Развод с продолжением

Глава 5

Дамир

Я люблю тишину, в которой слышно деньги. Они не звенят — они тихо перетекают из строк договора в мои счета, из чужих карманов в мои проекты, из разговора в результат. Вечерами, когда город подсвечивает небо оранжевым, я позволяю себе роскошь — просто смотреть. Стекло панорамных окон — как экран, на котором идёт фильм про меня: башни, полосы фар, черные реки проспектов. Высота сорок четвёртого этажа даёт правильную дистанцию до всего мелкого.

Сегодня я решил «провести досуг», как говорят вежливые менеджеры по бронированию. Они всегда произносят это так, будто предлагают успокоительное. Я не нуждаюсь ни в чём, что меня «успокаивает». Если честно — меня успокаиваю только я сам.

Она пришла вовремя — плюс-минус пару минут, но я заметил, что лифт остановился на моём этаже без привычной задержки; значит, поднималась одна. Хороший знак.

— Привет, — её голос тянет гласные, как нить карамели. — Я — Лиза.

Я не спрашивал имени. Но пусть будет.

Лизе двадцать один или двадцать два — это видно по коже без намёка на усталость и по взгляду, в котором ещё есть надежда, что мир устроен просто. На ней короткое чёрное платье на тонких бретелях — ткань течёт по телу, как тёплый шёлк, ловит отблески из окон. Вырез — смелый, не вульгарный, но уверен в себе, как и её походка: пятка-носок, пауза, плечи чуть вперёд. Талии почти нет — так кажется из-за кроя, но стоит ей повернуться боком, и линия спины рисует идеальную S: от затылка — вниз, до ямочки над поясом, там, где кожа чуть темнее и теплее.

Руки — тонкие, гибкие, как у пианистки. Маникюр — красный в тёплом спектре, не кричащий, но показывающий, что она знает, зачем сюда пришла. На щиколотке — цепочка с маленькой подвеской-сердцем; на свету она переливается, как капля ртути. Волосы уложены небрежно-дорого: те самые мягкие волны, которые держат форму, но выглядят случайностью. От неё пахнет чем-то сливочным и чистым — ванилью со льдом.

— Вино? — спрашиваю я, налегке кивнув в сторону стола. На столе — два узких бокала, бутылка бургундского и квадратный стеклянный сосуд с виски. Я музыкой не перебирал: тихий неосоул, фон.

— Если можно — белое, — она улыбается так, как учат в школах улыбок: зубы, ямочки, взгляд в прищур.

Я наливаю ей вино, себе — два пальца виски. Люблю наблюдать, как янтарь цепляется за стенки, оставляя тонкие следы. Люблю наблюдать — точка.

Лиза делает первый глоток и оглядывает квартиру. Это тоже часть ритуала: женщина примеряет пространство на себя. На мгновение она задерживается у стеллажа, где стоит бронзовая лошадь — награда за проект пятилетней давности, — и поворачивается ко мне так, чтобы свет лёг на ключицы. Это хорошо смотрится. Она знает, как поворачиваться.

— Красиво у тебя, — говорит она. — Вид — огонь.

— Я здесь не живу, — отвечаю.

Она смеётся — лёгко, как будто подыгрывает. Потом она делает то, что многие делают в начале: оставляет сумочку на столике, снимает туфли, на одну секунду балансирует на носках, вытягивая икры, — и снова влезает в шпильки, как в роль. Уверяется, что я смотрю. Я смотрю. Я всегда смотрю.

— А ты какой? — спрашивает она. — Тёплый, холодный? Мне надо понимать, как к тебе подходить, коотиик…

Слово слипается у неё на языке, приторное, как сироп, и оставляет в воздухе липкую дорожку. У меня дергается уголок рта. «Коотиик…» — растянуто, с намёком на близость, которой пока еще нет.

— Не называй меня так, — говорю спокойно. — У меня есть имя.

— Извини, — автоматически. Но я вижу, как внутренняя программа у неё даёт сбой. Им удобно сокращать: «котик», «зая», «милый», «сладкий». Так быстрее выходишь на обещанный результат. Так очевидней сценарий.

Она садится на край дивана. Нога на ногу — и платье терпеливо уступает, поднимаясь на ладонь выше, чем «прилично». На коже — тонкие полоски от резинки чулка; отчётливо и правильно. Чулки — матовые, дорогие, с крошечной строчкой шва сзади, которая тонет в тени бедра. Она это знает и садится так, чтобы я это увидел. Я вижу. И я всё ещё спокоен.

— Расскажи, чем занимаешься, — говорит Лиза. — Я люблю слушать.

