стены, дышала и ненавидела его так качественно, что даже успокоилась. Ненависть вообще полезная штука. Она собирает.
Потом вспомнила про самокат.
Самокат! Я ушла от него как королева — «в отличие от некоторых» — и бросила у его колеса единственную вещь, которая меня кормит. А он ещё так: «Эй. А самокат?» Не крикнул, нет. Такие не кричат. Такие говорят, и почему-то все слышат. И мне пришлось вернуться. Вернуться! Взять самокат у него из-под носа и сказать «спасибо». Я сказала. Голосом, которым говорят «сдачи не надо». Он сказал «пожалуйста». Хоть не улыбался. Или улыбался, я не смотрела.
Проспала я, если что, не просто так. Сессия. До трёх писала работу, которая никому не нужна, потом уснула, потом не проснулась. Обычная у меня ночь.
Телефон пискнул: заказ висит одиннадцать минут, рейтинг падает. Рейтинг — это тоже деньги. Я поехала.
Питер днём — это лестницы. Никто не знает город так, как курьер: не по проспектам, а по подъездам. Парадная с лепниной и кошачьим запахом. Домофон, который не работает с две тысячи девятого. Бабушка, которая пересчитывает сдачу три раза и один раз меня. Офис на пятом без лифта, где парень в футболке с надписью «CEO» даёт сто рублей чаевых и ждёт, что я обрадуюсь. Я обрадовалась. Сто рублей — это сто рублей.
К обеду вышло четыре тысячи двести, и в перерыве я сделала глупость: загуглила «покраска бампера цена». Гугл сказал: от двадцати. Это если машина обычная. У него была необычная. Я закрыла вкладку и сидела на бордюре с шаурмой, а цифра всё равно висела в воздухе, как запах.
Найду чем. Ага. Я даже не знаю, как его зовут. И он меня не знает. Ни номера, ни имени. То есть платить я, получается, никому не должна, потому что некому. Это должно было меня обрадовать. Я доела шаурму и не обрадовалась.
Кирилл позвонил в четыре.
Кириллу шестнадцать, и он звонит, только если что-то случилось. В остальное время он пишет «норм» и «ок», и по количеству букв я определяю масштаб. Звонок — это уже не буквы.
— Оль. Ты не злись.
Так меня зовёт только он. Для всех остальных я Либерти, и это долгая история, потом.
— Где ты?
— В опорном. На Ваське. Тут тётка требует родителей.
Я не спросила «что ты сделал». Я спросила адрес. Есть вещи, которые бесполезно выяснять по телефону.
Ехала я быстрее, чем утром. Утром я хотя бы тормозила.
Опорный пункт — это комната с решёткой на окне, где пахнет чаем и чужими проблемами. Кирилл сидел на стуле у стены. Костяшки сбиты, губа разбита, лицо гордое. У него это лицо от меня. К сожалению.
Драка была из-за одноклассницы. Трое старших зажали её у школы, он влез один. Ну, не один — с ним был Стас, который на два года старше и которого я терпеть не могу. Стаса, конечно, не задержали. Стас всегда вовремя оказывается в другом месте.
Один из троих разбил при этом телефон. Свой. Об Кирилла. И теперь его отец — в дорогой куртке, с лицом человека, у которого всё под контролем, — стоял у стола и объяснял инспекторше, что телефон стоит пятнадцать тысяч и что он «не хочет ничего раздувать».
— Родители где? — спросила инспекторша. Усталая женщина, которой не хотелось ни бумаг, ни нас.
— Отец в море, — сказала я. — Рейс до августа. Мама умерла. Я старшая, вот паспорт.
Это всё правда. Только «старшая» ничего не значит по закону, и она это знала, и я знала, что она знает. Просто ей было проще поверить. Я вообще заметила: людям чаще всего проще поверить, если говоришь без дрожи.
Она вздохнула, написала что-то в журнале и сказала «под расписку». Отец в куртке дождался, пока мы выйдем на крыльцо.
— Пятнадцать, — сказал он. — Я не изверг. Хоть частями.
— Я заплачу.
Он посмотрел на мой рюкзак. На жёлтый, потёртый, кормящий куб.
— И чем платить будете?
Второй раз за день. Я даже не удивилась.
— Найду чем.
По дороге Кирилл молчал, потом сказал:
— Я бы ещё раз.
— Знаю.
— Он её за волосы…
— Знаю, Кир.
Пятнадцать тысяч — это четыре дня без выходных, если не есть. Я это посчитала, пока он объяснял мне про волосы.
Наша квартира — это где я выросла и куда я не хожу. Лестница пахнет так же, как в детстве. Это в ней самое страшное.
В квартире было пусто, как всегда, когда отец в рейсе. Он не плохой, отец. Он просто после мамы выбрал работу, где не надо быть дома. Полгода в море, месяц здесь, потом снова. Деньги присылает, когда вспоминает, что мы едим. В прихожей висит его куртка с якорем, и Кирилл её не трогает, как будто она может обидеться.
Я разложила продукты — гречка, макароны, курица, — сунула ему тысячу наличными и велела спрятать. Приложила лёд к губе. Он терпел. Он всегда терпит, это тоже от меня.
