Скальпель в наследство

Предисловие

В 2012 году в издательстве «Астрель-СПб» у меня вышла книга «История петербургских районов. Энциклопедия». Работая над её содержанием, я часто обращалась к архивным документам и историческим первоисточникам. Например, в них упоминалось, что в Кронштадт в конце XVIII века из Любека на разнокалиберных судах перевозили иностранных граждан, в основном, немцев, которые хотели поселиться в России. Работая над книгами «Крестник солнца» и «На ринге с судьбой», я снова встретилась с темой массового переселения европейцев в Россию. В частности, великий ученый Александр Гумбольдт, в 1829 году совершая экспедицию на Урал и Алтай, посещал немецкие колонии на Волге. И что интересно: в начале XIX века в Поволлжье было несколько сотен немецких колоний (по-нашему, деревень, поселений).

В 1923 году там же была создана Автономная советская социалистическая республика немцев Поволжья. А после лета 1941 года она исчезла, как и все колонии.

А вот в 2019 году, когда в Петербурге проходила Международная научная конференция, посвященная 250-летию со дня рождения А. Гумбольдта и 180-летию со дня его путешествия по Уралу и Алтаю, участники конференции рассказывали о том, что в Сибири посещали деревни этнических немцев. Так в мою рабочую программу вошла тема российских немцев, которую я попыталась осмыслить в книге «Скальпель в наследство».

Если кому-то интересны исторические подробности, о них можно прочитать в Приложении к этой книге.

ГЛАВА 1. Смерть пациента

У нее началась полоса. Черная. Вчера она рассталась с женихом. Сегодня у нее на столе умер больной. Хирурги постарше и опытнее, советуют в таких ситуациях «замереть» и перестать оперировать. А что делать ей, Екатерине Андреевой, тридцати пяти лет от роду, хирургу первой категории московской клиники? Она не профессор, не кандидат наук, чтобы уйти в творческий отпуск – она просто ординатор хирургического отделения. Она не пишет книги, не рисует, не вышивает крестиком – она только и умеет что резать. Из-за этого единственного умения резать она отказалась выйти, наконец, замуж за Игоря и уехать с ним заграницу. Его посылали на год – преподавать в одном из университетов Германии. Он ведь талантливый химик. Немцы, правда, и сами прекрасные химики, но если видят на иностранном горизонте что-то выдающееся, проявляют интерес. К тому же и сам Игорь умел использовать накопленные знакомства и связи в научных кругах для собственного продвижения. Исследования, которыми заинтересовались немецкие коллеги, проводились коллективом кафедры, на которой Игорь работал. Тем не менее, пригласили именно его. Перед ним раскрывались горизонты, и Катины возражения слушать и услышать он не хотел. Предлагая сразу и руку, и сердце, и загранкомандировку, Игорь убеждал:

– Катька, поживешь в свое удовольствие! Я же тебе не декабристский вариант предлагаю, а вполне даже цивилизованный!

– Игорь, ты понимаешь, что хирург как музыкант – должен упражняться каждый день. Если пренебрегать практикой, это скажется на качестве операций.

– А ты будешь практиковаться на муляжах. Ты же сама рассказывала, что твой отец каждый день тренировался вязать послеоперационные узлы…

– Игорь, я не знаю языка. В чужой стране я окажусь в изоляции!

Кажется, они впервые ссорились. До этого события они как-то умудрились прожить пять лет без эмоциональных потрясений. Она услышала в его голосе осуждение и досаду:

– Знаешь, Катя, язык можно выучить при желании. Наверное, дело не в угрозе социальной изоляции, как ты говоришь. Наверное, ты просто ехать не хочешь.

– Да, так и есть, – Катя решила говорить откровенно. – Я не хочу быть твоим заграничным приложением…

Игорь всегда был дипломатом и умел обходить острые углы. Может быть, поэтому были так безоблачны эти пять лет? Он, успокаиваясь, сказал:

– Хорошо, не будем ссориться. Примем компромиссный вариант. Я уезжаю один. Ты приедешь следом – когда созреешь.

…Игорь улетел вчера, а сегодня вот во время операции у нее умер на столе пациент.

* * *

– Дура, ты, Катька, – сказала ей анестезиолог Элеонора, проводившая наркоз в тот день, – хочешь высшую категорию получить, а берешься за проигрышные операции. Деду и так не жить с его онкологией, чего ты полезла?

– У меня был шанс убрать опухоль. Хоть два года, а дед бы пожил…

– Да он уже 72 года пожил, и неизвестно, доживешь ли ты до столь преклонного возраста с твоим вечным желанием всех спасти!

Разговор проходил в пустой ординаторской, куда Катерина спустилась из операционной отдохнуть и попить чаю… или валерьянки. Впрочем, лучше пустырника, валерьянка туманит мозг, а ей еще отчитываться перед заведующим…

Элеонора еще что-то говорила, но Катерина, потеряв интерес к разговору, вдруг подумала, что если бы ее отец был жив, то ему как раз исполнилось бы в этом году 72.

