Средородица пластической хирургии

Я уверена, что оперирующий хирург подключен к некоему чувственно-эмоциональному полю медицины, откуда получает подсказки и ответы, зачастую контринтуитивные и ничем на первый взгляд не обоснованные. Это тонкое состояние сонастройки, в котором важно балансировать между объемом знаний, видимым и чувственным. Именно поэтому хирурги всегда находятся на своей волне, выглядят излишне задумчивыми или сосредоточенными.

Папа

Мой отец Николай Василенко – общий хирург. В шесть лет он потерял зрение. Жил он тогда в селе на Херсонщине на берегу Черного моря. В тех местах мальчишки постоянно находили оружие, оставшееся со времен Отечественной войны. Это приводило ко множеству трагедий, одна из которых не миновала и моего отца. Он нашел самопал, взорвавшийся у него в руках и повредивший глаз. Врачи диагностировали ожог роговицы. Как ни странно, папу это не остановило, он продолжил свой мальчишеский исследовательский путь, но последствия второго взрыва оказались намного трагичнее: полная потеря зрения. Кое-как папа добрался домой, взял нож и хотел свести счеты с жизнью, настолько сильно он боялся и наказания строгой матери, и жизни без зрения. Тем не менее ему повезло, после двух операций на глазах в Херсоне и затем третьей в Одессе зрение восстановилось частично, а через год вернулось полностью.

Папа родился 14 февраля в День святого Валентина, наверное, поэтому рос абсолютно влюбленным в жизнь. Самый светлый, добрый и солнечный человек из всех, кого я знаю. Многие сравнивают его с ангелом. С детства у него была любовь ко всему живому, включая птиц, мышей и даже кузнечиков. В папиной доброте и мягкости кроется его суперсила. И если в детстве мне хотелось, чтобы он был более жестким, разбирался в политике, финансах, лучше выстраивал карьеру, то с течением лет я осознала, что все самое необходимое, ценное, важное в нем уже есть. Это природный дар доброты, перед которой открываются все двери, раскрывается любое сердце и происходят невероятные трансформации, нечто необъяснимое, но сильно притягивающее к нему людей. Больные приходили записываться к нему на прием в обход вышестоящего начальства. По правилам внутреннего распорядка операций у заведующего отделением должно было быть больше, но больше их всегда было у отца.

У папы много учеников, он щедро учил оперировать, заниматься гнойными ранами, правильно вести больных и медицинскую документацию. Он преподавал в медицинском училище медсестрам. Учитель на всех фронтах с большим количеством последователей. При этом он всегда был снисходителен к невежеству, гонору, излишним амбициям, и казалось, вообще не замечал человеческие пороки и недостатки. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, романтизирован. Складывалось впечатление, что обыденные вещи типа денег его вообще не интересуют, что он знает нечто важное, недоступное другим людям. Папу нельзя было остановить в стремлении сеять зерна добра, кропотливо поливать и терпеливо ждать всходы. Он созидатель и наблюдатель прекрасного в людях.

Мама часто пилила его за небольшой для его квалификации заработок, но с течением времени я увидела, что, следуя сердцу и законам добра, в итоге выигрываешь гораздо больше. Правильная стратегия – это игра в долгую. Именно тогда потенциал мироощущения, уровень жизни и здоровье становятся кратно выше. Пожалуй, это самый важный урок, усвоенный от отца. Когда я становлюсь перед выбором между быстрым результатом с реализацией на «тоненького» и долгим путем внутреннего сердечного отклика, с озарениями и слабо прогнозируемыми результатами, то вспоминаю образ отца, чей код уже вшит в меня. Зажмуриваю глаза, и ретикулярная формация принимает решение идти путем сердца. Важно уметь заглянуть за горизонт, поднявшись над обыденностью и сиюминутной выгодой с удовлетворением бытовых нужд.