Она не любит слушать. Она и не должна. Её задача — создавать ощущение слушания. Это ремесло, и она в нём не новичок. Но её «я люблю» звучит слишком быстро — как заученный пароль. И ещё: она запускает пальцы в волосы каждые двадцать секунд, а это значит — нервничает или торопит ситуацию. Я терпеть не могу, когда меня торопят.

— Работаю, — отвечаю я. — И отдыхаю. Сейчас — отдыхаю.

— Тогда… — она чуть наклоняется вперёд, локти упираются в колени, невесомый запах льда с ванилью подбирается близко. — Давай не терять время, котик…

Второй раз. Она смотрит снизу вверх. В глазах — искусственный туман. Если бы я был тем, для кого придумали эту дымку, сейчас бы уже забывал своё имя.

Я делаю глоток. Привычная янтарная горечь расправляет углы в голове. Я мог бы сейчас кивнуть. Позволить сценарию сработать: она — мягкая, я — жёсткий, мы оба делаем вид, что это «моменты», а не услуга. Но что-то в ней начинает меня раздражать. Может быть, слишком честная копия клише. Может быть, то, как она мельком проверяет экран телефона, когда думает, что я не смотрю: там — уведомления из «сторис», огоньки реакций на её фото в зеркале лифта. Может быть, это «котииик», в котором нет ничего, кроме спешки. А может — просто я давно не терплю, когда от меня чего-то «ждут».

Я ставлю стакан на стол. Она мгновенно реагирует — глаза чуть расширяются, пальцы отрываются от коленей, спина выпрямляется. Она ждёт движения моего. Я делаю другое.

— Поезжай домой, — произношу спокойно.

Пауза глухая, как хлопок по дивану.

— Что? — Лиза моргает, будто у неё сорвался кадр.

— Домой. Сейчас. Я вызову машину.

— Ты… — на секунду она теряет роль, сквозь маску проскакивает сама девочка; очень юная, очень старательная. — Я что-то не так сделала? Я могу… — она выдыхает, возвращая голос к бархату. — Я могу по-другому. Просто скажи, как тебе нравится. Ну…

Я подхватываю конверт с комода — тот самый, что всегда лежит там для «непредусмотренных ситуаций». Без глянцевой символики, плотный. Сумма — достойная.

Я вкладываю конверт ей в ладонь, легко прижимая пальцами, чтобы она почувствовала вес.

— За вечер. И за то, что пришла вовремя, — говорю. — Остальное — не сегодня.

Она смотрит на меня. И я вижу, как в её расчётах меняется математика. Вроде всё хорошо: деньги на месте, драма — минимальная. Но её самолюбие тонко шуршит. Ей двадцать с небольшим — ей важно подтверждение, что она «работает как надо».

— Ты серьёзно? — губы собираются в обиженную баночку. — Может, всё-таки… — она тянется ко мне, наклоняется, и ткань платья соскальзывает ещё на сантиметр, открывая гладкую линию бедра; чулок цепляется за свет, шов становится ниточкой — от колена вверх, к тайне.

Она красива, спорить глупо. Тело — как дорогая линейка: чёткие мерки, гладкие поверхности. Губы — окрашены инеем блеска. Шея — тонкая, на сгибе — родинка, маленькая, правильная. Плечи — как в учебнике. И всё это — в моём кадре, на моём диване, в моей тишине. Но сегодня красота не попадает в фокус.

— Серьёзно, — подтверждаю я. — Твой водитель уже едет.

— Я приехала сама, — фыркает. — Я вообще-то самостоятельная девочка.

— Тем лучше, — киваю.

— Подожди… — она пробует третий раз, тихо, с нежностью, которую можно купить на час. — Может, хотя бы… — она делает маленькое движение коленями, словно случайно. — Я старалсь для тебя.

— Уверен, — говорю мягко. — Но я не покупаю старания.

Секунда — и в ней собираются сразу несколько выражений: обида, профессиональная злость, азарт проигравшего, который хочет реванш. Она надувает губы — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это выглядело мило. Потом встаёт.

И вот теперь — её «соблазнительный вид» раскрывается полностью, как цветок при световом сигнале. Лиза поднимается, медленно проводит ладонями по бокам, расправляя платье. Ноги — длинные, туфли — острее любого аргумента, каблук выгрызает из воздуха лишние сантиметры. Платье садится на неё, как на манекен: обнимает бёдра, обозначает талию, поднимает грудь. Тонкая лямка на правом плече чуть сползает — и она одним пальцем отправляет её назад, не глядя, на автомате. Этот жест многие репетируют часами — чтобы он был именно таким, будто «сам».

