Я проснусь мертвой

Глава 1. Когда мне было…

— Доктор, я бы с радостью все списала на паранойю, — мои пальцы нервно скользили по шее, помогая проталкивать слова. — Но смерть реальна. И она преследует меня с самого детства.

Я замолчала, наблюдая за его реакцией.

Передо мной сидел невысокий мужчина лет сорока — седина уже пробивалась в темных волосах, халат был небрежно накинут, будто его надевали на бегу. Пять минут назад он влетел в кабинет, как супергерой в недостаточно белом плаще, одной рукой приглаживая взъерошенные волосы, другой — схватив мою медицинскую карту. Я ждала его приема неделю и наконец была готова к психотерапии.

— Расскажете свою историю?

И я начала рассказывать.

— Когда мне было четыре, я потеряла почти всех родственников за один вечер. Новогодний ужин. Ботулизм. Нашу семью спасла моя внезапная болезнь — праздник мы с родителями встречали в больнице.

Я перевела взгляд в окно, погружаясь в свои первые похороны. Траурная процессия тянулась длинной вереницей гробов. Все плакали. Я тоже хотела как все, но не получалось. Ранние воспоминания давались легко: в детстве не бывает трагедии, даже если горе поглощает твою мать.

— Когда мне было восемнадцать, умерла бабушка. Мы были близки, и ее смерть стала первой настоящей утратой, — я тяжело вздохнула. Кислород застревал где-то в районе гортани, не доходя до легких.

— Марина Евгеньевна, у меня будет просьба, — психотерапевт, заметив, что я поморщилась, стал аккуратнее подбирать слова. — Когда говорите о тех, кого потеряли… Найдите хотя бы две причины их поблагодарить.

— Называйте меня Риной, — вздохнула я. — С полным именем у меня сложные отношения. И лучше на ты.

Он молча кивнул, а я продолжила.

— Благодарна бабушке за любовь к страшным сказкам, от которых стыла кровь. И за то, что научила ругаться со всей деревенской простотой.

Я улыбнулась, вспоминая, как мы с Ба принимали роды у дворовой собаки, и как она от избытка чувств называла щенят святыми мандавошками.

С ней всегда было весело и жутко — как на тех каруселях, что одновременно захватывают дух и заставляют смеяться. Теперь меня качало от горя к горю.

— Когда мне было девятнадцать, убили моего парня. Тело нашли в университетском туалете. Кто и зачем это сделал — не знаю… Среди ночи позвонили из полиции, спрашивали, когда видела его в последний раз. Я тогда слишком хотела спать и сбросила звонок… Это был мой последний здоровый сон.

Тревога сжала горло, исказив голос. Все было ясно и без психоанализа: сон нарушился из-за того, что тогда я позволила себе дальше спать. Пока он умирал, я спала. Неприятным бонусом к бессоннице шли дыхательный невроз и панические атаки.

Пока я по привычке растирала шею в надежде протолкнуть воздух, психотерапевт писал заметки. Ручка цеплялась за бумагу слишком громко для тишины этого кабинета. Я вспоминала, как цеплялась за его мертвую руку, не в силах отпустить. Но в гробу осталось лишь тело, едко пахнущее формалином и разложением.

— Да, — мне казалось, что я давно пережила его потерю, и осталась только грусть. — Спасибо ему за панк и металл в моей жизни… И за близость в самых неподходящих местах.

Где нас только не было. Мы любили друг друга везде, и будто ставили галочки, как смертельно больные, в попытке успеть все попробовать.

— Полгода я не могла смириться с потерей. Сложнее всего было просыпаться и каждый раз понимать, что его больше нет. Поэтому я запретила себе засыпать… Через неделю мама не выдержала и позвонила моему декану. Тогда я впервые попала сюда.

Воспоминания снова стали свежи. Как будто открываешь книгу со старой закладкой — нужная страница и время вновь замирает. В то время я училась в медуниверситете на факультете психиатрии. А мой бывший декан теперь главный врач этой клиники. Уже десять дней я была здесь, в отделении пограничных состояний, или по-простому — неврозов, городской психиатрической больницы. Хотя пару лет назад в этом же отделении работала психиатром.

