- -
- 100%
- +
© Ирина Шилова, 2026
ISBN 978-5-0071-3345-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ГЛАВА 1
В то утро на моей кухне сидел незнакомый мужчина в трусах.
Я обнаружила его примерно в одиннадцать пятнадцать, когда пришла за кофе и ещё не до конца считала себя человеком. Мужчина сидел за моим столом, пил мой кофе из моей чашки и выглядел настолько спокойно, будто это я только что вошла к нему домой без приглашения.
Я остановилась в дверях.
Он тоже посмотрел на меня.
Несколько секунд мы молчали.
— Доброе утро, — наконец сказал мужчина.
— Пока не уверена.
Из-за его стула выглянул Нафаня. Предатель сидел рядом и смотрел на незнакомца с той степенью любви, которая у Нафани обычно возникала к людям, державшим в руках еду.
Я перевела взгляд на стол.
Бутерброд.
Всё понятно.
— Лена! — позвала я.
— Что?
— Можно тебя на секунду?
— Я занята!
— У меня на кухне мужчина в трусах.
Пауза.
— Это Сергей!
Как будто это всё объясняло.
— А-а. Сергей. Тогда, конечно.
Мужчина улыбнулся.
Я не улыбнулась.
Во-первых, было слишком рано. Во-вторых, у меня ещё не было кофе. В-третьих, я по-прежнему не знала, кто такой Сергей и почему он завтракает у меня дома практически без одежды.
Лена появилась в коридоре, на ходу собирая волосы в хвост.
— Я тебе вчера говорила.
— Когда?
— Вечером.
— Вечером ты рассказывала мне про флористику, какие-то стабилизированные цветы и женщину, которая делает букеты в коробках.
— И про Сергея.
— Возможно. После цветов мой мозг отключился.
Лена закатила глаза.
Она была моей младшей сестрой и поэтому давно имела право смотреть на меня так, будто в нашем семейном тандеме именно она отвечает за здравый смысл.
Это было спорно.
Ещё совсем недавно она отвечала за нумерологию. До этого — за свечи ручной работы. До свечей был период кондитера, после которого я долго находила пищевые красители в местах, где пищевых красителей быть не должно. В какой-то момент Лена собиралась стать дизайнером интерьеров, потом изучала астрологию, потом делала украшения.
Сейчас она была флористом.
Я старалась не привыкать.
— Сергей остаётся у меня, — сказала она.
— Как я вижу, он уже остался.
Сергей посмотрел на себя и, кажется, впервые задумался о том, что встреча с сестрой девушки могла пройти лучше.
— Я могу одеться.
— Уже не торопись. Первое впечатление всё равно состоялось.
Лена прыснула.
— Ира!
— Что? Я спокойно реагирую.
Сергей оказался человеком с хорошей нервной системой. Вместо того чтобы начать оправдываться, он допил кофе.
Мне это понравилось.
— Я вообще-то в шортах, — сказал он.
Я ещё раз посмотрела.
— Это очень оптимистичная трактовка.
— Ира!
— Всё, молчу.
Я открыла шкаф, достала чашку и обнаружила внутри носок.
Нет, не в чашке. Рядом с чашками.
Хотя, если честно, меня бы уже ничто не удивило.
— Почему здесь мой носок?
Лена мельком посмотрела.
— Спроси Гошу.
Я обернулась.
Рыжий ориентал Гоша сидел на холодильнике и наблюдал за происходящим с выражением абсолютной невиновности.
Гоша вообще был очень красивым котом, если смотреть на фотографию. В жизни красота периодически уступала место каким-то необъяснимым решениям. Он мог пять минут смотреть в стену, потом внезапно подпрыгнуть, пробежать боком через комнату и спрятаться в пакет.
Почему?
Никто не знал.
Полагаю, даже он.
Васька, второй кот, был совершенно нормальным. На фоне Гоши это уже считалось выдающимся качеством.
Ляля, мой миниатюрный той-терьер, сидела возле моей ноги. Ляля считала своей главной жизненной задачей следить за мной. Если я уходила в ванную, она охраняла дверь. Если выходила из квартиры на пять минут, встречала так, будто я вернулась после двадцати лет эмиграции.
Нафаня, маленький йорк, относился к любви практичнее.
В данный момент он любил Сергея.
Потому что у Сергея был бутерброд.
Из коридора раздалось:
— Га!
Я закрыла глаза.
— Только не сейчас.