— Оль, — сказал он у двери. — А ты когда домой?
Он спрашивает это каждый раз. И я каждый раз отвечаю одно и то же.
— Я и так дома. Просто у меня другой адрес.
Другой адрес я снимаю третий месяц: комната на Петроградской, потолки четыре метра, штукатурка сыплется прямо на матрас, зато окно в полстены, и в июне оно вообще не гаснет. Хозяйка называет это «исторический дом». Я называю это «на две тысячи дешевле».
Я лежала и не спала. В июне никто не спит, город просто врёт, что ночь.
И думала, что сейчас я бы ответила ему по-другому. Не «найду чем». Я бы сказала: у меня четыре тысячи в день, минус аренда, минус Кирилл, минус чужой телефон. Посчитайте сами, чем. Или спросила бы: а вы чем? Что вы такого делаете, что у вас бампер стоит, как моя жизнь за два месяца?
Не сказала бы. Я не такая смелая, как мне кажется по утрам.
А потом подумала совсем уж глупость. Что он посмотрел на меня — второй раз, после «найду чем» — не так, как смотрят на курьера. А как смотрят на человека, который сумел удивить. На меня так давно никто не смотрел.
Я перевернулась на другой бок и запретила себе. У меня и без него всё расписано: сессия, заказы, Кирилл, пятнадцать тысяч.
Главное — больше никогда его не видеть. Тогда и платить будет некому.Мне понравилась эта мысль. Она продержалась ровно неделю.
Глава 3
Да ну нахер
Рэм
Есть вещи, которые нельзя делать трезвым. Я сделал это трезвым, в тот же вечер, в машине на набережной, при свете, который не гас.
Приложение нашлось не сразу. Я листал экран, как человек ищет в чужой квартире выключатель: вроде должен быть здесь, а нет. Пролистал два раза. Нашёл. Жёлтая иконка. Конечно, жёлтая.
— Да ну нахер… — сказал я вслух, потому что в машине больше никого не было и кто-то должен был это сказать.
Внутри было всё, что можно купить, не вставая: еда, вода, лекарства, зарядки, корм для животных. Я смотрел на кофе и подумал, что кофе у меня есть — вон, в подстаканнике, остыл. Пролистал дальше. Вода. Салфетки. Нормально. Взрослый мужчина заказывает воду и салфетки на дом. Ни у кого не возникнет вопросов.
Палец завис над кнопкой. Секунду я честно смотрел на себя со стороны, и со стороны это выглядело именно так, как выглядело.
Нажал.
— Господи…
Ехал домой и думал, что план не может быть таким тупым, чтобы не сработать. У самых тупых планов есть одно преимущество: их никто не ждёт.
Первый курьер пришёл через сорок минут. Я успел переодеться. Зачем — не спрашивайте. Чёрная рубашка, часы, как будто у меня встреча. Домофон, лифт, звонок в дверь — и я пошёл открывать так, как хожу на переговоры: спокойно, без спешки, всё под контролем. Только рука на ручке двери была быстрее меня.
Девушка. Не та. Рыжая, в кепке, с мокрым зонтом.
— Ваш заказ.
— Спасибо.
Вода и салфетки перекочевали на кухонный остров. Я посмотрел на них, и они посмотрели на меня. Мы оба понимали, что это только начало.
Вторник. Парень с наушником в ухе. Я взял пакет и — сам не заметил как — глянул ему за плечо, в коридор. Пусто, лифт закрывается. Что я там хотел увидеть? Что она едет с ним вторым номером? Парень ничего не заметил. Парни в наушниках вообще ничего не замечают, за это их и берут.
Среда. Заказал зарядку, которая у меня есть, и батарейки, которые мне не нужны. Курьер — мужик за пятьдесят, с лицом человека, которого уже ничем не удивишь. Я его и не удивил.
Четверг. Два заказа. Утром — чипсы, которые я не ем, вечером — корм для кота, которого у меня нет. К четвергу пакеты на острове стояли в два ряда, и я перестал переодеваться. Открывал в футболке. Открывал так, как открывают дверь: чтобы закрыть.
Костя написал в четверг вечером: «Нашёл?»
«Нет».
«Продолжаешь?»
Я не ответил. Он всё понял по тому, что я не ответил. Мы для этого и знакомы столько лет.
Марк тоже написал. Со второго телефона, естественно: «Ты чего всю неделю дома?» Марку я ответил, что болею. Марк ответил: «Ага». Марк умеет писать «ага» так, что хочется проверить, закрыта ли дверь.
Дверь. Вот что я вам скажу про дверь: она стала для меня отдельным человеком. Звонок — и во мне что-то поднималось, тупое и весёлое, как щенок. Открывал — и оно опускалось обратно, тихо, без скандала. Не она. Не она. Не она. К пятнице щенок уже не вставал. Просто поднимал голову.
В пятницу приехал брат.
У меня есть брат. Старший, на три года. Мы из одной квартиры на Охте, но пошли в разные стороны: он — в музыку, я — в машины. У него нет ни одной татуировки, копна волос, которые он не расчёсывает, и глаза цвета мокрого дерева. Женщины при нём забывают, зачем пришли, но очень хотят остаться. Он единственный человек, который говорит мне «выходи» и имеет в виду не «из машины».
