Жена брата. Переплетение судеб

Ольга

Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, прижимая руки к груди так сильно, будто от этого зависит моя жизнь. Вокруг — запах антисептиков, гул кондиционеров, шаги по кафелю и негромкие голоса. Всё сливается в фон, и только внутри меня гремит одна мысль: он там. На операционном столе. И всё может закончиться.

Кажется, что время не движется. Минуты тянутся, как холодная жвачка. Я кусаю губы до крови, лишь бы не расплакаться. Не здесь. Не на глазах у чужих людей.

Я не должна плакать. У меня есть сын. Он дома, с няней. Я надеюсь, что он спит, сопит своим маленьким носиком, дёргает ручкой во сне. Надеюсь, что няня качает его так же бережно, как я, и что он не чувствует, как страшно его маме.

Но внутри всё дрожит. Как мне самой заснуть, если я не знаю — проснётся ли завтра Ярослав?

Я впервые в жизни боюсь так сильно. Не за себя. За него.

Перед глазами всё время всплывает та сцена. Его фигура на сцене, уверенная, спокойная. Его голос. Его взгляд, которым он нашёл меня в толпе. А потом — хлопок. Тишина, разорванная мгновением. И он, хватающийся за шею, за белоснежный воротник, на котором расползается алое пятно.

Я всё ещё чувствую этот ужас, когда он повалился на пол, когда вокруг закричали люди, когда чьи-то руки оттолкнули меня в сторону. Я пыталась прорваться, я звала его по имени, но вокруг было слишком много людей, слишком много суеты.

Теперь он здесь. За закрытой дверью. И я ничем не могу помочь.

Я поднимаюсь, начинаю ходить туда-сюда по коридору, потому что сидеть невозможно. Пол холодный, кафельный. Стены белые. Всё бездушное, стерильное, будто специально созданное, чтобы ты чувствовал себя песчинкой.

Наконец дверь распахивается. Из операционной выходит врач — высокий, усталый мужчина в синей шапочке и маске, спущенной на подбородок. На его лице отпечаталась ночь, проведённая в крови и напряжении.

— Вы… родственница? — спрашивает он.

Я киваю. Голос предательски дрожит:

— Как он?..

Врач снимает перчатки, сжимает их в комок и долго смотрит на них, прежде чем ответить.

— Он всё ещё в очень тяжёлом состоянии. Поражена правая подключичная артерия и трахея. Кровопотеря огромная. Мы сделали всё, что могли, но прогнозы осторожные.

Я вцепляюсь пальцами в край халата врача, даже не замечая этого.

— Но… когда он придёт в себя?

Мужчина качает головой. Его глаза усталые, но честные.

— Сейчас вопрос не в этом. Сейчас вопрос — останется ли он жив.

Словно ледяная рука сжимает моё сердце. Воздух становится густым, я едва могу дышать. Жив… или нет. Так просто. Так страшно.

— Нет… — выдыхаю я, — нет, он должен… он не может…

Слёзы предательски катятся по щекам, и я не в силах их остановить.

Врач кладёт руку мне на плечо. Его голос спокоен, но в нём нет ни капли утешения:

— Мы сделали всё возможное. Сейчас многое зависит от его организма.

Я смотрю на дверь, за которой он лежит, и внутри всё рвётся. Как он там? Один, среди трубок и холодных приборов. Такой сильный, властный, огромный — и вдруг беспомощный, зависимый от капельниц и чужих рук.

Я не должна его терять.

Врач говорит дальше:

— Нет смысла сидеть здесь всю ночь. Вы истощены. Вам нужно поехать домой, поспать. Если будут новости, я лично вам позвоню.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Он прав. Я устала так, что руки дрожат. Голова гудит. Я чувствую, как тело вот-вот сдастся. Но уйти — значит оставить его одного.

— Я… я не могу, — шепчу я. — Он там… один.

— У него есть мы, — мягко, но твёрдо отвечает врач. — Поверьте, мы сделаем всё, что можем. А вы должны заботиться о себе.