Аркадий вошёл на кухню.
Сергей перестал жевать.
— Это гусь?
— Нет, — сказала я. — Галлюцинация. Психогенная. Проходит после кофе.
— Ира, — сказала Лена.
— Да. Это гусь.
Аркадий подошёл ближе и внимательно посмотрел на Сергея.
Сергей посмотрел на Аркадия.
— Он кусается?
— Нет.
Лена фыркнула.
— Иногда.
— Он не кусается. Он выражает несогласие.
— Клювом в ногу.
— У каждого свой язык коммуникации.
Аркадий сказал:
— Га.
— Видишь? Очень контактный.
Я наконец налила кофе и посмотрела на часы.
Одиннадцать двадцать семь.
— Чёрт.
Первый клиент у меня был в двенадцать.
Вот теперь знакомство можно считать официально состоявшимся.
Давайте вообще начнём по порядку, а то вы сейчас решите, что читаете историю женщины, живущей с гусём, странным котом и неизвестными мужчинами в трусах.
Меня зовут Ирина.
Я психолог-гипнолог.
Нет, мысли я не читаю.
Не вижу по глазам, изменяет ли вам муж.
Не могу загипнотизировать свекровь так, чтобы она внезапно вас полюбила.
И уж тем более не превращаю человека, который сорок лет жил определённым образом, в счастливую, осознанную и финансово независимую личность за одну пятидесятиминутную консультацию.
Хотя иногда именно этого от психолога и ждут.
Я люблю свою профессию. Даже слишком.
Психология, психотерапия, гипноз — всё, что связано с человеческой психикой, меня затягивает моментально. А психиатрия вообще способна лишить меня сна: я могу открыть вечером одну статью «на пять минут» и обнаружить себя в три часа ночи читающей клинический случай какого-нибудь французского психиатра девятнадцатого века.
Человеческая память интересовала меня особенно.
Она вообще удивительная штука.
Мы привыкли думать, что память — это внутренний архив. Что где-то внутри головы стоят аккуратные полочки: детство, школа, первая любовь, развод, отпуск в Турции, вчерашняя ссора.
На самом деле всё гораздо веселее.
И страшнее.
Память не хранит прошлое как видеозапись. Она каждый раз его восстанавливает. Достраивает, выкидывает детали, соединяет события, добавляет то, что мы узнали позднее. Иногда человек абсолютно честно рассказывает то, чего не происходило именно так, как он помнит.
Именно поэтому я никогда не говорю клиентам: «Давайте сейчас заставим вас вспомнить всё».
Особенно под гипнозом.
Потому что вспомнить — не всегда значит узнать правду.
Иногда это значит создать очень убедительную версию.
Но в то утро я об этом ещё не думала.
Я пыталась найти ключи от машины.
— Лена!
— Что опять?
— Ты не видела ключи?
— Нет.
— Я точно клала их сюда.
— Куда?
Я оглядела кухню.
— Не помню.
Лена молча посмотрела на меня.
— Не надо использовать против меня профессиональную терминологию.
— Я ничего не сказала.
— Вот именно.
Ключи обнаружились в моей сумке.
Это было почти оскорбительно.
Я схватила сумку, допила кофе стоя, проверила воду у животных, потом ещё раз проверила воду, потому что мне всегда кажется, что, если я не посмотрю второй раз, кто-нибудь обязательно останется обезвоженным.
— Ляля ела?
— Да.
— Нафаня?
— Да.
— Гоша?
— Да.
— Васька?
— Да!
— Аркадий?
— ИРА!
— Всё. Уехала.
Я дошла до двери.
Вернулась.
— Телефон.
Сергей посмотрел на мою руку.
Я посмотрела на свою руку.
Телефон был в ней.
— Никто ничего не видел.
— Конечно, — сказал Сергей.
Я прищурилась.
— Мне нравится, что ты быстро адаптируешься.
— У меня выбора нет.
— Выбор есть всегда. Я психолог.
— А я оденусь в следующий раз.
— Вот это правильная динамика.
Лена вытолкнула меня за дверь.
Водить машину я любила почти так же сильно, как ненавидела телефонные звонки.
Машина была моим личным пространством, маленьким передвижным кабинетом без клиентов. Здесь можно было включить музыку, ехать и какое-то время ни с кем не разговаривать.
Особенно хорошо было уехать куда-нибудь к морю.
Море я любила всегда. Океан ещё больше. Вода каким-то образом умела делать то, чего не умели люди: быть рядом и ничего от тебя не хотеть.
