Девять дней

Девять дней.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПАДЕНИЕ В ПЕПЕЛ

Глава 1. Тринадцатый этаж. Стекло.

Город пах жареным асфальтом и пылью чужбины. Они прожили здесь два года, но для Карины запах не сменился. Он въелся в стены их «новой» трешки на тринадцатом этаже, стал фоном для тихого ада, в который превратилась жизнь после отъезда от бабушки Анны.

В тот вечер пахло еще и грозой. Воздух был липким, как сироп, и таким густым, что каждое движение отца Петра отзывалось в квартире глухим гулом. Он пил. Не как раньше, с матерными тостами и хлопаньем дверей, а молча, методично, словно выполнял ритуал. Каждый глоток водки был точным, почти медицинским движением. Ангелина, мама Карины, старалась не шуметь у плиты. Звук падающей ложки заставил её вздрогнуть, как от выстрела.

– Ты что, специально? – голос Петра был негромким, вязким. Он даже не обернулся. – Тишины не можешь выдержать? В голове у тебя вечный базар.

– Прости, Петя, – прошептала Ангелина, и от этого шёпота у Карины свело живот. В этом «Петя» была вся её мать – униженная, съёжившаяся, пытающаяся задобрить зверя лаской.

Полная луна, мутно-рыжая от городской мглы, висела в огромном окне-двери, ведущей на узкий балкон. Она напоминала слепой, воспалённый глаз, наблюдающий за ними. «Луна – это дыра в небе, – как-то сказала бабушка Анна, кутаясь в платок. – В полнолуние через неё подглядывает всё, чему не место здесь». Карина тогда посмеялась. Сейчас она вспомнила эти слова и почувствовала, как по спине пробежал ледяной паук.

Раздался хрустальный звон. Петр поставил пустой стакан на стол с такой силой, что тот треснул. Тонкая паутинка побежала по стеклу.

– Всё, – сказал он, и в этом слове не было ни злости, ни досады. Была окончательность. – Всё. Кончилось.

Он поднялся. Ангелина инстинктивно отступила к балконной двери, спиной нащупывая ручку. Кот Мрак, чёрный комок на велюровом кресле, приоткрыл один глаз. Его зрачки были две узкие, вертикальные щели в изумрудном озере.

– Петя, что ты… давай поговорим… – начала Ангелина, но голос её сорвался.

– Говорили уже, – отрезал Петр. Он подошёл вплотную. Карина, застывшая в дверном проёме своей комнаты, увидела, как его тень накрыла мать целиком, будто поглотила. – Два года говорим. И что? Ты всё та же. Тихая. Слабая. Ты как пустое место, Ангелина. Даже поссориться с тобой нельзя. Ты просто… впитываешь.

Он взял её за подбородок. Нежно, почти с отвращением.

– Меня от тебя тошнит.

И тогда Ангелина заплакала. Беззвучно, содрогаясь всем телом. А Петр… Петр засмеялся. Коротко, сухо, как хруст костей. Этот смешок был страшнее любого крика. Он разжал пальцы, и его рука плавно опустилась на стакан.

Время для Карины распалось на кадры.

Кадр первый: Рука отца сжимает стакан. Пальцы белые от напряжения.

Кадр второй: Он с размаху бьёт его себе в лоб. Не в ярости. А точно. Как молотком по гвоздю.

Кадр третий: Звёздный дождь осколков. Алые ручейки по лицу, по щетине. Он даже не моргнул.

В его глазах не было боли. Было… удовлетворение. Как будто он наконец-то сломал что-то внутри себя, освободил место.

– Вот, – прохрипел он, выплюнув осколок на пол. – Видишь? Это твоя вина. Ты довела.

Он схватил Ангелину за волосы. Она вскрикнула – коротко, как зарезанный кролик. Он потащил её к балконной двери. Ногой отшвырнул стул. Другой ногой – дверь, и та с грохотом распахнулась, впустив в квартиру горячий, грозовой ветер.