Я прикусываю губу. Малыш. Да. У меня есть Сашенька. Он ждёт меня. Он не понимает, что происходит, но он чувствует. И он нуждается во мне.

Я стираю слёзы с лица, хотя руки дрожат.

— Если… если хоть что-то изменится…

— Я вам позвоню, — кивает врач. — Идите.

Я смотрю на дверь в операционную в последний раз. Шепчу внутри себя: держись, Ярослав. Пожалуйста. Ради меня. Ради сына. Ради нас.

И разворачиваюсь, делая шаг к выходу. Каждый шаг даётся тяжело, словно я оставляю за этой дверью часть себя.

Вызываю такси и еду домой.

Машина мягко катится по ночной Москве, и огни города расплываются в моих глазах. Я держусь за подлокотник, будто за спасательный круг. В голове всё крутится, будто сломанная киноплёнка.

Ярослав.

Платье. Его взгляд, когда он сказал, что я должна блистать. Его рука на моей спине, когда мы поднимались по ступенькам. Камеры, вспышки, шёпот. И он рядом, уверенный, будто всё вокруг принадлежало только ему.

И тот момент — когда Катя с колким голосом спросила меня, кто я ему. Я растерялась, я не знала, что сказать. А он подошёл, обнял сзади и сказал: мама моего чудесного сына.Эти слова прожгли меня насквозь. Я не забыла, как его губы почти коснулись моего виска, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть глаза и не потеряться в этом.

Потом сцена. Его сдержанная улыбка, его голос — уверенный, глубокий. Я сидела, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышали все. Я думала: какой же он классный. Как же я… — и не договорила даже самой себе.

А потом — кровь.

Я вжимаюсь в сиденье такси и закрываю лицо руками. В груди опять поднимается паника. Но я заставляю себя дышать глубже. Он должен выжить. Он просто обязан.

Пытаюсь оттолкнуть страшные картины и возвращаюсь к другому. К тому, что было раньше. Его глаза в ту ночь, когда я рожала. Его ладонь, которая держала мою руку, пока я кричала от боли. Его голос, твердый, спокойный: Пока я здесь, ничего не случится.

Наш утренний завтрак, когда он принес еду прямо в комнату. Его редкая, почти мальчишеская шутка. Наш смех. Его глаза, когда он сказал: Сегодня я буду танцевать с самой красивой женщиной.

Прогулка в лесу. Коляска. Его шаги рядом. И наш поцелуй — первый, робкий, почти неловкий. Как будто всё вокруг исчезло, и остались только мы.

Слёзы катятся по щекам, я стираю их ладонями, но они появляются снова. Всё это — как сон. Но слишком реальный, слишком близкий.

Машина тормозит у дома. Я расплачиваюсь, даже не глядя на водителя, и почти бегу к крыльцу. Внутри темно.

Я замираю на пороге.

Слишком тихо.

Я знаю этот дом: обычно тут слышны шаги, и мягкий голос домработницы, где-то наверху — сонное бурчание малыша. Но сейчас… ничего. Ни звука.

Я поднимаюсь по лестнице, сердце стучит всё громче. Рука дрожит, когда я толкаю дверь в спальню.

Колыбелька.

Пустая.

— Нет… — вырывается у меня сипло.

Я подбегаю к ней, касаюсь матраса — он холодный. Значит, малыша здесь нет уже какое-то время.

— Сашенька? — голос срывается. — Сашенька, ты где?..

Внутри поднимается ужас. Я хватаюсь за голову, за волосы. Пытаюсь убедить себя, что няня… да, няня могла унести его в другую комнату. Покачать. Чтобы я не волновалась. Всё просто. Всё объяснимо.

— Лариса?.. — кричу я, голос звенит в тишине. — Татьяна Васильевна?..

Но в ответ — только эхо и скрип половиц.