Школа и больница

Гимназия, в которой я училась, находилась по соседству с больницей, где работал папа. Жили мы далековато, добираться нужно было на машине. Поэтому после учебы я шла в отделение плановой общей хирургии, чтобы вместе с папой вернуться домой. Фактически с десяти лет я жила в больнице, которая незаметно стала моей естественной средой обитания. Больные, кровь, гной, раны, перевязки, боль и человеческие страдания стали привычными и обыденными картинами повседневной реальности. Временами становилось скучно, и я просила папу пустить меня в операционный зал. Он не возражал. Сначала я сидела в предбаннике, болтая с операционными сестрами, а потом как-то незаметно стала перебираться ближе к таинству на операционном столе.

Медсестры переодевали и намывали меня для соблюдения условий стерильности, и в четырнадцать лет я уже ассистировала ведущему хирургу, моему отцу. Может показаться странным, что школьница оказалась в операционном зале, но в контексте обстоятельств того времени ситуация нормально воспринималась как окружающими, так и участниками процесса. К тому же все настолько любили отца и доверяли ему, что ни у кого даже мысли не возникало сомневаться в его решениях.

Неслучайные случайности

У папы на работе я видела много неслучайных случайностей. Я провела в больнице свое детство и воспринимаю ее как храм, где врачи и больные общаются с Богом. Однажды папа прооперировал институтскую подругу, врача ультразвуковой диагностики Ларису с желчекаменной болезнью. Женщина была совсем молодая, лет сорок. На четвертый день после операции мы зашли в светлую палату, ее кровать стояла слева у окна. Солнечные лучи, она расслабленная, умиротворенная, с младенческой улыбкой на лице: «Коля, что-то так щемит в груди». Папа, как всегда оптимистично, приобнял Ларису. Было ощущение, что всем сердцем, так нежно это выглядело. Женщина тоже по-доброму улыбнулась в ответ. Через пару часов Ларисы не стало, тромбоэмболия легочной артерии. Я хорошо помню ее образ и что-то тонкое, неощутимое, в которое не принято смотреть, предшествовавшее ее уходу. Врачи это чувствуют, но всегда надеются и даруют еще один шанс, веря в лучший исход. Что чувствует врач, когда пациент умирает? Щемящую тоску, безысходность и провал, особенно в тех случаях, когда с пациентом связывает что-то личное.

Был случай трофических язв нижних конечностей в результате сахарного диабета. Идем на ампутацию. Медицинская сестра перевязывает ногу, которую будем удалять, чтоб потом отправить в мешок отходов класса В. Мы уже помылись и зашли в операционную. Операционный стол обработан, сестра подает скальпель, и тут раздается громкий и четкий голос папы: «Разбинтовываем ногу!» Что случилось?! Папа что-то почувствовал, усомнился и принял решение все перепроверить. Человеческий фактор: сестра перебинтовала не ту ногу! Мы молча перекрестились… Все переделали, провели операцию и выдохнули с облегчением, что удалось избежать беды и страшной ошибки. Стратегия сомнения лучше, чем безапелляционная уверенность в себе. Максимально выигрышная комбинация – мнение, идущее рука об руку с сомнением.

Однажды я была свидетелем анафилактического шока. Эта картина всплывает в сознании каждый раз, когда я делаю любую инъекцию. Все случилось в обычной перевязочной, где под внутривенной анестезией проводилась перевязка пятки после лечения пяточной шпоры. Больного спас случай. Папа дополнительно вводит анестетик в область пятки, и вдруг мужчина синеет, спазм гортани не позволяет дышать и начинаются судороги. Мгновенная реакция организма на препарат. Вен не стало видно. Спасло то, что катетер для анестезии уже был в вене, и туда сразу ввели адреналин и преднизолон – препараты скорой медпомощи, которые стабилизировали показатели давления, пульс, а главное – расширили бронхи. Больной раздышался через маску и уехал в реанимационное отделение под наблюдение. Живой. Я на всю жизнь усвоила этот урок предосторожности и предусмотрительности.

Еще в память особенно врезался один случай. В приемный покой влетает беременная женщина, ложится на кушетку, раздвигает ноги и начинает рожать – стремительные роды. И я вижу, как из маленького отверстия, превратившегося в зияющую дыру, появляется голова, прямо как в фильме «Чужой». Медперсонал начинает быстро готовить лотки, инструменты и салфетки, а я, оставшись с роженицей наедине, наблюдаю картину родов. И лишь когда в приемном покое появились врачи, я, находясь в предобморочном состоянии, разрешаю себе съехать по стене.