Мрак издал звук, которого Карина никогда не слышала: не кошачий, а низкий, горловой рёв. Чёрная молния метнулась через комнату и впилась когтями и зубами в руку Петра. Отец взревел наконец-то по-настоящему, от боли, и рванул рукой. Мрак, ловкий и тяжёлый, отлетел к стене, ударился с глухим стуком и затих.

– Мрак! – закричала Карина, но голоса не было. В горле стоял ком.

Петр уже был на балконе, тащил за собой мать. Ангелина билась, цеплялась пальцами за косяк, но её ноги уже оторвались от пола. На её лице Карина увидела не страх, а пустоту. Капитуляцию. «Она готова», – пронеслось в голове с ледяной ясностью.

И эта ясность стала топливом.

Ноги сами понесли её. Она не думала, не планировала. Она увидела на полу, среди блестящих осколков, тот, что был больше других. Треугольный, с острым, бритвенным краем. Она наклонилась, и мир сузился до этого куска стекла. Он был тёплым, почти живым в её руке. Его кровь с грани этого осколка смешалась с её кровью, позже.

Она выпрямилась как раз в тот момент, когда отец, развернувшись спиной к ней, приподнял мать над низким парапетом. Его белая рубашка задиралась, обнажая полосу кожи на пояснице, гладкую и уязвимую.

Карина не крикнула «нет» или «стой». Она выдохнула одно-единственное слово, которое было правдой её жизни за эти два года:

– Мама.

И вонзила стекло.

Не в спину. Выше. Под рёбра, в тот мягкий, страшный участок живота, который она видела на уроках биологии.

Было ощущение, будто она проткнула натянутую кожу на барабане. Глухой, влажный хлюп. Сопротивление, а потом – проникновение.

Петр замер. Его руки разжались. Ангелина с тихим стоном сползла на бетонный пол балкона, обхватив себя руками.

Отец медленно-медленно обернулся. Он смотрел не на свою окровавленную рубашку. Он смотрел на Карину. На её лицо, искажённое не яростью, а холодной, бездонной решимостью. На её руку, всё ещё сжимающую осколок, с которого капала его кровь.

В его глазах что-то сместилось. Удивление? Нет. Узнавание. Точно так человек всматривается в туман, ожидая увидеть там знакомый силуэт, и наконец, видит его. В его взгляде не было даже злости. Было жуткое, почти научное любопытство. И… уважение? Нет, не уважение. Признание факта. Как бурильщик признаёт сопротивление породы.

– Ка-ри-на, – протянул он, смакуя каждый слог. Из угла его рта потекла струйка слюны, смешанная с кровью. – Наконец-то.

Он не рухнул. Он стоял, чуть наклонившись, держась руками за рану, и смотрел. А она смотрела в ответ, не отводя глаз, зажав в окровавленной ладони своё единственное оружие. Ветер трепал её волосы, пахнущие пылью и грозой. Где-то внизу, в тринадцатиэтажной бездне, мигали огни машин, такие далёкие и ничтожные.

В этой тишине, на краю пропасти, они поняли друг друга. Он понял, что сломать её, как мать, не получится. Что внутри этой худенькой девочки есть стальной стержень, который согнётся, но не сломается. Она поняла, что перед ней – не просто пьяный отец. Это что-то иное. Что-то, что только что приняло её вызов.

Первым отвёл глаза он. С тихим, хриплым выдохом он отступил шаг, потом другой, прошёл мимо неё в квартиру, оставляя кровавые следы на белом линолеуме. Дошёл до дивана и сел, уставившись в стену.

Только тогда Карина выпустила из рук стекло. Оно со звоном упало на пол. Она подбежала к матери, обняла её за плечи. Ангелина тряслась, беззвучно шепча что-то. Это были слова «прости» и «доченька», переплетённые в бессмысленный клубок.