Я вылетаю в коридор, бегу в соседнюю комнату, потом в другую. Пусто. Двери распахнуты, кровати заправлены, нигде ни души.

— Нет, нет, нет, — шепчу я, уже задыхаясь.

Темный дом давит со всех сторон. Каждая тень кажется чужой фигурой, каждая щель — ловушкой. Я хватаюсь за перила, ноги дрожат.

Малыш исчез.

Сашенька.

Моё сердце, моя жизнь. Его нет.

Я падаю на колени посреди коридора и закрываю лицо руками. Слёзы жгут, горло сжимает, дыхание сбивается.

Глава 2

Ольга

Я лежу на полу, на холодном паркете, рядом с пустой колыбелькой. В груди пустота, такая же, как внутри неё. Руки не слушаются, ноги словно налились свинцом. Я хочу закричать, но голоса нет. Только сиплое дыхание, прерывистое, будто я задыхаюсь.

Светает. Сквозь шторы пробивается первый бледный свет. В нём всё кажется ещё страшнее. Тени становятся тяжелее, пустота вокруг — ещё гуще.

Я закрываю глаза и вдруг вспоминаю, как перед отъездом наклонилась к колыбельке. Как вдохнула макушку Сашеньки, тёплую, пахнущую молоком и чем-то бесконечно родным. Как он сопел, посасывая губами во сне, и я думала: «Ничего, малыш, всего на два часа. Я вернусь, и мы снова будем вместе».

Всего на два часа… Я оставила его, даже не сомневаясь. Думала, что он в безопасности. Думала, что всё будет хорошо. А теперь… пустота.

Я шепчу:

— Сашенька… где ты…

Слова тонут в тишине, а сердце разрывается от того, что не знаю, где мой ребёнок.

Тело онемело, глаза горят от слёз. Я закрываю лицо руками, будто так можно спрятаться от реальности. Но пустая колыбелька рядом — словно удар в сердце каждую секунду.

Скрип двери.

Я вздрагиваю, но даже не могу подняться.

— Господи, что же это такое… — женский голос, полный ужаса. — Олечка… девочка моя…

Я узнаю этот голос. Татьяна Васильевна, управляющая домом. Её шаги быстрые, торопливые, каблуки стучат по полу. Она бросается ко мне, опускается на колени.

— Что случилось?! — её руки тёплые, они гладят меня по голове, поправляют волосы, словно я снова маленькая девочка. — Олечка, милая, что с тобой?

Я пытаюсь открыть рот, но горло сжато. Слёзы душат. Я ловлю воздух, будто рыба, выброшенная на берег.

— Малыш… — наконец вырывается у меня. — Его нет…

Татьяна Васильевна замирает. Её глаза расширяются.

— Как — нет? Где он?

Я с трудом поднимаюсь, опираюсь на её плечо. Тело дрожит, как в лихорадке. Слова рвутся обрывками, сбиваются.

— Мы… мы с Ярославом поехали на раут… там… стреляли… он… он упал… кровь… — я начинаю плакать снова, не могу остановиться. — Я поехала в больницу… мне сказали… сказали, что он может не выжить… и потом… потом я приехала сюда… а тут… пусто… никого… я звала, бегала… никого… даже охраны…

Татьяна Васильевна прижимает меня к себе, качает, как ребёнка.

— Господи боже… Олечка, милая… держись, слышишь? Мы разберёмся… найдём…

Я рыдаю у неё на груди, слова рвутся вместе с всхлипами:

— Это моя вина… я отъехала совсем не надолго… я оставила их одних… я должна была быть рядом…

— Тише, девочка моя, тише, — гладит она меня по голове, её руки сильные, уверенные. — Это не твоя вина. Ты не могла знать.

Я поднимаю глаза.

— А если… если нет?

В её взгляде промелькнула тень, но она быстро выпрямилась и заговорила твёрже:

— Мы всё узнаем. Сейчас же.

