Развод с продолжением

— Давай цифры, — перебиваю, мягко, но жестко.

— По группе: выручка — плюс семь процентов к кварталу, EBITDA — минус полтора к плану, кассовый разрыв на декабрь — условно двадцать шесть, если не поменяем план отгрузок.

— Меняем, — говорю. — Снимаем спорные позиции, не будем гонять под бойлы и акции. Отгружаем только то, что уходит по предоплате или с гарантией. Бонусы — привязать к инкассации, а не к отгрузке. Больнее будет? Да. Но я лучше поссорюсь с продажниками, чем с банками.

Максим кивает. Он любит сухую логику. Я — тоже.

Отдел риска привозит то, что обычно не любят приносить.

— Нам прилетела проверка по импортной документации двухлетней давности, — говорит юрисконсульт, у неё пальцы чуть подрагивают, но голос ровный. — Формально — просто запрос. Но тот инспектор… — она заминается, — у него есть реноме человека, который любит находить.

— Будем ему давать, — отвечаю. — Но по процедуре. Всё через канцелярию. Все ответы — письменно. Все встречи — протоколировать. Если он начнёт «намекать», вы встаёте и уходите. Я перечитаю те декларации сам. Позовите Воробьёва: он их формировал.

Я могу быть горячим — и часто таким и бываю, — но мой гнев умеет ждать. Он любит документы, факты, даты.

Дальше — «Север-Пак». Производство упаковки, идеальная синергия с нашей ритейл-логистикой. Но их цеха пахнут прошлым веком, а бухгалтерия — неудобными вопросами.

— Смотрели их экологический след? — спрашиваю, листая. — У них свалки вокруг, а в презентации — «зелёная фабрика».

— Мы нашли два договора с мусорными операторами из соседнего региона, — осторожно отвечает аналитик M&A. — Один — чистый, второй — «серый».

— Уберём «серый», — отрезаю. — Без «серого» экономика не бьётся? Значит, экономику — в урну. Я не куплю себе мины под фундамент.

Они сжимаются. Им нравится, когда сделки закрываются. Мне нравится, когда после них можно спокойно спать.

В одиннадцать заходит Марина из корпоративных коммуникаций с «ЭкоИнициативой»: государственный грант на модернизацию очистных. Я подписываю проект и говорю:

— Но потом вы отвезёте журналистов туда, где это реально работает. Без катания по «потёмкинским» перемычкам. Пусть снимают фильтр, как он есть. Мы не «почти» зелёные — мы либо зелёные, либо нет.

Слово «почти» сегодня режет слух. Оно — в каждой фразе. Почти в разводе. Почти не виноват. Почти прав.

Я успеваю спуститься в цех, переключить станок на тестовый формат и выслушать мастера, который работает со мной десять лет.

— Дамир, ну ты же понимаешь, — он улыбается виновато, — если мы загоним «шестёрку» на скорость, рез начнёт плавать. Лучше — дополняем «пятёрку». Будет медленней, но ровно.

— Ровно — убедил, — говорю. — Клиент нам платит не за «быстро», а за «как договорились».

Он кивает. Мне нравится эта простая правда. В бизнесе не так уж много сложного: обещай, делай. Не обещай того, что не сделаешь. И не объясняй потом, почему «почти» сделал.

К полудню я чувствую, как под кожу подступает раздражение и к людям, к шуму. Дела — идут, но везде тянется липкая нить чужой драмы. Она залезла в телефоны, она прилипла к словам в коридоре, к чату акционеров, где один уже хмыкнул: «Слышал, у медийных там весело». Вот от этого — брезгливость. Мне неинтересно — кто с кем и где. Меня интересует — кто за что отвечает.

В два часа дня звонит Семён:

— Ночью свободен? — голос у него всегда одинаковый: густой, довольный, как у человека, который обедает лучше, чем завтракает. — Я взял кабинку в «Соколе». Старые джентльмены, новые девочки, караоке, все, как ты ненавидишь.

— Звучит как мой персональный ад, — отвечаю. — Во сколько?

— В девять. Я заеду.

— Не надо, — говорю. — Сам.

К вечеру я успеваю обойти ещё одну проблему — наш старый склад, где нужно менять пожарную систему. Проект — дорогой, люди — плачутся. Я слушаю, смотрю на план эвакуации, вспоминаю, как в детстве в подъезде кто-то поджёг почтовые ящики, и мы спускались по чёрной лестнице, кашляя. Подписываю смету, говорю: «Закрыть до конца квартала», и впервые за день позволяю себе выйти на крышу.

Город под вечер пахнет металлом. Воздух хрустит. Я втыкаю руки в карманы и думаю, что в какой-то параллельной реальности я мог бы оказаться тем самым «Павлом»: красивый, публичный с яркой женщиной за руку. А потом думаю, что нет. Мне скучно, когда всё понятно. Я не понимаю, как можно жить в чужом сериале.

В девять я открываю дверь клуба, где полумрак стоит так дорого, будто это — товар. Семён уже там. Он машет мне из кабинки, где на столе — лед, устрицы, жареные креветки, говяжья щёчка, которую он обожает, и бутылка, которую я не пью.

— Брат! — он всегда так: обнимает, смеётся, входит в тебя, как в парную. Полный, жизнерадостный, с щетиной — он нравится женщинам тем, что с ним легко. Он — как хлеб, от которого пахнет домом, и при этом как специя, которая обещает праздник. — Я думал, ты меня снова кинешь ради своей любви к деньгам.

— Деньги вернее, — говорю. — Они не обещают лишнего.

— А бабы обещают лишнего? — подмигивает он. — Или наоборот — забирают?

Я усмехаюсь.

— Бабы — разные. И мужики — тоже.

Он наливает себе. Закусывает щедро.

— Ты знаешь, — он вытирает губы салфеткой, — я тут подумал. Ты свой мотор так бережёшь. Словно для избранницы бережёшься. То девочка тебя согреет, ты ей пальто подашь и такси вызовешь — и всё. То эскорт какой-то к тебе прицепится, а ты её отпустишь. Это не человеческий подход, Дамир! В наш век приложений и одноразовых чувств — твой подход антинаучен.

— Не вижу смысла просто трахаться, — говорю, не меняя интонации. — Честно. Это скучно.

— Скучно?! — Семён чуть не давится от возмущения. — Брат, ты такой богатый и такой бедный одновременно. Нас, мужиков, природа придумала, чтобы плодиться и размножаться. Ну хотя бы делать те же действия. Даже если без результата. Главное — не забывать предохраняться, — он смеётся, и с ним смеётся половина кабинок поблизости. — Ты, когда свою будущую королеву встретишь, у тебя там всё заржавеет!

— Скорее — отполируется, — отвечаю. — Я не против действий. Я против пустоты. Я — за намерение. Если там нет намерения, я лучше пойду в душ.

— И отпущу эскортницу с миром, — коверкает он мою фразу. — Ты реально не стал с ней? Красивая же была. Высокая. Ноги…

— Ноги — это ноги, — пожимаю плечами. — Там не было ни уважения, ни интереса. Она продавала. Я не покупаю, когда мне не нужно.

— Ты просто боишься, — говорит он, как диагноз. — Боишься, что тебе понравится. Боишься зависеть.

— Я боюсь тратить время, — отвечаю. — Понравится — отлично. Не понравится — я не хочу потом неделями вспоминать лица и искать смысл там, где его не было. Это как бизнес: я не вкладываюсь в проект, если не понимаю — за счёт чего он живёт. В постель — то же самое.