С балкона донёсся тихий стон. Мрак, приходя в себя, пытался встать.

Карина смотрела на сидящего отца, на плачущую мать, на кота, на лужу крови. И чувствовала, как внутри неё что-то щёлкнуло. Не замок открылся. Замок захлопнулся. Навсегда. Детство кончилось в тот миг, когда её рука ощутила сопротивление живой плоти. А в образовавшейся пустоте уже шевелилось что-то новое, твёрдое и холодное, как то самое стекло.

Она не знала тогда, что это была не смерть невинности. Это было рождение силы. И первое предупреждение.

Глава 2. ПОСЛЕ

После той ночи в квартире поселился призрак. Не мамин и не тот, что смотрел из глаз отца. Призрак Молчания. Он был плотнее воздуха, он заставлял говорить шёпотом, приглушал звук шагов, высасывал из комнат все краски. Даже Мрак, оправившийся от удара, стал передвигаться бесшумно, как тень по воде.

Никто не вызвал скорую помощь. Петр, бледный, но удивительно собранный, сам обработал рану – длинный, неглубокий порез, который странно быстро начал стягиваться. «Поскользнулся, упал на разбитый стакан», – сказал он Карине утром, глядя на неё так, будто давал инструкцию по сборке бомбы. Ангелина молча кивала, её пальцы нервно теребили ворот ночной рубашки.

И они все приняли эту ложь. Сделали её фундаментом своего нового мира. Стекло смели, пятна крови оттерли перекисью, кроме одного, на балконе. След остался только один – узкий, бледный шрам чуть ниже рёбер у Петра, который он с того дня больше никогда не обнажал. И шрам в душе Карины. Невидимый, но ощутимый, как кусок того самого стекла, навсегда застрявший где-то под сердцем.

***

Школа стала не спасением, а продолжением войны на другом фронте. Карина превратилась в «ту самую странную». Она не болтала на переменах, не смеялась громко, не влюблялась в мальчишек из параллели. Она просто была. Её молчаливую сосредоточенность приняли за высокомерие, её осторожные взгляды – за скрытность. Её бывшая лучшая подруга, Таня Соколова, теперь была центром вселенной их 9 «Б». А центру вселенной требовалось чёткое понимание иерархии.

– Смотрите-ка, наша призрачная дева пожаловала, – бросила Таня, когда Карина пробиралась на своё место у окна. – Что, Карина, опять домовой ночью не давал спать? Или папаша буянил?

Слова били точно в цель. Карина чувствовала, как по спине пробегает холодок. Но она не вздрагивала. Она научилась не вздрагивать. Она просто посмотрела на Таню, и, кажется, именно этот спокойный, пустой взгляд разозлил ту больше всего.

Агрессия копилась, как статическое электричество перед грозой. Разряд произошёл на уроке физкультуры.

В раздевалке, пока учительница вышла, самый крупный в классе, Санёк Крутов, решил «пошутить». Он подошёл сзади, когда Карина завязывала шнурок, и резко дёрнул её за косу – те самые густые, тёмно-каштановые волосы, которые так любила расчёсывать мама.

– Ой, – фальшиво удивился он. – А я думал, причёска ненастоящая. Как у куклы.

Вспышка была ослепительной и алой. Не перед глазами – внутри. Тот самый холодок под сердцем, осколок стекла, вдруг сдвинулся, и из него хлынул поток. Не ярости. Ярость была позже. Сначала пришло ощущение замедления. Звук смешка Санька растянулся в низкий, животный гул. Движения ребят вокруг стали вязкими, как в мёде. У Карины было все время мира, чтобы развернуться.

Она не думала. Её тело вспомнило. Тот бросок, тот точный удар. Она вскочила, её рука – маленькая, но сжатая в тугой кулак – метнулась не в лицо, а вниз, в мягкое место под грудной клеткой, куда когда-то вошло стекло. Удар был коротким, сухим, недетским. Санёк не крикнул. Он издал звук «уфф», как от удара ветром, и отлетел на полметра, грузно рухнув на скамейку, схватившись за живот.