Она собирает волосы в хвост и тут же развязывает — поток мягких волн падает на спину. В профиль — линия подбородка, тень ресниц, лёгкий поворот шеи. Она знает, куда поставить локоть, чтобы ключицы подчеркнул свет. Знает, как пройтись от дивана до зеркала — пятка-носок, пауза, будто сцена под ней пружинит. Она смотрит на себя в отражение и улыбается — сначала в зеркало, потом мне: «видишь?» Да, вижу. Было бы смешно утверждать обратное.

— Ну ладно, — произносит она наконец, берёт сумочку. — Ты странный. Все хотят, а ты — нет.

— Я — не все.

— Ты уверен, что не передумаешь? — она склоняет голову, как кошка, которая знает цену своим движениям. — Я могу остаться просто так. За компанию. Бесплатно…

— Не усложняй, — прошу, ткнув пальцем на панель вызова. — Лифт здесь.

Она снова фыркает — и это фырканье звучит почти искренне, без сладкой обёртки. Обиделась. Хорошо. Обиды быстро рассасываются, когда конверт тяжёлый.

Я подхожу к двери раньше неё и, не глядя, провожу карточкой по считывателю — щёлкает защёлка, тёплый воздух коридора смешивается с моим. На секунду мы оказываемся близко — достаточно, чтобы я почувствовал пульс у неё на шее. Быстрый. Злость — тоже кровь.

— Пока, — говорит она, и в этом «пока» полузаявка на «ещё увидимся», полузаковырка «ты ещё пожалеешь».

— Спокойной ночи, Лиза, — произношу. — Доедешь — напиши агенту.

— Агенту, — передразнивает, но тихо, под нос. — Конечно.

Она делает два шага в коридор, оглядывается — красивый профиль, ровные брови, взгляд, в котором много тренировки и немного девочки из общежития. Потом поворачивается, спина снова рисует свою S, хвост волос качается так, будто у него есть собственная траектория. Дверь закрывается мягко, как книга без закладки.

Глава 6

Дамир

Я остаюсь в тишине. Неосоул снова становится фоном, виски возвращается в ладонь, стекло в окне — в экран. Где-то внизу гудит город. Я делаю глоток и чувствую, как ровнее становится дыхание. Я думаю о том, что власть — это не о том, чтобы «получать всё». Власть — это о праве сказать «нет» даже тому, что тебе просто дали. Особенно — этому.

Телефон на столе вибрирует, подсвечивает столешницу холодным светом. Сообщение от службы: «Автомобиль для Елизаветы подан». Через минуту — второе: «Клиентка уехала». Всё чисто.

Я дохожу до окна и упираюсь ладонью в стекло. Оно отдаёт холодом. Там, на трассе, какой-то водитель перестраивается без поворотника, другой возмущённо мигает фарами. Внизу люди идут с пакетами, держатся за руки, ссорятся, смеются, молчат. Жизнь расползается тонкими нитями, которые никто не держит в одной руке. Я люблю то, что держу.

— Девятый час, — говорю я вслух, сам себе. — Отлично.

Можно было бы позвонить в зал, чтобы принесли из «закрытого» один набор стейков и овощей на гриле, но я голода не чувствую. Я чувствую пустоту, которая не тянет, не ноет, — просто тихо есть, как чистый лист бумаги. Не самая плохая пустота.

Отхожу от окна, снимаю пиджак и устало приземляюсь на кожаный диван. От нечего делать включаю телефон.Большой палец механически гонит ленту вниз: блёстки вечеринок, чужие завтраки, чужие мотивирующие цитаты, чужие «успехи». Мир делает вид, что всё важно, — а я делаю вид, что верю. Новостной блок подмешивает перец в сироп. «СРОЧНО», «ЭКСКЛЮЗИВ», «МНЕНИЕ ЭКСПЕРТОВ». Я пропускаю до тех пор, пока не вижу знакомую заставку студии на чёрном: белая линия, уезжающая в перспективу, и тихий щелчок — логотип. Лента сама тормозит под пальцем.

Видео запускается без звука — автостарт. Выставляю громкость на середину. Картинка чистая, дорогой свет. Лицо — в лёгком нюде, волосы — собраны лениво, но каждый «случайный» волосок держит линию. На ней белая рубашка мужского кроя — слишком широкая, чтобы быть офисной, и слишком правильная, чтобы быть чужой. Рубашка заправлена только с одной стороны в высокие джинсы, вторая — сползает, обнажая ключицу.

— Саша, — голос ведущей смягчён, как голос стоматолога перед уколом, — ты обещала нам «самое честное интервью в своей жизни». О чём ты готова говорить?