Телефон зазвонил.
Вот.
Стоило подумать.
Я посмотрела на экран.
Незнакомый номер.
Сбросила.
Если человеку действительно что-то нужно, он напишет.
У меня вообще сложные отношения со звонками. Я могу часами разговаривать с клиентом во время сессии, но неожиданный входящий звонок вызывает внутреннее: «Господи, зачем?»
Навигатор велел повернуть направо.
Я поехала прямо.
Навигатор повторил.
— Не командуй.
Дело в том, что с названиями улиц у меня всё плохо.
Очень.
Я могу десять лет ездить по одному району и не знать, как называется улица, по которой только что проехала.
Зато прекрасно помню:
после большого дерева направо;
за старым магазином, где раньше продавали обувь, налево;
доезжаем до пенька;
у дома с зелёным балконом разворачиваемся.
Лена называет это географическим критинизмом.
Я — визуальной системой навигации.
Деревья, в конце концов, хотя бы не переименовывают.
В кабинет я приехала без пяти двенадцать.
И это был успех.
Марина была последней клиенткой того дня.
Когда она вошла, первое, что я отметила, — она очень старалась выглядеть спокойно.
Иногда тревожного человека видно сразу. Он двигается быстро, перебирает пальцами, говорит сбивчиво.
Марина была другой.
Аккуратная женщина лет сорока семи. Хорошая сумка, спокойная одежда, собранные волосы. Она села в кресло, поставила сумку рядом и сложила руки на коленях.
Слишком аккуратно.
— Ирина, я даже не знаю, с чего начать.
— Начните с того, что заставило вас записаться именно сейчас.
Она некоторое время молчала.
— Вы только не подумайте, что я сумасшедшая.
Я улыбнулась.
— Если бы мне платили дополнительно каждый раз, когда клиент начинает с этой фразы, я бы уже работала исключительно из любви к искусству.
Марина впервые слегка улыбнулась.
Совсем немного.
— У меня умер брат.
Юмор из комнаты ушёл.
— Соболезную. Как давно?
— Четыре месяца назад.
— Как его звали?
— Алексей.
Я дала ей время.
— Что произошло?
Марина посмотрела на свои руки.
— Упал с лестницы на даче.
— Это был несчастный случай?
— Так сказали.
Последние два слова прозвучали иначе.
Я отметила это, но не стала цепляться.
— А что беспокоит вас сейчас?
Марина вдохнула.
— Я не помню.
— Что именно?
— Вот в этом проблема. Я не знаю, чего именно я не помню.
Хорошо.
Теперь стало интереснее.
Не в детективном смысле. Пока.
В профессиональном.
— Попробуйте рассказать всё по порядку.
Она кивнула.
— После смерти Лёши мне начали сниться сны. Один и тот же. Почти каждую неделю.
— Какой?
Марина закрыла глаза.
— Коридор.
— Знакомый?
— Не знаю.
— Что в нём?
— Темно. Пол тёмный… деревянный, кажется. В конце дверь.
— Открытая?
— Нет.
— Вы подходите к ней?
— Каждый раз.
— И что происходит?
Марина открыла глаза.
— Я слышу мужской голос.
— Что он говорит?
Она посмотрела прямо на меня.
— «Ты же обещала никому не рассказывать».
Я ничего не записала.
Некоторые вещи лучше сначала просто услышать.
— Вы узнаёте голос?
— Нет.
Ответила слишком быстро.
— Совсем?
— Нет.
— Хорошо. Что происходит дальше?
— Я просыпаюсь.
— Страшно?
— Очень.
— Что именно пугает сильнее всего: коридор, голос, содержание фразы?
Она задумалась.
— Ощущение.
— Какое?
— Что я должна знать, о чём он говорит.
Вот это было уже важнее.
Я попросила Марину описать события вокруг смерти брата.
Они с Алексеем общались. Не ежедневно, но регулярно. У него была жена Оксана. У Марины — муж Виктор, двое взрослых детей. Накануне ничего особенного не происходило.
По крайней мере, насколько она помнила.
— Где вы были в день смерти Алексея?
Марина снова замолчала.
— Дома.
— Откуда знаете?
Вопрос явно её задел.
— Муж говорит.
— А вы сами?
— Я… помню утро кусками.
— Какими?
— Кухня. Кофе. Потом ничего. А потом уже Виктор говорит мне про Лёшу.