Она достаёт телефон, пальцы дрожат, но голос остаётся чётким:

— Олег? Это Татьяна Васильевна. Срочно приезжайте в дом. Да, прямо сейчас. У нас ребенок исчез. Да. И охраны нет.

Я слушаю её слова и чувствую, как в груди снова всё сжимается. Исчез. Моё сердце, моя жизнь.

Татьяна Васильевна отключается, сразу набирает другой номер.

— Лариса? Это я. Где вы? — голос её звучит жёстко, не так, как обычно. — Вы должны были быть с ребёнком! Почему вас нет в доме?!

Я закрываю лицо руками, не могу больше слушать. Всё внутри ломается.

Татьяна Васильевна обнимает меня, прижимает к себе.

— Мы найдём его, слышишь? — её голос твёрдый, как камень.

А я только качаюсь в её объятиях и шепчу снова и снова:

— Господи, как же так получилось? Почему? Сашенька… Ярослав..

— Так, все. Вставай. Пойдем со мной. Пойдем вниз.

_________________________________________________________________

Дорогие читательницы!

Мы рады приветствовать вас в новой книге "Жена брата. Переплетение судеб"

Первую часть "Жена брата. На перекрестке судьбы" можно прочитать бесплатно по ссылке:

https://litnet.com/shrt/pP0L

Глава 3

Ольга

В столовой пахнет свежесваренным кофе и чем-то мучным — Татьяна Васильевна, как всегда, постаралась, но никто не прикасается к еде. Скатерть ровно расстелена, хрусталь поблёскивает, но атмосфера тяжёлая, будто воздух густеет от напряжения.

Я сижу за длинным столом, сжав ладони так крепко, что ногти впиваются в кожу.

Татьяна Васильевна рядом, её ладонь на моём плече — поддержка, которую я чувствую, но не могу принять. Лариса сидит напротив, нервно теребит платок, глаза красные. Олег в конце стола, его лицо каменное, но по сжатым губам видно: он переживает.

Он откашливается и начинает говорить.

— Ольга Николаевна, — его голос низкий, твёрдый, но в нём есть странная осторожность. — Вчера поздно вечером мне позвонил Ярослав Андреевич. С незнакомого номера.

У меня внутри всё переворачивается.

— Он сказал… — продолжает Олег, — чтобы я снял всю охрану с дома. Сказал, что приедет Марат и заберёт малыша.

— Что?.. — мой голос срывается. — Зачем?..

— Он утверждал, что это необходимо. Что ребёнка отвезут в безопасное место, — Олег смотрит прямо на меня, но его глаза холодные, будто он сам себе не верит. — Я сомневался, но он назвал кодовое слово. То самое, которое знаем только мы с ним.

Я крепче стискиваю пальцы. Кодовое слово… значит, это точно был он? Не могло же быть иначе. Но тогда почему? Зачем?..

Олег качает головой.

— Я не посмел ослушаться.

Моё дыхание сбивается, в ушах шум. Я хочу закричать, но вместо этого шепчу:

— Вы… сняли охрану. Вы… оставили малыша с няней одних?

— Да, — коротко отвечает он, и в этом «да» — и вина, и оправдание.

Лариса, сидевшая до этого молча, вдруг заговорила. Её голос дрожит.

— Ночью… действительно приехал Марат. Я его сразу узнала. Сказал, что приехал за Сашенькой. Что вы, Ольга Николаевна, и Ярослав Александрович ждёте его в другом доме.

Я поднимаю голову.

— В каком доме? Где?

Она опускает глаза, теребит платок ещё сильнее.

— Я… спросила. Но он сказал, что мне не нужно знать. Что всё под контролем.

— И вы… — я задыхаюсь, — вы просто отдали ему ребёнка?

Слёзы катятся по щекам, я их даже не вытираю.

— Я помогла упаковать вещи, — быстро говорит Лариса, будто хочет оправдаться. — Всё, что нужно: памперсы, пелёнки, бутылочки. Я уложила Сашеньку в автокресло, в ту самую машину, на которой вы вчера все вместе уехали. В чёрный внедорожник. Марат… был очень спокоен, уверенный.