– Екатерина Августовна, – вывел ее из задумчивости голос заглянувшей в ординаторскую медсестры. – Вас заведующий вызывает.

– Ну, началось, – скорее себе, чем коллеге, буркнула под нос Екатерина, достала из кармана врачебного халата смятую шапочку, встала перед зеркалом.

– Уже доложили, – возмущенно хлопнула себя по упитанным коленкам Элеонора. – В себя человеку придти не дают… Да чего ты застыла, – набросилась она на медсестру, замершую в дверном проеме, – сейчас придет…

Катерина увидела в зеркале свое бледное лицо с карими глазами и темными кругами под ними. Надела шапочку на коротко подстриженные волосы…

– У тебя, дочка, такое лицо, – говорил ей когда-то отец, – что с прической мудрить не надо: чем она проще, тем изящнее ты сама.

Что бы он теперь сказал про ее лицо и руки, дрожавшие после неудачной операции?

Зато она точно знала, что ей скажет ее непосредственный шеф. Шагая по больничному коридору к кабинету заведующего, она представляла, как тот будет выдвигать и задвигать ящик письменного стола (он делал это всегда, отчитывая подчиненных) и говорить:

– Вы мне портите статистику, Екатерина Августовна!..

Навстречу Кате по больничному коридору шел долговязый Тимофей Рязанцев, ее вечный «гонитель» и оппонент. Тима, как за глаза звали коллеги молодого, но очень талантливого хирурга, считал, что женщина-хирург – это все равно что блондинка за рулем автомобиля или женщина на корабле.

– Ну что, – приветствуя коллегу таким образом, Тимофей иронично поинтересовался: «Нашла, что искала?»

– О чем ты? – не поняла она его вопроса.

– Ну, ты же зачем-то полезла к старику в живот, – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес фразу вечно взлохмаченный Тимофей. – Тебе, наверное, статистики не хватает для кандидатской?

На сей раз она не в силах была сдержать свои эмоции:

– Дурак ты, Тима. И мыслишь шаблонно. И как только ты оперируешь? – она пожала плечами, и взялась за ручку двери кабинета заведующего. Катя и не заметила, что ругались они на ходу, и Тимофей ее «сопровождал», как траурный эскорт, или бичующий? Она потом разберется с более точным определением…

Катерина открыла дверь кабинета начальника.

Заведующий отделением Дмитрий Сергеевич был не один: на диванчике сидела дочь умершего во время операции старика, почти Катина ровесница. Они с ней общались до операции, обсуждая возможные осложнения, как при оперативном вмешательстве, так и в случае ничегонеделания. «Кажется, ее Анной зовут, – пыталась вспомнить Катерина.

В руке женщины был листок.

«Уже и жалобу накатала, – мрачно подумала Катя, – а казалась такой разумной…»

– Вот, – без разбега, на высокой ноте, начал разговор заведующий, – защитница у вас, Екатерина Августовна, нашлась.

Женщина попыталась улыбнуться ей сквозь слезы.

– Анна Родионовна говорит, что это, – и Дмитрий Сергеевич ткнул пальцем на листок бумаги, – продиктовал ей отец перед операцией.

Женщина молча протянула Кате листок, и доктор, взяв его в руки, пробежала глазами короткий текст:

«Я, Родион Николаевич Карелин, 72 лет от роду, находясь в полной памяти и рассудке, в присутствии моей дочери и соседей по палате, прошу в случае моей смерти во время операции не наказывать моего лечащего врача Екатерину Августовну Андрееву».

Затем следовала приписка:

«Низкий Вам поклон, Катенька, Вы сделали все, что могли, и руки у Вас, как у отца Вашего, золотые…»

Катя споткнулась о последнюю строчку и еще раз пробежала ее глазами: «…руки у Вас, как у отца Вашего, золотые»…

– Он тут, – медленно, еле двигая губами, произнесла Катя, – какого отца имеет в виду?

– Вашего, Екатерина Августовна, – подтвердила Анна. – Папа вначале сомневался, говорил, что, может, просто совпадение такое. – И оглянулась на заведующего, как- будто опасаясь чего-то…

– Ну-с, – воодушевился зав. отделением, – раз претензий у родственников не имеется, я вам, Екатерина Августовна, только выговор по отделению объявляю, так сказать, без занесения…

– Как выговор, – набрала воздух в легкие Анна…

Но Катя, схватив ее сильной рукой за запястье, потащила за собой в коридор, на ходу кивая начальству:

– Да, Дмитрий Сергеевич, спасибо, я поняла… без занесения…

– Должен же я как-то отреагировать, – успел ответить шеф прежде, чем обе женщины вышли из его кабинета в больничный коридор.

