Я и ты одной крови…

ГЛАВА 1. ЭНСК, АПРЕЛЬ 2003 ГОДА

Солнечный лучик пробился через неплотно прикрытую штору и весело запрыгал на подушке. Хельга открыла глаза, улыбнулась солнышку и, с наслаждением потянувшись, спустила ноги с кровати. Ах, какой сегодня восхитительный день! Во-первых, суббота, а значит, в университете всего две лекции, а во-вторых, сегодня Хельге исполняется восемнадцать лет.

Зевая и потягиваясь, она прошлёпала босиком к зеркалу на туалетном столике и с интересом посмотрела на своё отражение, пытаясь найти какое-то отличие себя, вчерашней малолетки, от себя, вполне себе взрослой совершеннолетней дамы. Честно сказать, отличие никак не находилось, хотя Хельга усердно трудилась над выражением лица, то строго сдвигая брови, то поджимая губы, то, как строгая классная дама, вытягиваясь в струнку.

Увы, из зеркала на неё, как и вчера, смотрела смешливая сероглазая девчонка с чуть вздернутым носиком, как будто кистью дугой прочерченными пшеничными бровями и копной удивительного цвета волос.

Волосы у Хельги были не просто белокурые, а того редкого оттенка, при виде которого в мыслях сразу всплывает словосочетание «скандинавский эпос». Когда она была маленькой, мама заплетала ей волосы венком, и Хельге это очень нравилось, потому что, если повязать вокруг талии мамину белую шаль и прицепить на макушку собственноручно склеенную из картона корону, обсыпанную блёстками, то можно было представить себя Снежной Королевой.

Хельга любила эту сказку, зачитав книжку, что называется, до дыр. Персонажами сказки, как правило, приходилось быть двум плюшевым медвежатам, когда-то бывшей белой и пушистой обезьянке с пятном от супа на носу и краснощёкому пупсу в голубом конверте. Роль Герды доставалась говорящей кукле Маше, а пластмассовый солдат Швейк с добрым чудаковатым лицом превращался в маленького мальчика Кая. Эпизодическую роль бабушки Кая и Герды обычно добросовестно выполняло старое, покрытое клетчатым пледом, широкое кресло. Это была любимая игра маленькой Гели, как называли девочку домашние.

Когда-то найденная на чердаке бабушкиного дома старая книжка с чудесными старомодными картинками будила фантазию, звала и манила в непознанные волшебные дали. Постепенно сказке становилось тесно в своей оболочке, она разрасталась, обретая новых персонажей и новые события. Это был другой мир, уютный, принимающий Хельгу такой, какой ей хотелось быть, растущий и взрослеющий вместе с ней…

Сейчас шевелюра девушки была пострижена в модном стиле «шапочкой», что очень гармонировало с её крепкой спортивной фигурой.

Хельга провела щёткой по волосам, наскоро пытаясь их пригладить, и прислушалась. Из кухни доносился сочный баритон папы, периодически прерываемый звонким маминым смехом. Прокравшись на цыпочках к кухонной двери, она застыла, любуясь родителями. Высоченный широкоплечий, папа с мокрыми после душа волосами, пощипывая ухоженную русую бородку и смешно гримасничая, рассказывал, по-видимому, что-то очень забавное. Мама, несмотря на субботу и раннее утро, уже успевшая поменять утренний пеньюар на домашние джинсы и уютный джемпер и нанести на лицо почти незаметный макияж, весело смеялась, краем глаза отслеживая закипавший в турке кофе.

Довершала картину утренней безмятежности горка свежих оладий на блюде в центре обеденного стола.

Потянув носом, девушка переступила с ноги на ногу, и половицы тут же отозвались сварливым скрипом. Родители разом обернулись, быстрым движением нацепив себе на головы крохотные остроконечные бумажные колпачки, и, лукаво улыбнувшись, низким голосом дружно сказали:

– С днём рождения, о Снежная королева!

– Мам, пап, как же я вас люблю…, проговорила Геля, утопая в их объятиях.

– Мы тебя тоже очень любим, наша взрослая дочь, – папа подмигнул, – Что, планируешь большой студенческий сбор с песнями и танцами, или есть другие соображения?

Усевшись на высокий табурет, девушка наклонила голову, минуту подумала и отрицательно замотала головой.

– Нет, сбор трубить не буду. Мы в группе договорились собраться после сессии и разом отметить все дни рождения. И вообще, – добавила она капризным детским голосом, – Я хочу с вами! С вами! С вами! И, чтобы салат из кальмаров, шоколадное мороженое и шампанское!