— Ты готова продолжать? — Тихо спросил терапевт, и я поняла, что молчу слишком долго.

В руке у меня была разорванная бумажная салфетка. Перед сеансом я собиралась рыдать, но слезы пока не спешили появляться, поэтому салфетка рвалась за ненадобностью.

— После смерти бабушка стала сниться, продолжая заботиться обо мне. Перед тем, как убили парня, во сне Ба была так зла на меня и просила порвать с ним. А через полгода после сказала, что буду счастлива как никогда. Но недолго.

Она всегда говорила короткими фразами, будто за каждое слово ей приходилось расплачиваться.

— Тогда я встретила будущего мужа и реально испытала то самое счастье. Но нормальный сон так и не вернулся.

Я поерзала, пытаясь сесть удобнее. Жесткий стул впивался в мои кости, напоминая о том, что комфорт вообще перестал быть мне доступен. Не в этой жизни.

— Благодарность… Благодарна ему за то, что он научил меня страсти и за то, что в итоге я перестала быть зависимой от отношений… Это сложно объяснить.

Я вновь замолчала. Мысли вязли, как мухи в ложке меда, за которыми я любила наблюдать у Ба в деревне.

Начинало темнеть. Мы сидели в самом обычном кабинете с дешевой, потрепанной годами мебелью и решетками на окнах. Стены с облупившейся краской пытались замаскировать картинами сельских пейзажей и портретами основателей психологии. Но прямые взгляды Фрейда и Юнга меня только угнетали, поэтому я предпочитала смотреть в окно.

— Он тоже умер? — Психотерапевт выстукивал нервный ритм ногой, будто специально усиливая мою тревогу.

— Нет… — я нехотя оторвала взгляд от зимней сказки за окном и вернулась к беседе. — Но он был на грани. Через четыре месяца мы поженились, а когда страсть утихла, любовь не пришла. Он начал изменять, я притворялась, что не вижу. Потом узнала, что не могу иметь детей… И тогда все окончательно развалилось.

Наверное, я выливала на него слишком много информации, и он, не переставая, писал заметки. Если бы знал, что я больше не вернусь, не тратил бы бумагу зря.

— Все закончилось, когда их застукал муж любовницы. Задушил свою жену, а его избил до комы. Но он выжил. Мы развелись, когда мне было двадцать четыре. В это же время я ушла с работы, поняв, что нельзя быть сломленным психиатром, который даже себе помочь не может.

Я подходила к самым болезненным воспоминаниям. Сознание, в попытке защититься, отчаянно искало якоря в безобидных мелочах. Сама природа откликалась на мою боль, выплескивая ее наружу. Падающий снег стал валить крупными хлопьями, а порывы ветра яростно колотили ветками деревьев по стеклу, предупреждая о надвигающейся беде.

— Поэтому я больше не хочу слушать свое полное имя. Оно напоминает мне о бывшей профессии и тех временах, когда ощущала полную беспомощность.

Тогда я с головой ушла в другую профессию, работала из дома. Иногда неделями не выходила на улицу, но зато быстро продвигалась по карьерной лестнице.

— Кем вы работаете теперь?

Психотерапевт отложил ручку и устремил на меня изучающий взгляд. В его глазах читалось любопытство, но ноги выдавали другое — нервный стук носка о ножку стола: отрывистый, сбивчивый, передающий сигналы к бегству. Возможно, он уже давно выгорел дотла. Или балансировал на самой грани.

— Работаю в компании, которая развивает нейросеть. Сейчас мы готовим ИИ для оказания психологической поддержки жертвам насилия.

Я любила свою работу и ненавидела отпуска, потому что на самом деле мне было страшно ощущать себя никем. Но не об этом был мой разговор, поэтому я перешла к самому больному.

— Почти два месяца как умерла моя мама. Она не справилась с вирусом. И папа был настолько безутешен, что начал пить. Через месяц он умер от передозировки алкоголем. А я так была поглощена своим горем от потери мамы, что не заметила его состояние.