Мама

Моя мама, врач-терапевт Наталья Николаевна, самая добрая, ласковая, мудрая и ранимая из всех, кого я знала. Ее воспитание в послевоенные годы было суровым, да и как могло быть иначе в доме, где росли сразу три девочки, а глава семьи Амельченко Николай Иванович был инвалидом. Чтобы близкие не голодали, ее мать Евдокия Андреевна, была вынуждена работать на трех работах, какие уж тут нежности…

Живой, подвижный ум и чувственность при отсутствии поддержки окружения закалили ее характер, одели в непробиваемый бронежилет, в котором, упрямо и бескомпромиссно преодолевая препятствия, мама несет свои убеждения по жизни. Она всегда точно знает, как и что правильно для нас, ее близких. Но даже через ее твердые установки всегда просвечивают пути вероятностей, свободы выбора и проживания. Мама умеет быть вездесущей, идти, как танк, напролом, копить деньги, буравить все, что стоит на ее пути к цели. Люди к ней тянутся, и она им помогает, сумев стать для них Символом.

Мама хотела поскорее начать самостоятельную жизнь и видела ее вдали от родных. Волею судеб она оказалась в городе Гомель, где поступила в лучший по тем временам вуз города, медицинский университет. Отучившись там три года, мама перевелась в симферопольский медицинский вуз, где и познакомилась со своим будущим мужем, моим папой. На лекциях в огромных аудиториях она постоянно вязала, причем делала это так быстро и мастерски, что привлекла внимание отца, который подсел поближе, чтобы познакомиться. Они начали встречаться в общежитии номер 1, где на втором этаже оба подрабатывали в санатории-профилактории. Интересно, что впоследствии, поступив в мединститут, я поселилась в этом же общежитии. Кстати, и практику на третьем курсе я проходила в поликлинике в селе под Херсоном, где когда-то работала мама.

Я стала свидетелем очень многих маминых консультаций, осмотров и бесед, где люди жаловались на свое здоровье, рассказывали о тяжелой судьбе. Училась у нее тому, как из разрозненных, часто не связанных между собой фактов вычленять суть и складывать, будто пазл, четкую картину диагноза. Каждый разговор подсказывал мне психосоматическую природу болезни, я понимала, что корни многих заболеваний кроются в мыслях и чувствах человека, в его интерпретации жизненных событий.

Как я уже написала, люди всегда тянулись к маме и относились с глубоким уважением, стараясь отблагодарить. Мне всегда импонировал пиетет, который больной испытывает к врачу, как к кому-то крайне важному в своей жизни. Деньги, домашние яйца и закрутки, платки, мед, молочные продукты, – в знак благодарности несли все, что могли. Дома у нас была огромная шоколадная фабрика. Мы не знали, куда девать такие объемы продуктов, и раздавали всем соседям и гостям. Именно тогда я поняла, что врач никогда не останется голодным, что бы ни происходило…

Все в мире дуально и имеет обратную сторону. В маме тоже это присутствовало. Осознание приходит ко мне сейчас, когда в свои сорок я пишу эту книгу и как бы проживаю истории под новым углом, смотрю на все с другой колокольни, переписываю нашу семейную историю. И если тогда я видела вечно недовольную, кричащую, властную мать, которая не поддерживала мои начинания, то сейчас мама предстает в самых прекрасных образах. Да, тогда было много боли. Но что есть боль? Это универсальный язык, на котором с нами разговаривает мироздание. Когда нам слишком хорошо, мы не растем и не развиваемся. Я не позволяю себе долго консервироваться и мариноваться в благостном состоянии, а иду за импульсами в неизвестность в компании сподвижников, своих людей, которые не дадут мне быть менее яркой, чем я могу.