— Кто сообщил о смерти?
— Не помню.
— Вы ездили на дачу?
— Нет.
Слишком быстро.
Я подняла глаза.
Марина заметила.
— То есть я не думаю, что ездила.
— Это немного другое.
— Да.
— Почему вы вообще начали сомневаться?
Она расстегнула сумку.
— Потому что я нашла вот это.
На ладонь лег ключ.
Обычный металлический ключ с маленьким пластиковым брелоком.
— От чего?
— От дома Алексея.
— Вы раньше им пользовались?
— Нет.
— У вас был свой ключ?
— Нет.
— Откуда тогда знаете, что он от его дома?
— Оксана сказала.
— Где вы его нашли?
— В кармане куртки.
— Куртки, которую носили тогда?
— Да.
— Когда обнаружили?
— Недели две назад.
— Вы могли взять его раньше и забыть?
— Наверное.
— Марина, мне сейчас важно не выбрать самую страшную версию, а собрать все возможные. Память действительно может давать пробелы, особенно после сильного стресса. Но прежде чем связывать их с каким-то конкретным событием, нужно понимать контекст. У вас бывают провалы в обычной жизни? Забываете встречи, разговоры, дорогу домой?
— Нет.
— Алкоголь?
— Нет.
— Какие-либо препараты в тот период?
— Нет.
— Потери сознания, травмы головы?
— Тоже нет.
Она снова полезла в сумку.
— И ещё фотография.
Фотография была старая, немного выцветшая. Четыре молодых человека возле деревянного дома. Лето. Судя по одежде — конец девяностых или начало двухтысячных.
— Кто здесь?
Марина указала.
— Я. Лёша.
Девушку рядом с Алексеем она назвала Катей.
Четвёртого человека не назвала.
— А он?
Марина долго смотрела на фотографию.
— Не знаю.
— Не узнаёте?
— Нет.
— Фотография ваша?
— Не помню её.
— Где нашли?
— Вместе с ключом.
Я посмотрела на снимок ещё раз.
— Вы были в этом доме?
— Давно. Это старая семейная дача. Мы ездили туда молодыми.
— Когда примерно?
— В девяностые.
— С Алексеем?
— Да.
— С Катей?
Марина нахмурилась.
— Наверное.
— А с этим мужчиной?
Она снова посмотрела.
— Я же сказала, не знаю, кто это.
Пальцы у неё дрогнули.
Вот теперь реакция была.
Не узнавание.
Или не только оно.
— Хорошо, — сказала я. — Пока не будем пытаться ничего вытаскивать силой.
— Но я хочу вспомнить.
— Понимаю.
— Вы же гипнолог.
— Да.
— Значит, можно меня загипнотизировать, и я всё расскажу?
Вот именно поэтому слово «гипноз» иногда создаёт мне больше работы, чем сам гипноз.
— Нет. Во всяком случае, я не стану использовать гипноз как детектор истины. В изменённом состоянии человек тоже способен ошибаться, додумывать и соединять реальные детали с предполагаемыми. Наша задача — не получить красивое воспоминание. Наша задача — понять, что с вами происходит.
Марина выглядела разочарованной.
— Тогда что делать?
— Для начала не заставлять себя вспоминать. Записывать сны, ощущения, любые фрагменты, которые появляются сами. И отдельно — факты, которые можно проверить независимо от вашей памяти.
— А если я была там?
— Пока у нас нет оснований утверждать, что вы были.
— Но ключ…
— Ключ говорит только о том, что ключ оказался в кармане вашей куртки.
Я специально сказала именно так.
Психика ненавидит неопределённость. Поэтому быстро достраивает объяснение.
Нашёлся ключ — значит, была в доме.
Снится коридор — значит, видела коридор.
Не помню — значит, вытеснила.
И вот уже из трёх неизвестных получается готовая история.
Так нельзя.
По крайней мере, если ты психолог.
— Вы видели Алексея после смерти? — спросила я.
— Нет.
— Вообще?
— Нет. Я не смогла.
— Не ездили на опознание?
— Нет, Оксана всё делала. Похороны были с закрытым…
Марина замолчала.
— С закрытым гробом?
— Да.
— То есть после смерти брата вы его не видели?
— Нет.
Я кивнула и перешла к другим вопросам.
Как они общались в последние месяцы. Были ли конфликты. Менялось ли поведение Алексея. Как Марина переживала смерть. Что говорил Виктор. Как спала. Были ли панические эпизоды.