Слезы наконец нашли выход. Я беззвучно плакала, глядя в трещины пожелтевшего потолка. Безнадега накатывала холодными волнами зимнего моря, в котором меня заставили плыть.

— Это случилось две недели назад. Две самых ужасных недели назад я осталась одна в этом мире, — слезы скопились в горле комом мокрой ваты, от которого невозможно избавиться, и я с силой говорила через него. — Мои близкие и родные умерли. А всех своих друзей растеряла еще на момент развода. После похорон отца я не могла успокоиться, слезы не прекращались, пропал сон. Мне пришлось позвонить сюда, попросить помощи, и теперь я здесь в качестве пациента.

Последние слова своей безысходностью били в мозг — точно, безжалостно и окончательно. Судьба жестоко тренировала меня, но я не оправдала ожиданий.

Сдалась.

— Что ж, как бы это странно ни звучало, но я хочу, чтобы сейчас ты нашла плюсы сегодняшнего положения, — мягкий голос терапевта вынул меня в реальность. — Если тяжело, мы можем использовать метафорические карты.

— Не надо. И так понятно, что жизнь состоит из потерь и обретений, и знаю смысл моей ситуации, — я обреченно вздохнула. Эти истины давно были изучены мною на каждой своей потере. Иногда я их повторяла как мантру. — Одиночество — это ресурс, чтобы наполнить себя чем-то новым. Я всегда могу прекратить одиночество. Потому что еще жива, и моя жизнь — это дорога, а не тупик. Если я этого захочу.

Выученные фразы стали пустыми. В них больше не было смысла, как в произнесенной неверующим молитве.

— Ты этого хочешь?

— Не уверена. Я ничего этого не чувствую. Просто, благодаря своим предыдущим потерям, знаю, что так и будет. Это дает мне утешение.

— Что еще ты чувствуешь сейчас? Утешение и… — доктор начинал терапию, поэтому мне пора было заканчивать.

— Я горюю. Но теперь во мне нет той безграничной безысходности, как две недели назад. Пока только это. — Катастрофически не хватало воздуха. — Можно открыть окно?

Он кивнул.

Я распахнула створку, и морозный воздух наполнил мои сжатые легкие. Мне нравилась зима: ледяная свежесть разжимала тиски в груди. Я долго стояла, сопротивляясь порывам ветра и глотая ртом воздух вместе с залетавшими снежинками, пока не почувствовала, что дрожу от холода.

— Хочу закончить на сегодня.

— Хорошо, — ответил психотерапевт, — буду ждать тебя завтра в это же время.

И я вернулась в свою палату.

Глава 2. Терпи, скоро пройдет

Ночью мне снилась бабушка. Тяжелый взгляд ее черных глаз проверял меня на прочность, а слова едва доносились с другой стороны вселенной:

«Хватит. Купи новый дом. И начни уже бегать.»

Она улыбнулась — сухие губы лопнули, и изо рта хлынули языки пламени. Адский огонь проглотил ее черты, оставляя только жуткий оскал в пустоте.

Я вскочила, еще чувствуя жар на коже. Сознание медленно, с тяжелым скрипом вставало на место.

3:16.

Пальцы вцепились в холодный подоконник, а глаза утонули в ночном небе, разрезанном на куски железной решеткой. Буря уже прекратилась, но снег еще шел. Теперь он медленно падал, освещенный одинокой лампочкой фонарного столба.

Сон держал в плену мои мысли. Бабушка снилась редко, перед важными событиями, всегда вытаскивая меня из очередного горя. И всегда растворялась в огне. Было ли это игрой моего бессознательного или действительно Ба и после смерти помогала мне жить? У меня не было ответа. Зато я могла к ней прислушаться.

«Хватит», — сказала она во сне, и теперь эти слова глухим гулом повторялись сами собой. Что ж, хватит, так хватит. Действительно, мне стало легче и пора возвращаться к работе.

К жизни вернусь позже.

Психотерапевт отработал свою роль слушателя, а большего вмешательства я ему уже не позволю. Утром схожу к Розе, пусть выписывает меня — игры в лечение пора заканчивать.