Всё вернулось в нормальный темп. В раздевалке воцарилась тишина. Все смотрели на Санька, который сидел, широко раскрыв глаза, и на Карину, которая стояла, опустив руки, дыша ровно и спокойно. В её глазах ещё стояла та самая ледяная пустота, в которой отражалось лицо отца на балконе.

– Подойдёшь ещё раз – будет хуже, – сказала она тихо, почти ласково. И вышла в зал, не оглядываясь.

После этого её стали бояться. Но боялись по-новому – с оттенком суеверного уважения. Санёк молчал. А Таня Соколова, чья власть была построена на словах, а не на действиях, восприняла это как личный вызов.

Её атака была тоньше и больнее.

Это случилось на литературе, когда обсуждали «Анну Каренину». Учительница спросила о мотивах поступков героини.

– Ну, она просто истеричка, – звонко заявила Таня. – Ради мужского внимания готова на всё. У нас тут некоторые тоже такие. Тихие, с виду неприступные, а сами… – она многозначительно посмотрела на Карину, – …сами, говорят, по ночам к папиным друзьям на огонёк бегают. От скуки. Или чтобы от папы спрятаться.

В классе засмеялись. Карина почувствовала, как горит лицо. Это была не просто ложь. Это была карикатура на её ночной кошмар, на ту самую атмосферу в их квартире, которую Таня, бывая у них в гостях в прошлой жизни, наверняка уловила.

– Врёшь, – вырвалось у Карины. Её голос прозвучал хрипло и чуждо.

– Ой, правда? – Таня артистично приподняла брови. – А кто тогда плакал у меня на плече, что папа пьёт и маму обижает? А кто говорил, что ненавидит его и мечтает сбежать? Это я всё выдумала? Ребята, вы слышите, она меня лгуньей называет!

Она встала и пошла через класс к Карине. Не бежала. Шла, как актриса на сцене. Остановилась перед её партой.

– Извинись, – потребовала Таня.– Уйди, – прошептала Карина.

– Я сказала – извинись. Перед всем классом.

Тогда Таня сделала роковую ошибку. Она схватила Карину за волосы. Теми самыми, крашеными ногтями, которые так гордо демонстрировала. Боль была острой, унизительной. В глазах потемнело. И снова – тот щелчок. Ощущение, будто мир наклоняется на бок, а звуки тонут в вате. Таня тянула её вниз, пытаясь поставить на колени перед всем классом. Карина видела её торжествующее, искажённое злобой лицо крупным планом.

И тут всё изменилось.

Карина не сопротивлялась. Она позволила движению случиться. Её руки взметнулись вверх с неестественной, змеиной скоростью. Она не била. Она перехватила. Её пальцы обхватили запястье Тани, и одно точное, выкручивающее движение – движение, которое она когда-то инстинктивно представила, как можно было бы освободить мать из хватки отца, – сделало своё дело.

Танина хватка ослабла. Карина, не выпуская её руки, встала. И теперь уже не она, а Таня, с гримасой боли и изумления, опускалась вниз, подчиняясь давлению на сустав. Звук – глухой стук колен о линолеум – прозвучал на удивление громко в тишине класса.

Карина смотрела вниз на бывшую подругу. Она не чувствовала триумфа. Она чувствовала ту же ледяную пустоту. И страшную, абсолютную лёгкость происходящего. Как будто Таня была не живым человеком, а тряпичной куклой.

– Обещай, – тихо сказала Карина. Её голос был чужим, низким. – Обещай, что больше никогда. Ни слова. Ни взгляда.

Таня, рыдая, кивала, не в силах вымолвить ни слова. Карина отпустила её запястье. На белой коже уже проступали красные полосы.