Минут через двадцать мы снова вернулись к тому дню.
— Вы сказали, что смерть наступила из-за падения с лестницы.
— Да.
— Что именно произошло при падении, вам известно?
— Он ударился головой. И часами.
Я остановилась.
— Что?
Марина тоже замерла.
— Часами.
— Какими часами?
Несколько секунд она смотрела на меня.
— Наручными.
— Что с ними произошло?
— Разбились.
В кабинете стало очень тихо.
— Откуда вы это знаете?
Марина побледнела.
— Не знаю.
— Вам кто-то рассказывал?
— Нет.
— Оксана?
— Нет.
— Виктор?
— Нет.
— Вы видели фотографию?
— Нет.
Я не отводила глаз.
— На какой руке были часы?
— На правой.
Ответ вылетел мгновенно.
Марина замерла.
Я тоже.
Иногда самая важная информация на сессии появляется не тогда, когда человек долго пытается вспомнить.
А тогда, когда отвечает раньше, чем успевает подумать.
— Марина…
— Я не знаю, почему это сказала.
— Хорошо.
— Но они были на правой.
— Откуда вы знаете?
— Я не знаю!
Впервые за всю встречу её голос сорвался.
Я сразу остановила расспрос.
— Посмотрите на меня.
Она подняла глаза.
— Сейчас ничего вспоминать не нужно.
— Но я знаю это.
— Возможно. Но пока мы не знаем, откуда.
— Я его видела.
— Мы этого не знаем.
— А как ещё?!
— Можно услышать деталь и забыть источник. Увидеть фотографию мельком. Услышать разговор. Есть много вариантов.
Я не сказала ей главного.
Да.
Вариантов много.
Но мне самой уже стало не по себе.
Марина несколько раз глубоко вдохнула.
К концу встречи мы договорились, что она ничего не будет «вспоминать» самостоятельно, не станет искать фотографии тела, читать обсуждения смерти брата или расспрашивать родственников в форме «а не было ли вот так?». Всё, что приходит само, записывает максимально буквально: образ, звук, ощущение, без трактовок.
Когда она уже собиралась уходить, я спросила:
— Марина, ещё один вопрос.
Она обернулась.
— Почему вы пришли именно ко мне?
На лице мелькнуло замешательство.
— Мне вас посоветовали.
— Кто?
Пауза.
— Не помню.
И вот это мне уже совсем не понравилось.
После её ухода я ещё минут десять сидела в кабинете.
На столе лежали мои записи.
Сон. Коридор. Дверь.
«Ты же обещала никому не рассказывать».
Ключ от дома Алексея.
Старая фотография.
Провал в памяти.
И:
Часы. Правая рука. Разбиты.
Профессиональная часть меня говорила вполне разумные вещи.
Память реконструктивна.
Стресс.
Горе.
Случайно услышанная информация.
Источник воспоминания мог забыться.
Никаких выводов.
Абсолютно никаких.
Я закрыла блокнот.
Потом открыла.
Снова посмотрела.
Нет.
Не моё дело.
Я психолог.
Не следователь.
Моя задача — помочь женщине справиться с тревогой и понять особенности собственной памяти, а не расследовать смерть её брата.
Я выключила компьютер.
Надела пальто.
Взяла сумку.
Потом поставила сумку обратно.
Села.
Открыла ноутбук.
— Только посмотреть, — сказала я сама себе.
Интернет нашёл Алексея быстро.
Имя, фамилия, несколько старых публикаций, социальные сети.
Я нажала на фотографии.
На первой Алексей стоял где-то на мероприятии в светлой рубашке.
На правой руке были часы.
Я приблизила снимок.
Те самые или другие — определить было невозможно.
Но носил он их действительно справа.
Я закрыла фотографию.
Потом снова открыла.
— Это ничего не доказывает.
Разумеется.
Любой человек мог знать, на какой руке Алексей носил часы.
Особенно его сестра.
Вопрос был не в этом.
Вопрос был в том, почему Марина уверена, что часы разбились при его смерти, если утверждает, что брата после смерти не видела и никто ей этого не рассказывал.
Я посмотрела на время.
С момента, как решила не искать информацию об Алексее, прошло семь секунд.
В целом неплохо.
Профессиональное любопытство — прекрасное качество.
До тех пор, пока однажды оно не приводит тебя к убийству
ГЛАВА 2
Часы, которых никто не видел