Она сжимает платок в кулаке и наконец поднимает глаза на меня.

— Я думала, что вы в курсе. Я… правда думала, что всё в порядке.

Я откидываюсь на спинку стула, холод пробирает меня до костей. В груди — пустота. Сашеньку увезли. С ним был Марат, доверенный человек Ярослава. Но если это сделал сам Ярослав… зачем?

— То есть… — я говорю тихо, почти шепотом, но каждое слово рвёт горло, — моего сына нет… и вы не знаете, где он.

Татьяна Васильевна обнимает меня за плечи, её руки дрожат.

— Олечка, успокойся, всё под контролем. Если это Марат, значит, малыш в безопасности.

— В безопасности? — я срываюсь. Голос хрипнет, ломается. — В безопасности — это рядом со мной! А сейчас я даже не знаю, где он, с кем он!

Олег хмурится, его взгляд цепкий, настороженный. Он смотрит на меня, будто пытается просканировать каждую эмоцию, каждое слово.

— Ярослав Александрович не стал бы рисковать ребёнком. Если он сказал, что нужно так — значит, причина была серьёзная.

Я поднимаю на него глаза, полные отчаяния. Слёзы уже жгут веки.

— А если это не он? Если кто-то воспользовался ситуацией? Если это подстава?

Олег медлит. Я вижу, как у него дёргается скуловая мышца, как он сжимает губы в тонкую линию. Потом качает головой.

— Кодовое слово. Никто не мог его знать. Никто.

Эти слова будто припечатывают меня к месту. В голове вспыхивает мысль: акак он мог сказать хоть какое-то слово, если лежит в реанимации без сознания?

— Вы… вы понимаете, что говорите? — голос у меня дрожит. — Он в коме. Я видела его! Врач сказал, что он даже не реагирует. Как он мог позвонить? Как он мог произнести ваше дурацкое кодовое слово?

В комнате наступает тишина. Даже часы будто замерли. Татьяна Васильевна перекрестилась, Лариса испуганно прикрыла рот ладонью.

Олег нахмурился ещё сильнее, но в его взгляде скользнуло что-то, похожее на сомнение.

— Значит, позвонил не он… — произносит он глухо. — Но кто-то, кто имел доступ к информации.

— Значит, моего сына увезли неизвестно куда! — срываюсь я.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Внутри всё леденеет. Перед глазами — пустая колыбелька. Сашенька, мой крошечный мальчик, которого я целовала в макушку всего несколько часов назад, думая, что ухожу всего на пару часов… И вот его нет.

— Где охрана? — я резко оборачиваюсь к Олегу. — Где все эти люди, которые должны были нас защищать?

— Я снял их, — отвечает он мрачно. — По приказу.

— По какому приказу?! — кричу я. — Человека, который лежит без сознания?!

Олег не отвечает. Его молчание страшнее любых слов.

— Господи… — я хватаюсь за голову, пальцы дрожат, ногти впиваются в кожу. — Значит, это была ловушка. Значит, кто-то всё подстроил. Пока Ярослав лежит в больнице между жизнью и смертью, моего сына просто увезли!

Татьяна Васильевна шепчет молитву, качается взад-вперёд, как будто пытается убаюкать сама себя. Лариса всхлипывает, оправдываясь:

— Я думала, это правильно… Он сказал, что вы ждёте его в другом доме… Он так уверенно говорил…

Я не слушаю. Внутри меня бушует паника, рвёт всё изнутри. Я едва дышу.

— Мы должна его найти, Марата — выдыхаю я. — Немедленно.

Олег делает шаг вперёд, кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Успокойтесь. Мы разберёмся.

— Разберётесь?! — я вскидываю голову. — Пока вы будете “разбираться”, с моим сыном может случиться всё что угодно! Его могли увезти куда угодно! Продать, спрятать, убить…

Голос ломается, я почти захлёбываюсь собственными словами.