«Купи новый дом»? Хорошо. Переезд за город манил меня годами, обещая желанный покой. Помимо своей небольшой квартиры, в наследство от родителей мне достались еще две в разных районах города. А за последние годы яростной и безостановочной работы накопилась приличная сумма денег. Можно было купить дом мечты и осуществить еще несколько дорогих желаний. Например, машина. Когда-то я неплохо водила, но работа из дома и службы курьерской доставки чего угодно вычеркивали за ненадобностью автомобиль из списка желаний.

Сложнее всего был к исполнению третий пункт: «Начни уже бегать». Зачем? Ба явно издевалась, зная мое отношение к любому виду спорта. Хотя, бегать я всегда умела, но только от проблем.

Ровно в восемь я стояла в кабинете своего лечащего врача, желая поскорее выписаться, и после недолгих уговоров выбила себе свободу.

— Рина, матерь божья, начни уже регулярно питаться! — Роза смотрела на мое исхудавшее тело слишком критично. — Иначе я буду приезжать к тебе домой и кормить насильно.

Мы с ней родились в одном роддоме с разницей в пять минут, ходили в один детский сад, учились в одной школе и институте, и даже работали в одном отделении — но так и не стали за все эти годы близкими подругами.

— Роза, завянь, мое тело — мое дело. — Мне хотелось поскорее уйти, поэтому раздражение выплескивалось в слова. — Не приезжай, я буду тебе не рада!

Роза посмотрела на меня как в день увольнения — будто я снова дала трещину и утекала сквозь нее. Но пристальный взгляд сменился отстраненным, она пожелала больше не встречаться в клинике и переключилась на документы.

— Прости, Роззи, — бросила я через плечо, развернувшись к выходу. — На больных не обижаются.

Дверь захлопнулась, прежде, чем успели донестись ее возражения.

Вещи были собраны еще ночью. Я стояла на крыльце в ожидании такси, разглядывая себя в дверном треснувшем стекле. Последние недели стресса почти съели меня: куртка болталась, словно тряпка на заборе. Осунувшееся лицо отказывалось улыбаться, веснушки побледнели вместе с кожей, глаза стали еще больше, но их когда-то яркий зеленый цвет помутнел. То ли от горя, то ли от принимаемых препаратов. Губы постоянно кровоточили: раны не успевали заживать, как я терзала их вновь. Только мои волосы пока еще чувствовали себя живыми. Но я знала, что скоро они тоже сдадутся и начнут выпадать.

Желтый огонек такси вынырнул из-за поворота. Водитель, не дожидаясь, когда захлопнется дверь, уже давил на газ, подрезая машины. Словно за нами гналась сама судьба. Все происходило так стремительно, как будто кто-то торопил меня, не оставляя времени на передышку.

Спустя десять минут я уже стояла в офисе элитного поселка. Риэлтор и нотариус одновременно поздоровались со мной: одна с фальшивой улыбкой, другая — с кипой бумаг, которые явно собирались стать моей головной болью.

— Марина Евгеньевна, завещание вашей матери оформлено полностью на вас, — равнодушно объяснила нотариус. — Так как иных живых родственников нет, то мы можем ускорить право вступления в наследство.

Тут же три квартиры были выставлены на продажу.

Риэлтор следом перехватила мое внимание, рассказывая о новом доме. Коттеджный поселок с многообещающим названием «Счастье» находился в трех километрах от города.

— Наш объект уже функционирует. Закрытая охраняемая территория. Почти двести домов с ремонтом под ключ. Развитая инфраструктура: торгово-развлекательный центр, фитнес-клуб, бассейны. Детские площадки. Теннисный корт и участок для мини-гольфа. Частный детский сад. Школы, правда, нет… — Она говорила быстро и много, звонкий голос впечатывался в мозг. Хотелось заклеить ей рот.

— Школа не интересует, — я прервала ее, — меня все устраивает. Нужен дом с двумя спальнями и кабинетом.

Я мечтала о нем еще на стадии строительства поселка.