Учительница, наконец, опомнившись, выкрикнула что-то о дисциплине. Но это уже не имело значения. Класс смотрел на Карину не со страхом, а с откровенным трепетом. Она медленно прошла на своё место, собирая разбросанные тетради. Её руки не дрожали.

После этого урока к ней подошла тихая девчонка из задних рядов, Лена, и молча сунула в руку её забытую ручку. Потом Санёк Крутов, проходя мимо, кивнул, почти по-свойски. Её не полюбили. Её признали. Признали силу, источник которой они не понимали и потому боялись. Для них она стала Кариной Сталь – девушкой, которая одним взглядом и одним движением может поставить на колени любого.

Она шла домой, и лёгкость в мышцах сменилась странной, тягучей усталостью. Она думала не о победе. Она думала о том, как знакомо было это ощущение – времени, растянутого, как жвачка, и тела, движущегося по давно известной траектории. Как будто внутри неё жил кто-то другой. Кто-то, кто спал, но начинал приоткрывать один глаз, когда ей было больно или страшно.

***

Дома пахло лекарствами. Мать, Ангелина, лежала в постели с очередной мигренью. Отец, Петр, сидел в кресле и смотрел в одну точку. Он обернулся, когда она вошла. Его взгляд скользнул по её лицу, по её рукам, будто ища следы боя. Он ничего не спросил. Он просто понял. И в его глазах мелькнуло то самое «узнавание», с балкона. Не одобрение. Констатация.

«Она растёт», – словно сказал его взгляд. – «Она крепчает. Скоро будет готова».

Мрак потёрся о её ногу, мурлыча низко, как миниатюрный мотор. Карина села на пол рядом с ним, спрятав лицо в его тёплую шерсть. Внутри всё было пусто и холодно, как космос. И где-то в глубине этой пустоты, рядом с осколком стекла, теперь тихо вибрировала новая, странная сила. Она не знала, что это. Но она знала, что это – её. Единственное, что по-настоящему принадлежало ей в этом доме призраков.

***

Мрак появился в их семье за неделю до отъезда. Чёрный, как ночь в новолунии, с глазами цвета мокрой весенней зелени. Не котёнок, а уже взрослый, поджарый зверь, с ободранным ухом и шрамом на боку, будто от когтей чего-то крупнее кошки. Пришёл сам, беззвучно, и улёгся на крыльце бабушкиного дома, как будто всегда тут лежал.

Бабушка Анна вынесла ему миску сметаны. Смотрела долго, не мигая, а он в ответ поднял на неё свой изумрудный взгляд. И заурчал. Звук был не кошачьим – низким, горловым, похожим на гудение старого мотора.

– Не кота привело, – сказала бабушка матери, которая собирала вещи в коробки. – А стражника. Бери его с собой, Лина.

– Мама, ну какой стражник… В городе квартира, он там затоскует.

– В городе он и нужен, – твёрдо произнесла бабушка. – Он не затоскует. Он – на работу идёт. – Она наклонилась к коту, прошептала что-то, чего не расслышали. Кот медленно встал, подошёл к Ангелине и ткнулся мокрым носом в её ладонь. И Ангелина, обычно боявшаяся животных, вдруг улыбнулась сквозь слёзы.

– Звать его – Мрак. Больше никак. Имён он не носит. Он – суть, произнесла бабушка Анна.

Первая странность проявилась в дороге. Кот не мяукал, не метался в переноске. Он сидел, как каменный идол, и смотрел в одну точку – на Петра, который вёл машину. Взгляд его был настолько тяжёлым и немигающим, что Пётр, в конце концов, рявкнул: «Убери этого дьявола, глаза колет!» Ангелина робко прикрыла переноску платком, но ощущение пристального взгляда не исчезло.