Саша улыбается — коротко, как человек, который уже принял решение и теперь боится только того, что будет слишком много тишины между словами.

— О себе, — говорит она. — И о том, что со мной происходит.

Она набирает воздух, переводит взгляд на нижнюю кромку камеры — тень ресниц падает на скулу.

— Я беременна, — произносит спокойно. И ровно в этот момент звукорежиссёр убирает фон до шёпота — слышно, как дышит студия, как чуть шелестит микрофон о ткань.

«Кому это интересно?», — думаю я и выпрямляюсь, поднимая голову с диванной подушки.

Ведущая кивает. Делает паузу с правильной поддержкой.

— Ты счастлива? — спрашивает.

— Я… — Саша улыбается неловко, как девочка у школьной доски. — Я не знаю, как это правильно назвать. Я чувствую жизнь. И страх. И ответственность.

Камера чуть меняет угол. В боковом стекле шкафа с книгами отражается световый квадрат софтбокса — видно, что работают два источника по диагонали. Значит, съёмка не «на бегу», значит, подготовка. Плановая бомба.

— Ты готова назвать отца? — мягко ведёт ведущая.

Девица смотрит в камеру, и вот сейчас — студийное время замирает. Я ставлю видео на паузу щелчком. Прислоняю телефон к колену. Смотрю на стоп-кадр.

Детали. На левом запястье у неё тонкий красный шнурок — подарки психологов и странных гуру. На правой руке — тонкое обручальное кольцо? Нет. Присматриваюсь. Это не кольцо. Это тень в выпуклой кромке бокала на столике, который поставили перед ней, — вода играет на пальце. Понятно.

Жму «Play».

— Он женат, — произносит Саша и не отводит взгляд.

Студийная тишина в этот момент особенная. Она умеет звенеть, как холодная ложка. Ведущая опускает глаза, чтобы разгладить драму, и кивает — ровно столько, сколько нужно.

— Ты знала? — тихо.

— Сначала — нет. Потом — делала вид, что не знаю.

Боже, что за бред? Зачем я вообще это смотрю?!

Глава 7

Алена

Я просыпаюсь раньше будильника — телефон уже светится, как чужая свеча в моей спальне. Экран дышит уведомлениями, красные точки распухли до раздражающего зуда. В ленте — я. В новостях — я. В комментариях — не я.

Чайник пыхтит, как маленький злой зверёк. Жасминовый пакетик лезет в воду, а я, как в прошлый раз, смотрю, как расползается жёлтое облако. Когда-то я верила, что чай может меня собрать. Сейчас он лишь фиксирует время: две минуты, три, четыре — за это в сети меня успевают назвать паразитом, содержанкой, холодной стервой, не оценившей «такого яркого мужчину». Я улыбаюсь пустому воздуху. Яркость он включал сам — как прожектор. Я лишь держала шнур от удлинителя, чтобы не перегрелось.

Папка с документами лежит на столе, как кирпич. Бумага пахнет типографской краской, плотной, как крем на чужих тортах. «Раздел имущества». Я пальцем провожу по тонкой полоске биндера — чувствую шершавый край, как занозу. Юрист объясняет, что брачный договор можно трактовать по-разному.

«По-разному» — это где между каждым словом воздух как стекло. В нём отражаюсь я — синие тени под глазами, высоко собранные волосы, слишком прямая спина. Привычка держаться во что бы то ни стало.

Соседка из третьего дома по нашей улице, мама какого-то чиновника, приходит без звонка — как раньше, когда приносила банку варенья. Теперь вместо банки — журнал.

— Посмотри, может, и не надо тебе такое видеть, но всё же… — говорит она, опуская глаза.

Глянец холодит пальцы. На обложке — мой муж. Павел. Улыбка на миллиметр шире, чем настоящая. Рядом Саша — вся в молочном свете, с округлым животом, на котором лежат его ладони. Подпись жирная, блестящая:

«Любовь победила. Впервые откровенно о чувствах».

Я смотрю на буквы, как на гвозди крышки гроба моей семейной жизни. Они вбиты в бумагу ровно и блестят, будто отполированы счастьем.

Разворот — интервью. Читаю стоя, с кружкой в руке, будто это инструкция по выживанию:

— Павел, вы ждете этого ребёнка?

— Да. Это — чудо, которое случилось не по плану, а по любви.

— Сашенька, не страшно ли было, зная, что он женат?

— Страшно — жить без чувства. А беременеть было даже приятно.

Слова режут, как тонкое стекло.

— Что для вас семья? — спрашивает журналист.

— Семья — там, где правда, — отвечает Павел. — Я долго притворялся, что у меня всё хорошо. Но теперь по-настоящему живу.