— Прекрасный выбор для большой семьи! — Риэлтор радовалась, как за себя. — Вы точно будете счастливы!

— Я буду жить одна, — пришлось перебить снова, чтобы хоть как-то вывести ее из состояния восторженного идиотизма. А может, для меня теперь все счастливые люди выглядели идиотами? — Жду вашего звонка с результатами.

Я вскочила со стула, готовая броситься к выходу. Чувство вины накатывало удушающими спазмами — слишком быстро, слишком легко я разбрасывалась тем, что родители собирали годами. Руки по привычке прижались к горлу, пытаясь перекрыть поток разочарования.

Подписав последние документы и не попрощавшись, я вырвалась из душного офиса, и сев в такси, открыла настежь окно. Лицо покрылось снегом от быстрой езды, зато дыхание почти выровнялось.

Квартира встречала меня мрачным одиночеством, обещая медленные пытки воспоминаниями. Я занялась работой в надежде отсрочить неизбежное. Привычные действия дарили передышку истощенному эмоциями сознанию.

От экрана я оторвалась, когда за окном стало совсем темно. Есть по-прежнему не хотелось. Чтобы не погружаться в чувство вины, которое плескалось на краю сознания после разговора с риэлтором, я включила фильм ужасов. Но кино было так себе и не завладело моим вниманием. Паника нарастала, как будто я стояла в очереди к электрическому стулу — еще шаг и меня не будет.

В голове крутилась одна и та же фраза: «Терпи, скоро пройдет. Терпи! Скоро пройдет! ТЕРПИ!!!»

К концу фильма жертва билась головой о пол во власти демона. Я же корчилась на полу во власти панической атаки.

Так я встретила свой двадцать седьмой день рождения…

Глава 3. Триггер

Утренний холод, ритм кроссовок и любимые мелодии в наушниках — почти месяц как стали моим новым ритуалом.

Я бежала по уже изученной дороге среди красивых домов коттеджного поселка «Счастье». Природа чувствовала приход весны, превращая снег в лужи. В них пока еще отражалось одинаково серое небо, но скоро и оно станет ярче. На газонах пробивалась первая зелень, а почки на деревьях были готовы лопнуть от радости, что смогли пережить эту зиму.

Каждое утро я благодарила Ба за ее советы — мне стало легче. Панических атак не было уже шестнадцать дней — это совпало с переездом в новый дом. Я вновь жила как умела и работала все свое время с перерывом на сон и еду. Тело было благодарно ежедневным тренировкам, а душа наконец обрела покой в этом уютном месте.

Такое тихое счастье, конечно, не могло долго длиться, но я даже не подозревала, что оно закончится прямо сейчас.

Я как раз подбегала к дому, когда увидела странную женщину, дергающую дверь моего забора. Но приблизившись, поняла, что это был батюшка в черной церковной рясе.

— Что вы хотите? — Мой голос осип из-за того, что я редко им пользовалась.

В последний месяц не было нужды разговаривать ни с кем, кроме курьеров. Еще пару раз звонила Роза, но я не брала трубку.

— Хочу поговорить с хозяевами этого дома, — ответил священник.

На вид ему было не больше двадцати пяти. Славянское лицо с мягкими, удивительно аккуратными чертами — будто его вылепили по идеальному шаблону. Но эта снисходительная улыбка, словно он одаривал всех своим присутствием… Так и хотелось ее чем-нибудь стереть.

— Дом… мой, — я еще пыталась восстановить дыхание после интенсивного бега.

— Как хорошо, что мы встретились! — Его рука взметнулась ко лбу, и прежде, чем я поняла, он уже перекрестил меня. — Я отец Михаил.

Раздражение горечью плеснулось на язык, но я стерпела.

— Угу, — из горла вырвалось мычание.

Знакомиться с ним я не собиралась, но хотелось сделать какую-нибудь гадость, например, перекрестить его в ответ. Он уловил мой мрачный взгляд на своих руках и невольно отступил на шаг.

— Ты ведь знаешь, что в нашем поселке есть маленькая часовня, но мы хотим построить храм. Для этого нужны пожертвования, поэтому я собираю мнение жителей.