В новой квартире Мрак никогда не спал при Петре. Если тот был дома, кот сидел на самой высокой точке – шкафу, холодильнике – и наблюдал. Его зрачки всегда были узкими щелочками, даже в полумраке. Он не шипел. Он просто наблюдал. И в его молчаливой внимательности была такая концентрация отторжения, что Петр однажды швырнул в него домашним тапком. Тапок пролетел мимо, ударившись о стену, а Мрак даже не пошевелился, только перевёл взгляд с Петра на тапок и обратно, как бы оценивая уровень угрозы. Оказался он ничтожным.

Мрак защищал. Не бросался в драку. Он действовал тоньше.

Когда Петр напивался и его голос начинал набирать опасные обертоны, Мрак бесшумно вставлялся между ним и Ангелиной. Не агрессивно. Он садился, вытягивался в струнку, и его молчание становилось физическим барьером. Петр, спотыкаясь об этот взгляд, часто отворачивался, бормоча ругательства.

В ту самую ночь с балконом, когда Пётр тащил Ангелину, Мрак атаковал не как животное, а как диверсант. Он не царапался хаотично. Он впился в запястье – в точку, где проходит сухожилие. Укус был хирургически точным, парализующим. Пётр заревел не столько от боли, сколько от яростного удивления: как эта тварь знает, куда кусать?

Для Карины он был и грелкой, и радаром. Если ей снились кошмары, он будил её мягкой лапой за секунду до того, как она вскрикнет. Когда Петр стоял ночью в дверях её комнаты, Мрак начинал громко мурлыкать, звуком забивая ту тишину, в которой прокрадывался ужас.

***

Очередное будничное утро. Карина собирается в школу. Ангелина, уже серая от усталости, молча подаёт ей завтрак. Пётр давно ушёл. Мрак сидит на подоконнике в гостиной, уткнувшись носом в стекло. Он не провожает Карину до двери. Его пост – здесь. Его миссия – отслеживать цикл. Он смотрит, как она выходит из подъезда, как её маленькая фигурка в тёмном пальто тонет в потоке других детей. Его взгляд не выражает ничего. Он просто фиксирует: ушла.

Весь день подоконник остаётся тёплым от его тела. Он не спит. Он дежурит. Он знает расписание. За час до её возвращения он перестаёт смотреть на улицу, поворачивается и усаживается лицом к входной двери. Его уши – два чутких радара – поворачиваются, улавливая звуки в подъезде: лифт, шаги, скрип двери у соседей. И когда по лестнице раздаются её шаги – не такие тяжёлые, как у отца, не такие шаркающие, как у матери, – всё его тело напрягается в готовности. Дверь открывается. Он не бежит встречать. Он просто медленно, с царственной грацией, слезает с подоконника и идёт к порогу, встречая её первым, своим зелёным, всё понимающим взглядом. В этом взгляде – не радость. Это отчёт о продежуренной смене: «Всё спокойно. Он не приходил. Она лежит. Ты – дома. Ты – в безопасности. Пока».

***

Когда у Ангелины начались мигрени, которые были не просто болями, а бегством от реальности, Мрак изобрёл свой протокол. Он не лез к ней на руки. Он ложился в ногах у дивана, где она лежала с мокрым полотенцем на глазах. Но не просто ложился. Он устраивался так, чтобы его хвост касался её ступни. Нежно, почти неощутимо. Будто замыкая контур. Карина заметила: когда кот делал так, мамино дыхание из прерывистого, всхлипывающего становилось глубже, ровнее. Казалось, он стягивал на себя часть её боли, как громоотвод – разряд паники.