– Губа не дура, – рассмеялся папа, – Ладно, тогда зайду к Михалычу, закажу на вечер столик.

Геля, встав на цыпочки, чмокнула отца в щёку, и подсев к столу, нацепила на вилку сразу две оладьи.

– Вкуууусно, – промычала она с набитым ртом.

Наскоро запив оладьи глотком кофе, девушка унеслась в комнату, и через несколько минут вышла оттуда, одетая в джинсы и черный свитер гольф. Нацепив куртку и замотав горло длинным полосатым шарфом, она крикнула дежурное «пока», хлопнула дверью.

Родители задумчиво посмотрели друг на друга и на дверь.

– Не в курсе, что это было? – нарочито флегматично поинтересовалась Ирма Вадимовна.

– Это ураган Хельга. Обычное явление в наших краях, – поглаживая бородку, сообщил Иван Андреевич, и в его глазах мелькнула смешливая искорка.

Хельга бежала вниз по лестнице, на ходу прикидывая, не забыла ли пропуск, студенческий билет, и успеет ли она к началу лекции, если не будет ждать автобус, а побежит бегом через дворы. На втором этаже она чуть помедлила, краем глаза глянула на тяжелую коричневую дверь с двумя серебристыми «двойками» посередине и вздохнула. Когда-то здесь жил Андрюшка Белкин, друг детства, верный спутник её детских шалостей.

Они оба обитали в этом подъезде почти с рождения. Вместе лепили куличики в песочнице, вместе кормили неизвестно откуда взявшегося во дворе бездомного котёнка. Вместе пошли в первый класс, и оба дружно навзрыд расплакались, когда учительница попыталась рассадить их за разные парты. Вместе делали уроки и бегали друг к другу в гости, чтобы мультики тоже смотреть вместе.

Впрочем, годам к двенадцати их дружба пошла на убыль. В пятом классе Андрей отказался сидеть за одной партой с Хельгой. Пряча глаза, он пробормотал, что взрослые парни не сидят с девчонками, по крайней мере, по собственному желанию.

Хельга не обиделась. У неё появились свои девичьи увлечения, которые намного приятнее было обсуждать с подружками, чем с Андреем. Они по-прежнему приглашали друг друга на дни рождения, но это уже было вроде само собой разумеющееся, больше напоминающее привычку, чем связанное с понятием «дружба».

В восьмом классе, перед новогодними каникулами Андрей вдруг стал приходить на уроки каким-то усталым и сумрачным. В объяснения не вдавался. Однажды на перемене Геля заметила в кабинете директора школы Андрюшкину маму Раису Петровну, полную женщину с ярким макияжем и пышно взбитыми пергидрольными локонами. Теребя мятый носовой платок, она, изредка прикладывая его к глазам, что-то писала на листе бумаги.

На следующей перемене вездесущая Майка Кислова прошептала Геле на ухо новость: Раиса Петровна приходила, чтобы забрать из школы Андрюшкины документы. Белкины-старшие давно и часто ссорились и вот, наконец, развелись. Раиса Петровна с сыном уезжают жить куда-то, то ли в Московскую, то ли во Владимирскую область, а у дяди Саши скоро будет новая жена, которая уже ждёт ребёнка.

В тот момент Геля восприняла эту новость почти без эмоций, она тогда всерьёз увлеклась работой в кружке юного биолога, параллельно занимаясь бальными танцами и подрабатывая волонтёром в небольшом частном приюте для брошенных животных, но теперь вот всё же нет-нет, да и повздыхает, проходя мимо знакомой двери. Интересно было бы узнать, как сложилась дальше судьба одноклассника. Да и детство заодно вспоминалось, которое, хоть и пришлось на непростые девяностые, всё же запомнилось ей светлой доброй сказкой.

Иван Андреевич неторопливо облачался в подаренный ему женой на Новый год мягкий тёмно-зелёный пуловер. Несмотря на то, что день выходной, всё же придётся заехать на работу, чтобы просмотреть отчёт о вчерашнем эксперименте, да и обещанный столик в ресторане нужно заказать.

Не обязательно, конечно, лично для этого материализоваться, можно было и телефоном обойтись, но Михалыча, то есть Льва Михайловича Вольского, владельца знаменитого на весь Энск заведения под забавным названием «Энский дед Мазай», горожане так уважали, что при случае предпочитали лично зайти, руку пожать, о жизни поговорить. И ведь было за что уважать.