Батюшка с удовольствием рассказывал о своей мечте.

— Я против.

С религией у меня не сложились отношения. Да и к Богу накопилось несколько претензий.

— Как это возможно? — Его голос сорвался на тон выше, а растерянное выражение лица могло бы позабавить, только вот на молодых священников у меня срабатывал триггер.

— Не понимаю твоего удивления. Мое мнение обязательно должно быть положительным?

Михаил дернулся — обращение на ты его задело, но он первый начал.

— Нет, но строительство храма — это святое дело! — Его голос звенел искренним недоумением, а на лице отразилась чистая, почти детская растерянность. Очевидно, в его мире отказов просто не существовало.

— Стройте. Но жертвоприношений с моей стороны не будет.

Пальцы вцепились в ручку забора, выдергивая ее на себя — скорее скрыться, лишь бы закончить этот нелепый разговор.

— Пожертвования, — он растерянно поправил меня.

— Какая разница, если смысл одинаковый.

Я проскользнула за дверь и быстро закрыла ее с обратной стороны, опасаясь, что Михаил успеет просочиться за мной.

Дом не стал спасением — воздух сгустился, превращая каждый вдох в борьбу. Пальцы дрожали, стягивая одежду, пока я настраивала душ. Первые ледяные капли прошлись электрическим разрядом по спине, зато сразу стало легче.

Стоя под водой, я вспоминала свое последнее добровольное посещение церкви. Мне было восемнадцать, Ба только умерла, и мама уговорила пойти на исповедь. Молодой батюшка накрыл меня своим подолом, вынуждая каяться в грехах. Я не была к этому готова, все, что крутилось в голове — это ложь родителям. Но священнику было мало простого признания, он жаждал подробностей. А когда я отказалась говорить, устроил карательное шоу: его голос эхом гремел под сводами. Он вышел из себя, объявив меня грешницей, потерявшей душу. Пожилые прихожанки (как сказала бы Ба, святые мандавошки) с удовольствием смотрели на это представление и выкрикивали вслед, что мне гореть в аду. Я выскочила на улицу и, стоя перед церковью, поклялась Богу, что больше никогда не буду соблюдать его обряды…

Зубы выбивали дробь, возвращая реальность. Мир медленно собирался вокруг меня, по пальцам бежала кровь. Я и не заметила, что снова содрала кожу с губ. Рывком перекрутила вентиль — вода стала обжигающей, смывая с кожи пот после пробежки и невидимую грязь тех воспоминаний.

Глава 4. Смысл

9:00.

Я готовила завтрак и фоном слушала новости, когда в дверь постучали. От неожиданности меня сковала тревога.

Снова Михаил?

Но, открывая дверь, я вспомнила, что заказывала доставку, и облегченно выдохнула:

— Привет, — слова выскочили прежде, чем я увидела перед собой мужчину с полными пакетами продуктов. Только он не был в форме курьера нашего супермаркета.

— Привет. Привез твой заказ. — Его уверенная улыбка сбивала с ног. — Я сосед из дома напротив.

Дерзкий взгляд скользил по моей коже, притормаживая то на границе шорт, то на вырезе футболки. Одежда внезапно оказалась прозрачной, и я инстинктивно скрестила руки на груди.

— Подрабатываешь курьером?

— Нет, — нагло хмыкнул он, — случайно сбил твоего курьера, когда выезжал с парковки. С ним все в порядке, но привезти твою доставку не смог. Занести в дом?

Я скользнула взглядом по нему — красивый… чуть старше. Восточная кровь выдавала себя в чертах: черные вьющиеся волосы, густые брови, щетина, тенью лежащая на скулах. Но глаза… Неожиданно голубые, как осколки летнего неба, залитые солнечным светом.

Черное пальто нараспашку, рубашка с открытым воротом, узкие брюки. Все в нем кричало о силе. Уверенности, граничащей с наглостью — и почему-то захотелось ей подчиниться.

Теперь он заметил мой блуждающий взгляд и улыбнулся шире:

— Оценила по достоинству?