А однажды, когда Ангелину после особенно жёсткой сцены с Петром начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью, Мрак сделал нечто иное. Он запрыгнул ей на грудь – нежно, несмотря на свой вес, – улёгся, свернувшись калачиком прямо под её подбородком, и начал мурлыкать. Но это было не обычное мурлыканье. Оно было вибрационным, низкочастотным, таким густым, что его можно было почувствовать костями. Карина, стоявшая в дверях, видела, как под этим звуком-массажем мамины плечи постепенно расслаблялись, а пальцы, вцепившиеся в одеяло, разжимались. Он не лечил. Он перезапускал её нервную систему, насильно погружая в покой своим древним, животным заклинанием. После таких сеансов Ангелина засыпала на несколько часов первым по-настоящему глубоким сном. Мрак же лежал с ней всё это время, не шелохнувшись, его глаза прищурены, но не закрыты – он дежурил и во сне.

***

Пётр платил ему особой, изощрённой ненавистью. Он не просто игнорировал кота. Он вёл с ним тихую войну, полностью игнорировал его присутствие в квартире.

Однажды, когда Ангелины и Карины не было дома, запер Мрака на балконе на морозе. Утром нашёл кота спящим на сугробе, как на перине, а под ним снег не растаял, а покрылся инеем причудливых узоров – как будто кот выделял не тепло, а холодную защитную ауру.

После этого Пётр стал смотреть на Мрака не со злобой, а с тем же клиническим интересом, с каким позже наблюдал за умирающей женой. Кот был аномалией. Необъяснимым фактором в его расчётах, а Пётр ненавидел необъяснимое.

Глава 3. ДЕРЕВНЯ БЕЗ ИМЕНИ

Диагноз прозвучал как приговор, вынесенный безличным, металлическим голосом: «Образование в молочной железе. Требуется срочная биопсия, затем – план лечения». Мир после этих слов не рухнул. Он сморщился, стал плоским и тесным, как больничный коридор.

Ангелина слушала онколога, кивая с каменным лицом. Карина, сжав её холодную руку, видела, как в глазах матери мелькает не страх, а облегчение. Странное, недостойное облегчение. Как будто теперь у её тихой агонии было официальное название и виноват в ней не муж, а коварный, безликий «рак».

Петр же отреагировал иначе. Он не закричал, не заплакал. Он улыбнулся. Тонко, одними губами. Как человек, наконец-то получивший подтверждение своей правоты.

– Врачи, – сказал он в машине по дороге домой, и это слово звучало как ругательство. – Они режут, травят, калечат. И всё за деньги. Они тебя убьют, Ангел. Они не лечат, они заканчивают.

Его слова были тихими, убедительными, как капли яда. Он не спорил – он переписывал реальность. Он говорил о «целительной силе земли», о «старых знаниях», о бабке в глухой деревне под городом, которая «поднимала со смертного одра» тех, от кого отказывались светила медицины. Он нашёл в интернете потрёпанный форум, зачитывал вслух восторженные отзывы. Каждый вечер он садился рядом с женой, брал её руку и говорил. Говорил без остановки. О том, как химия отравляет душу, как скальпель уродует энергетическое поле, что больница – это преддверие морга.

Ангелина слушала. И с каждым днём её решимость таяла, как воск от пламени. Она перестала звонить своей матери, бабушке Анне, которая, узнав, кричала в трубку: «Лина, родная, слушай врачей! Я приеду, я помогу!». Ангелина лишь мотала головой: «Мама, ты не понимаешь… Пётр всё изучил… Он заботится».

Карина пыталась бороться.– Мам, послушай бабушку! Послушай меня! Нужна операция!– Ты ещё маленькая, дочка, – гладила её мать по голове. – Папа лучше знает. Он сильный. Он нас защитит.

Фраза «он нас защитит» повисла в воздухе горькой насмешкой. Защитит от чего? От спасения?

Петр обратил свой гипнотический взор на Карину.

– Ты хочешь, чтобы маму резали, как тушу? Чтобы её тошнило, чтобы волосы выпали? Ты этого хочешь? – спрашивал он, и в его глазах была неподдельная боль, такая искренняя, что в ней можно было утонуть. Он играл в любящего мужа, и играл гениально. Он становился им на эти мгновения, и от этого было в тысячу раз страшнее.