Он открыл дверь своим ключом, прошёл на кухню, посмотрел на остров и молча сел на диван. Потом посмотрел ещё раз.
Мы сидели. Он умеет молчать так, что хочется всё рассказать, — от бабушки досталось, не мне.
— И что она тебе вообще сдалась?
Спросил спокойно. Без ухмылки. По-настоящему.
И я чуть не ответил.
Я сидел, развалившись, и на секунду — одну, честную — во мне уже сложился ответ. Что она сказала «найду чем» и не отвела глаз. Что у неё руки боялись, а голос нет. Что со мной так не разговаривают. Что мне двадцать три и я не помню, когда в последний раз чего-то ждал.
Я сел ровнее. Руки на колени. Вдох.
И сказал другое.
— Да она ж мне машину поцарапала и свалила!
Сказал — и сам услышал, как это звучит. Встал. Сидеть под его взглядом было нельзя.
Брат кивнул. Медленно. Глаза у него уже смеялись, рот ещё держался.
— А. Ну да.
Два слова. Он смотрел на меня так, будто знает меня двадцать три года и только что услышал самую слабую ложь за всю мою карьеру. Так оно и было.
Я ничего не сказал. Он ничего не сказал. В этом молчании поместилось всё, что я не сказал, и всё, что он про это думал.
Потом он решил меня не мучить. Встал, подошёл к пакетам и начал в них копаться с видом человека, который пришёл в гости к самому себе.
— О, что у тебя тут ещё вкусного есть?
Нашёл чипсы. Те самые, четверговые. Открыл на ходу, дошёл до окна и уселся на подоконник — широкий, деревянный, он на нём сидит с первого дня, как я сюда въехал. За стеклом синел город. Хруст.
Мне почти стало легче.
— Ой, смотри… — сказал брат в окно, лениво, между делом. — Блондинка на самокате.
Я не помню, как оказался у окна.
Правда не помню. Только что был на другом конце комнаты — и вот уже дышу ему в плечо и пытаюсь увидеть через него улицу.
— Что? Да ладно?
Улица была пустая.
Брат медленно повернул голову. Секунду смотрел на меня. Потом заржал — открыто, всеми зубами, как ржут люди, которые только что поймали тебя на живца.
— А-а-а… подловил тебя!
— Да иди ты.
Я отошёл от окна. Он смеялся мне в спину и лез в пачку за следующим чипсом. Я знал это лицо: «Ну всё, брат. Ты попал».
Я попал. Мы оба это знали.
Он огляделся — по-настоящему, впервые за вечер: остров, пол у дивана, коробки у стены.
— Может, хватит? А то ты тут у себя скоро не пройдёшь.
Я посмотрел на всё это его глазами. Вода. Батарейки. Корм для кота. Неделя моей жизни в пакетах.
— Не знаю… Наверное, ты прав.
Сказал устало, но без трагедии. Я и сам видел, во что это превратилось.
Он спрыгнул с подоконника, пошёл через кухню, жуя, — и на втором шаге зацепил ногой пакет. Пакет шуркнул и уехал под остров. Брат потерял равновесие, сделал лишний шаг, махнул свободной рукой, а пачку с чипсами прижал к груди, как ребёнка.
Замер. Посмотрел вниз. Потом очень медленно поднял глаза на меня.
Лицо: «Ну вот. Я же только что об этом говорил».
Полсекунды мы держались.
Потом нет.
Я не смеялся так с зимы. Он тоже. Мы ржали как в детстве, когда смешно именно от того, что нельзя. И в этой большой дорогой квартире, заваленной ненужными вещами, впервые за неделю было хорошо.
Утром я сидел в машине у набережной и знал, что делаю.
Солнце. Настоящее, редкое, без облаков. Оно лежало на капоте и на царапине, и царапина при нём была видна особенно хорошо.
— Всё, — сказал я себе. — Ладно. Последний раз и хватит.
Открыл приложение. Точка доставки — здесь, к машине. Палец пролистал, задержался, чуть не свернул всё, — и ткнул. Что заказал, не помню. Что-то маленькое и ненужное, как и всё за эту неделю.
Положил телефон экраном вниз на консоль. Откинулся на подголовник. Выдохнул.
— Да бред какой-то.
Это было честно. Я сказал себе «последний раз» и тут же повторил всё сначала. У человека с моей работой должна быть дисциплина. У меня была неделя.
Я смотрел вперёд, в лобовое, и ни о чём не думал. Впервые за семь дней я не ждал. Просто сидел. Солнце, вода, улица, машины.
Далеко, в самом конце улицы, что-то жёлтое.
Их в этом городе тысячи. Жёлтых кубов. Я это знал. Я всю неделю это знал.
Куб приближался. Самокат. Светлое пятно волос под солнцем.
Ноль целых три десятых секунды во мне не происходило ничего. Потом дыхание остановилось само, без разрешения.
Я вышел из машины раньше, чем понял, что делаю.
Дебильный план сработал.
К этому я был не готов.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.