Лев Михайлович Вольский появился в городе во второй половине девяностых. История умалчивает, почему он выбрал своей тихой гаванью, затерянный в глухих лесах наукоград. Поговаривали, что был у него серьёзный бизнес во Владивостоке, да что-то там неладное вышло, и вроде пришлось ему уносить ноги то ли от тех, то ли от этих, но так или иначе, пробив бастионы пропускной системы Энска, Лев Иванович получил полное право называть себя энчанином.

Устроившись ночным сторожем при местной медсанчасти, хотя средств на безбедное существование, по всей видимости ему вполне хватало, Вольский выпросил себе в аренду у городских властей заброшенное помещение столовой советских времён, нанял четырех смышленых и рукастых парней и, каждый день поспав пару-тройку часов после ночного дежурства, отправлялся собственноручно отдирать древнюю, пожелтевшую от времени, плитку, шпаклевать трещины, отмывать от многолетней грязи полы.

Энчане вначале всерьёз недоумевали, дескать, вот чудак, девяностые на дворе, у людей в карманах не густо, да и город-то, чай, не столица, чего уж тут такой бизнес то мутить? Вроде энчанки супы варить не разучились, а то и пельменей налепить не проблема. Но время шло. За закрытыми дверями кипела работа. Вскоре появилось объявление об открывшейся вакансии повара.

В один прекрасный день двери заведения, наконец, распахнулись. И… ничего не произошло. Потрёпанные девяностыми горожане спешили мимо.

Неуёмный Лев Михайлович сдаваться не собирался. В ближайший выходной день горожане услышали из окон новоиспеченного ресторана (кстати, названия у него не было), чарующие звуки вальса. Это был «Золотой дождь» Вальдтейфеля. Входную дверь украсил от руки написанный плакат, гласивший незатейливо: «Добро пожаловать! Можно просто посидеть и послушать музыку!»

Первыми решилась удовлетворить своё любопытство пара продрогших пенсионеров. Войдя внутрь, они ахнули. Оформленный невообразимо эклектично зал сочетал в себе совершенно несочетаемое, но всё это странным образом выстраивалось в уютное прибежище, дарящее ощущение комфорта и спокойствия.

Вроде бы небольшое помещение было незримо поделено на несколько зон, одна из которых представляла собой что-то такое, что одновременно смахивало на милые ностальгические кафешки конца пятидесятых годов с блестящими вазочками, наполненными шариками подтаявшего мороженого, горячими пирожками и непонятно каким образом добытыми старомодными микояновскими автоматами, за небольшую сумму выдававшими восхитительные бутерброды из мягкого белого хлеба и свежей докторской колбасы, и в то же время обладало чуть заметным флёром парижских кафе времён Хемингуэя и Фицджеральда, какими энчане могли представлять себе их по немногочисленным западным кинолентам.

Чуть поодаль, на старинном столике с гнутыми ножками пристроился, сияя начищенным рупором, настоящий граммофон, откуда и лились негромкие чудесные звуки, а рядом возвышалась не менее древняя этажерка, заставленная томиками книг, журналов и даже свежих газет.

В глубине виднелась полукруглая барная стойка с прозрачными стеклянными конусами, наполненными всевозможными соками и морсами. Тут же скромно поблёскивал пластмассовым боком миксер для сбивания молочного коктейля.

Видеоплейер над стойкой беззвучно демонстрировал мультики. Детская зона плавно перетекала в такую же зону с барной стойкой, но вместо соков вся столешница была заставлена большими цветастыми китайскими термосами, сохранявшими тепло полезных травяных чаёв. Всё остальное пространство было занято современными аккуратными столиками, застеленными нарядными скатертями ментолового цвета. В угловой нише угадывалась современная музыкальная аппаратура.

Слегка ошалевшие пенсионеры неловко присели за столик «парижского кафе». Несколько минут спустя, когда они, отогрелись, немного расслабились, погрузившись то ли в волшебные звуки вальса, то ли в свои воспоминания, галантный официант, чуть поклонившись со словами: «Как первым клиентам, комплимент от заведения», поставил перед ними на стол две изящные чашечки, кофейник, источающий немыслимый кофейный аромат, крохотный молочник со сливками и два больших, легких как пух, горячих круассана…

Словом, дело пошло. До трёх часов дня в ресторане властвовали то Бернес, то Монсеррат Кабалье, то Чайковский или Скрябин, а то, бывало, и прелюдию и фугу Баха можно было послушать. Вольский был большим меломаном, коллекцию пластинок, дисков и кассет имел потрясающую.

С трёх до пяти, когда в школе занятия заканчивались, наступало время детских фильмов. А вечером молодежь приходила, и тут уж всё по их заказу бывало. Цены для пенсионеров и на детские соки Вольский умудрялся держать такие, чтобы по карману не били, ну а для остальной категории уж как придётсяизнес всё-таки.