Много трансформационного в нашей жизни происходит через боль и преодоление страхов. У человека есть некий потенциал, емкость для принятия и знакомства с мирозданием, поэтому неизбежно или судьба преподнесет нам события, или же мы сами пойдем им навстречу, создавая свои правила. Лучше следовать за божественной искрой, импульсом, появляющимся внутри нас. Можно закрыть на него глаза, а можно выйти из состояния автоматизмов и обусловленностей, шагнув в неизведанное. Это делает человека могущественным, богатым, здоровым и красивым, но почти всегда – через боль и страхи. Главным отличительным знаком того, что вы на верном пути, будут недоумение, смятение, отрицание, фрустрация и сопротивление окружающих. Это не хорошо и не плохо, это – Полнота. Я называю это так.

Эмоциональная проявленность

Крик мамы по любому поводу был слышен на всю улицу, на весь наш дом, у которого, казалось, шатались стены. Всегда говорила себе, что никогда не буду такой. И что вы думаете? Я стала точно такой же. Впоследствии я увидела, что, критикуя кого-то, незаметно перенимаешь критикуемые качества и становишься таким же. В этом особенность критики. Крики, от которых мне сложно уйти, стали моими спутниками. Будучи частью меня и моей эмоциональности, крик сопровождал меня на протяжении всей жизни, часто приводя к негативным последствиям и разрыву отношений с близкими людьми. Я боролась, честно пытаясь проработать и преодолеть себя. Помогла влюбленность, через погружение себя во влюбленность я перестала кричать. Какое-то время автоматизмы еще пытались по привычке отреагировать на раздражитель, но ощущения и реакции в теле уже изменились на гормональном уровне. Крик закончился. Как можно кричать, когда в теле разливается это прекрасное пьянящее чувство?!

Зная, что все, что мне активно не нравится, обязательно со мной произойдет, я стала внимательнее относиться к людям вокруг. Во избежание инстинкта моделирования (перенимание качеств других людей, с которыми проводишь много времени) я очень тщательно выбираю компанию и сама создаю свое окружение. Это команда близких по духу и профессиональным качествам людей, с которыми мы можем совместно расти и двигаться вперед.

Поступление в медицинский

Я очень хотела уехать из своего города Херсона подальше, чтобы, живя отдельно от родителей, приобрести новый опыт. Не сказать, что родители как-то ограничивали и сковывали меня, но интуитивно я жаждала изменить именно географию. Как ни странно, но для поступления я рассматривала не только медицину, с детства ставшую, как я писала, моей естественной средой обитания, но и юридические, и экономические вузы. А еще мне было интересно предпринимательство. Только медицинские вузы находились в других городах – в Симферополе и Запорожье. Это был мой шанс вырваться на свободу. Сепарация проходила болезненно. Мне казалось, что родители недостаточно умные, предприимчивые, состоятельные относительно возможного. Я во всем видела недостаточность: мало любят, мало вникают, хотя должны, слабо компетентны и осведомлены в вопросах мироустройства – такой вот юношеский максимализм в прогрессии.

В первый год я не поступила в медицинский, сразу провалила химию. Мой любимый 11 «А» класс 6-й гимназии, все мои лучшие друзья поступили в разные университеты, их жизнь заиграла новыми яркими красками, а я осталась у обочины, наедине с собой. Я была единственной из своего класса, кто не поступил в университет с первого раза. Когда я узнала про двойку по химии, то испытала такую боль, что ложилась на высокую кровать и падала на пол, чтоб физической болью заглушить обиду и тоску. В восемнадцать лет ощущала себя центром мироздания и была уверена, что мир принадлежит мне. Любая неприятность воспринимается как личный удар, кажется, будто мир выкинул меня на обочину из своих объятий, и жизнь закончилась. В таком состоянии я возвращалась домой, все вокруг было черным, слезы постоянно лились градом. В тот период мама стала для меня твердой опорой. Она не жалела меня, но всегда была рядом. Щемящая тоска, одиночество, ненужность миру, заброшенность – ощущения, с которыми я проживала то время. Бездействие и замороженность давали о себе знать. Тело болело, мысли и процессы внутри остановились. Моими спутниками стали чувства неуверенности, недостаточности, несоответствия стандарту. Я пыталась выйти на связь для общения с друзьями, но слышала, как у них кипит жизнь, как подруги торопились закончить разговор, и, конечно, ни у кого не находилось времени для встреч. Любые попытки установления коммуникаций заканчивались неудачей. Так впервые у меня случилась депрессия.