— Ольга Николаевна, — жёстко говорит Олег. — Не думайте о худшем. Марат — человек Ярослава. Он верен ему много лет. Если это был действительно он — ребёнок в безопасности.

— Если, — повторяю я глухо. — Если. А если нет?

Никто не отвечает.

Я обхватываю себя руками, будто могу удержать от распада. Комната плывёт перед глазами. Я слышу только собственное дыхание и отчаянный стук сердца.

Ярослав в коме. Я не знаю, выживет ли он. А мой сын — пропал. И всё, что мне говорят — «успокойся», «под контролем».

Ничего не под контролем. Абсолютно ничего.

Глава 4

Ольга

Мы все еще сидим за длинным столом в столовой, когда у Олега на поясе трещит рация. Резкий звук врывается в комнату, я вздрагиваю.

— Приехали, — раздаётся хриплый голос. — Следственная группа.

Олег кивает.

— Пропустить, — коротко бросает он в рацию.

В доме раздаётся гул шагов. Тишина становится невыносимой. Я сжимаю пальцы до боли, сердце бьётся в висках.

В дверях появляются двое. Один — высокий, с прямой спиной, лет сорока пяти, взгляд холодный, цепкий. Второй — помоложе, но в глазах у него та же сталь, только замаскированная под вежливость. Они проходят внутрь.

— Следственный комитет, — говорит старший. — Старший следователь Костромин, это мой коллега — Ильин. Мы пришли задать вам несколько вопросов в связи с происшествием вчера вечером в особняке Морозовой.

Особняк Морозовой. Я вздрагиваю от этого слова — в глазах всё ещё стоит его кровь, всё ещё эхом отдаётся тот хлопок.

Олег встаёт первым.

— Конечно. Проходите.

Они садятся напротив. Костромин кладёт на стол папку, щёлкает замком. Смотрит прямо на меня.

— Вы были там?

Я киваю.

— Да.

— Расскажите, как это было.

Я сглатываю. Слова будто застревают в горле, но я заставляю себя говорить.

— Мы приехали вместе. Это был благотворительный раут. Всё было… — я делаю паузу, пытаясь подобрать слова, — …пышно, шумно. Ярослав… Ярослав вышел на сцену, чтобы сказать речь. И вдруг — выстрел. Один. Резкий. Он схватился за шею, и… — голос срывается, я отвожу взгляд.

— Дальше? — Ильин чуть подаётся вперёд.

— Паника. Все начали кричать, бежать к выходу. Я видела, как его подхватили охранники. Я поехала за ним в больницу. А потом… потом уже всё.

Я умолкаю. В висках гул, дыхание сбивается.

— Почему в зале не было охраны? — неожиданно резко спрашивает Костромин.

Я моргаю, ошарашенная.

— Я… я не знаю. Всегда была. Ярослав никогда не появлялся без охраны. Но вчера… — я качаю головой. — Я не знаю.

Олег вмешивается:

— В зале были мои люди. Но после сигнала самого Ярослава я вывел часть наружу. Это его распоряжение.

— То есть он сам просил сократить охрану? — уточняет Ильин.

Олег кивает.

— Да.

Я смотрю на него ошарашенно. Ярослав сам? Зачем?

Следователи переглядываются. Потом Костромин снова поворачивается ко мне.

— Когда вы вернулись домой… — он открывает папку и быстро пролистывает листы, — …вы обнаружили, что ребёнка нет. Верно?

— Да, — шепчу я. Горло пересыхает. — Кроватка была пустая.

— Что дальше?

— Я закричала, — голос дрожит. — Я обыскала весь дом. Потом… потом Татьяна Васильевна пришла. Потом все. Они сказали, что ребёнка увёз водитель.

— Водитель? — приподнимает бровь Ильин. — Имя?

Олег отвечает вместо меня:

— Марат. Личный водитель Ярослава Андреевича..

— Где он сейчас?