Через полгода заведение, по-прежнему никак не названное, пользовалось уже огромным успехом. Пенсионеры заходили позавтракать свежим творогом, выпить чашечку чая с сладким пирожком, музыку послушать, а главное, пообщаться. Молодежь забегала погреться, прибывавшие в состоянии вечной борьбы за здоровье и молодость энчанки не забывали про бар с полезными напитками.

Но неугомонному Вольскому и этого было мало. Однажды субботним днём заведение Льва Михайловича Вольского превратилось в ливерпульский паб. Стены украсили портреты знаменитой ливерпульской четверки, из динамиков лились, разумеется, их песни. В меню предлагалась красная фасоль, жареный бекон, омлеты, конечно же вкуснейший фиш энд чипс, щедро украшенный кольцами соленых огурчиков и отварной брокколи. И разумеется, пиво. Правда, пиво не ливерпульское, хотя вполне себе сносное.

Затея была более чем рискованная, но горожанам она неожиданно пришлась по душе, тем более что к началу нулевых Энск, как и вся страна, неуклонно скатился в разруху, и других развлечений в городе почти не осталось. Так что тематические субботы в этом необычном заведении пришлись как нельзя кстати. И название своё наконец-то ресторан обрёл, а Лев Михайлович к своей известности в городе ещё и уважение к себе горожан прибавил. Но это отдельная история.

В то страшное лето два месяца стояла небывалая жара и засуха. Столбик термометра завис на отметке плюс тридцать девять градусов. Зелень полегла и высохла. То тут, то там над лесом поднимался дым пожаров, и над городом зависали вертолёты пожарной охраны. Ощущение тревоги за неминуемое приближение какой—то беды поселилось в вязком сухом воздухе.

Однажды поздним вечером, когда темное зловещее небо наполнилось всполохами молний сухой грозы, на окраине города вспыхнул яркий столб огня. Горела деревянная пристройка одного из домов частного сектора, в которую ударила молния. Огонь перекинулся на жилые дома.

Пожарные приехали быстро, но два дома успели заняться так, что отстоять их у пламени было уже невозможно. Хозяева, в чём были, успели спастись и стояли тут же, растеряно прижимая к себе детей. К ногам одного из погорельцев жалась мокрая перепуганная собачонка, которую успели отвязать подоспевшие соседи. В руках перепачканной сажей девочки лет двенадцати, закутанные в кофту, тихо и безнадёжно мяукали два котёнка.

Неизвестно когда появившийся на пожарище Вольский мягкими уговорами увёл несчастных в своё заведение. Пока дети пили заваренный Львом Михайловичем мятный настой, а взрослые пытались отмыться от сажи и хоть немного успокоиться, соседи погорельцев принесли несколько матрасов, постельное бельё, кое-какую одежду для пострадавших, которые и нашли себе приют в отгороженной столами и большими кусками картона от общего зала небольшой площадки рядом с кухней.

Но стихия не желала успокаиваться. К утру небо затянуло тучами. Тяжёлые капли дождя крупной дробью застучали по безжизненной листве. Пересохшая потрескавшаяся почва жадно вбирала в себя влагу. Непрерывно сверкающие зарницы ярко освещали притихшие пустынные улицы. Откуда—то издалека слышался странный гул, который, казалось, приближался вместе с усиливавшимися порывами ветра и вдруг превратился в яростный рёв накрывшего город урагана.

Как раненый исполин, ураган метался по улицам, круша и сметая всё на своём пути, бессмысленно закручивая стволы деревьев, выворачивая столбы и роняя их на крыши припаркованных машин, срывая крыши со старых домов, поднимая в воздух кучи мусора и рассыпая его гигантским разноцветным конфетти на мокром асфальте. Тяжелый ливень стеной шёл по городу, из долгожданного живительного дождя в одночасье превращаясь в циничную и беспощадную разрушительную силу.

Природа бушевала до глубокой ночи. Не стоит и упоминать о том, что вскоре после того, как ветер утих, приют Льва Михайловича пополнили пожилая пара, в полном смысле слова оставшаяся без крыши над головой, принадлежавшие им два очень говорливых попугая в огромной клетке, перепуганная молодая чета, выбравшаяся с залитого ливнем последнего этажа пятиэтажки и лично спасенная Вольским средних размеров собачка, которая, пытаясь спрятаться от непогоды, застряла лапой в арматуре, кем-то брошенной в яму. Яма быстро наполнялась водой, и псине тут бы и смерть пришла, но, к счастью, её скуление и плач услышал из окна своей квартиры живший неподалёку Вольский.