«По-настоящему живу»… А со мной что, у него понарошку все было? Сволочь!

Я кладу журнал на край раковины, туда, где с посуды стекает вода. Бумага медленно темнеет, как будто краснеет от стыда. Чернила плывут, и лица расползаются — Саша превращается в белое пятно, Павел в размытую тень. Журнал пахнет парфюмом и типографской краской — как те цветы, что он когда-то приносил мне: красивые, но безжизненные.

Соседка мямлит:

— Всё так быстро меняется, Ален… держись, ладно?

Я киваю. Она уходит. В холле остаётся лёгкий запах её духов — ландыш и пыль.

Я возвращаюсь на кухню. Вода капает из крана. Лужица под журналом растёт, и страницы вздуваются волнами, как поверхность пруда под дождём.

Я вдруг думаю о своих лотосах. Осенью я перенесла их в подвал — в темноту, в покой. Они не видят этого глянца, не слышат интервью, не знают слов «чудо» и «по любви». Им легче. Они просто ждут весны, и я впервые завидую им за это спокойствие.

Телефон вибрирует — уведомления из новостных каналов: «Павел Миронов и Саша Масаки рассказали о будущем ребёнке».

Под каждым постом — фотографии: их руки, их смех, их кухня, где даже свет кажется счастливее.

А под фото — комментарии: «Как красивая пара!», «Вот она — настоящая любовь!», «А бывшая, видимо, просто не берегла».

Я закрываю экран. Тишина становится густой, как сироп.

Журнал медленно стекает в раковину, и последняя строчка интервью расплывается в нечитабельное пятно:

— Главное — не бояться быть честными, — говорит Саша. — Даже если кто-то пострадает.

“Кто-то” — это слово прилипает ко мне, как мокрая бумага к коже. Я вытираю ладонь о полотенце и ставлю чайник. Жасмин пахнет, как раньше. Только теперь этот запах не про дом. Открываю ноутбук. На экране — письма:

«Мы хотим взять у вас комментарий». «Предлагаем эфир». «Семейный психолог готов поддержать». «Зачем жить, если всё разрушилось?» — пишет кто-то анонимный, и ставит сердечко. Сердечко. Я закрываю почту и вижу заметку от подруги: «Я тут, если что. Но у меня сегодня дедлайн и ребёнок с температурой. Обниму тебя вечером». Я пишу: «Не переживай. Справляюсь». Нажимаю отправить и сразу же понимаю, что соврала.

Я не справляюсь. Я притворяюсь справляющейся. Мне сейчас просто выть от боли хочется. Лечь на пол и заорать во всю глотку. Но вместо этого я надеваю пальто. Выхожу на улицу. Воздух октябрьский — влажный, звонкий. Папарацци, как стайка серых птиц, появляются из ниоткуда. Вопросы — стрелы:

«Алена, вы знали? Алена, вы теперь одна? Алена, вы сожалеете?»

Я молчу.

На углу меня догоняет голос водителя: «Давайте мы подойдём с другой стороны, там нет камеры». Он говорит «мы», хотя он один. Я киваю. Мы. Как раньше, когда на семейных фотосессиях оператор говорил «мы теперь повернёмся» и никто не спорил.

В офисе юриста тихо. Тишина деловая — не та, где слышно дыхание близкого человека. Эта другая: в ней слышно, как карандаш царапает бумагу, как капает кофе в тонкую фарфоровую чашку. Воздух пахнет бумагой и чужими решениями.

Мой юрист — женщина лет сорока пяти, короткая стрижка, дорогие очки. Она не смотрит на меня с жалостью — и это уже облегчение.

— Готовы, Алена? — спрашивает спокойно.

— Да, — отвечаю. — Готова.

На другой стороне стола — представитель Павла, гладкий, уверенный, с папкой, толще, чем книга жалоб. Его улыбка напоминает витрину: блеск без тепла.

— Мы хотели бы провести всё корректно, — начинает он. — Без лишних эмоций. Рынок наблюдает.

Я едва не смеюсь.

— Рынок наблюдает? Мы обсуждаем не акции. Это мой брак, не IPO.

Он делает вид, что не услышал.

— Согласно брачному договору, господин Миронов сохраняет бизнес-активы, а вы получаете денежную компенсацию, недвижимость в Москве и автомобиль.

Юрист поворачивает ко мне лист:

— Пункт первый: квартира на Остоженке — в вашем пользовании, но без права продажи до достижения ребёнком совершеннолетия.

Я тихо улыбаюсь.

— У нас нет ребёнка, — напоминаю. — Пункт неактуален.

Она кивает и перечёркивает строку.

Представитель Павла переглядывается с ней.