— Его ищут, — коротко отвечает Олег.

— Кто ищет?

— Мои люди.

— А результаты?

Олег качает головой.

— Пока нет информации.

В груди у меня всё сжимается. Нет информации. Эти слова звучат, как приговор.

Костромин внимательно смотрит на меня.

— Расскажите подробнее. Кто сказал вам, что ребёнка увёз водитель?

— Лариса, — тихо говорю я, кивая на няню. — Она помогала собирать вещи. Она видела, как он уезжал.

Лариса поднимает глаза, нервно кивает.

— Да. Это был Марат. Он сказал, что Ярослав с Ольгой ждут ребёнка в другом доме.

— В каком доме? — резко спрашивает Ильин.

Лариса опускает взгляд.

— Он сказал, что мне это знать не нужно.

Костромин медленно закрывает папку и протяжно вздыхает. Его пальцы постукивают по столу.

— Значит, водитель. Значит, он забрал ребёнка. Но куда — неизвестно.

Я вжимаюсь в спинку стула.

— А если это был не Ярослав?

— Невозможно, — глухо говорит Олег. — Кодовое слово знает только сам Ярослав.

— А если кто-то… узнал? — я почти кричу.

— Никто, — отрезает он.

Я закрываю лицо руками. Всё тело дрожит.

Следователи поднимаются.

— Мы ещё вернёмся, — спокойно говорит Костромин. — А пока… советую вам быть в доступе. Если появится любая информация о водителе — немедленно сообщите.

Я киваю, даже не глядя.

Они уходят, дверь закрывается. В комнате снова тишина, но теперь она давит вдвое сильнее.

— Олечка, тебе нужно отдохнуть, — тихо, почти матерински, говорит Татьяна Васильевна. Она гладит меня по плечу, будто ребёнка. — Силы ещё пригодятся. Ты совсем белая, как полотно.

Я киваю, хотя сама понимаю: какой уж тут отдых? Но спорить нет сил. В глазах песок, тело будто налито свинцом, мысли путаются. Я поднимаюсь со стула, машинально благодарю и иду по коридору.

Ступени лестницы гулко отзываются в груди, и каждый шаг даётся так, словно я поднимаюсь в гору. Вдруг сама не замечаю, как оказываюсь у кабинета Ярослава. Тяжёлая дверь, матовая латунная ручка. Я тянусь — и замираю. Сердце пропускает удар.

А если я не имею права? Если это его территория, куда нельзя? Но внутри всё рвётся — туда. К нему.

Я поворачиваю ручку и вхожу.

Запах. Первое, что ударяет в меня. Не табак, не алкоголь, не пыль. Его. Тот самый — древесный, терпкий, с горьковатой пряностью. Я дышу глубже, будто от этого запаха могу набраться сил.

Кабинет строгий, в тёмном дереве. На столе стопка папок, аккуратно разложенные бумаги, бокал с застывшей водой. Часы на стене тикают гулко, в пустоте.

Я провожу пальцами по кожаной спинке кресла, по холодной поверхности стола. Сажусь. Его место. От этого у меня дрожат руки.

Смотрю на лампу, на фото в рамке. Останавливаюсь. На снимке Ярослав с каким-то мужчиной. Суровые лица, деловой костюм. Но не в этом суть. Я ловлю себя на том, что глажу стекло рамки, как будто дотрагиваюсь до него.

— Зачем ты всё это сделал? — шепчу сама себе. — Зачем отдал приказ? Почему не сказал мне?

Грудь сжимается, будто воздух выкачали. Я не знаю, где мой сын. Не знаю, жив ли он. Не знаю, жив ли сам Ярослав. И всё, что остаётся — это его запах вокруг, и моё отчаяние.

Дверь вдруг тихо скрипит. Я вздрагиваю, резко поворачиваюсь. На пороге — Олег.

Он мрачный, серый, как дождь за окном. Закрывает дверь за собой, подходит ближе. Его шаги — гулкие, медленные.