Катя все еще держала Аню за руку. Та, подняв на нее опухшие от слез глаза, предложила:

– Может, мы куда-нибудь пойдем? Из слов отца я поняла, что разговор с вами не подлежит огласке.

– Да, здесь есть забегаловка неподалеку – для местных алкашей. – Согласилась Катя. – Народу немного, а готовят, как ни странно, вкусно…

– Что же, алкаши не люди, что ли? – Аня была еще способна философствовать…

– Когда трезвеют, – парировала Катя, – и могут отличить качественные сосиски от дерьма. И потом, когда они трезвеют, у них просыпается обостренное чувство достоинства, – говоря это, доктор на ходу сняла халат и повесила его на ближайшую в коридоре стойку для одежды медперсонала. Халат был именной, с надписью на нагрудном кармашке: «Андреева Е. А., хирургическое отделение №1»…

Накинув в вестибюле пальто, женщины вышли из здания клиники. Катя повела свою защитницу «черным» ходом. Они пересекли двор для служебных машин и «Скорой помощи», липовую аллею, пролезли через дыру в бетонном ограждении, перебежали улицу и вошли в дверь, над которой было написано «Сосисочная».

Судя по тому, как автоматически Катя брала поднос, вилки-ножи, заказывала блюда у раздаточного окна, Аня поняла, что доктор здесь бывает часто. Та, словно прочитав ее мысли, повернулась, посмотрела Анне в глаза, сказала:

– Из наших сюда никто не ходит – брезгуют. А мне нравится: чисто, вкусно без затей, все заняты собой и разговаривают об уважении. А я еду простую люблю: капусту тушеную, гречневую кашу, – и она, щедро положив горчицу на кусок сосиски, отправила ее в рот. – А гречка, вообще, и диетический, и диабетический, и антионкологический пр… – тут она поперхнулась:

– Извините. Это у меня от профессии…

Несколько минут они жевали молча…

– Катя, – мягко произнесла ее имя дочь умершего, – мне отец дал четкие инструкции на тот случай, если его не станет. Так бы он сам вам все рассказал, что знал…

– Аня, не томите! – не выдержала Катя, а ее собеседница продолжала:

– Вы же знаете, мой отец – цирковой акробат… бывший. Когда не смог выступать, остался в цирке, сначала тренером, потом администратором… Они очень много гастролировали. И вот однажды, это было в Нижнем Тагиле, в Свердловской области, один из гимнастов во время трюка, работая без лонжи, упал на арену, сломал шейку бедра. Его привезли по «Скорой» в больницу к вашему отцу – он тогда дежурил. Август Артурович его прооперировал и два месяца выхаживал, упражнения для него всякие придумывал. А мой отец считал себя виновным в этой трагедии. Якобы, не продумал надежную страховку, разрешил без лонжи работать. Дня не проходило, чтобы он не навещал гимнаста, и много наблюдал за тем, как ваш отец выхаживал больных. Мой отец у Августа Артуровича даже и ночевать частенько оставался – прямо в хирургическом отделении, видел, как тот на руках после перевязки переносил раненого мужчину, с ожогами в палату. Ему медсестры говорили: «Давайте на каталку переложим!»

А он отвечал: « Нельзя, будет больно очень».

– Даром что немец, – философски закончила Аня, но увидев, как от последней фразы, словно от удара, вздрогнула Катя, Анна спохватилась:

– Ой, извините…

Снова повисло молчание. Обе делали вид, что размешивают сахар в стаканах с чаем.

Взглянув на помрачневшую Катю, Аня решила продолжить:

– В этом-то все и дело. Отец говорил: «Немец и фашист – не одно и то же. Только как в нашей стране это людям понять, если в каждой семье есть либо погибшие на войне, либо умершие в лагерях, либо угнанные в Германию, либо пропавшие без вести».

– Родион Николаевич поэтому со мной не хотел говорить? – подняла, наконец, глаза от стакана Катерина.

– Да, и поэтому тоже. Ведь ваша фамилия Андреева, а у Августа Артуровича – Лихт. Папа узнавал, вы – не замужем.

Теперь Кате стало понятно, почему старик все спрашивал у неё, почему кольца обручального нет.

Аня, вдруг с некоторым осуждением констатировала:

– Значит, фамилию матери взяли, постеснялись отца..

Катя «взъерошилась»:

– А спросить сам не захотел?

– Да он не знал, как вы прореагируете, – словно извиняясь за только что выказанное осуждение и за отца, – уточнила Аня и продолжала:

– Захотите ли вы, вообще, говорить. Ведь ваша-то мать не захотела с ним жить.

– Не захотела жить!? – вскинулась Катя, – так ведь он…

Многолетняя привычка хирурга держать эмоции под контролем заставила Катерину замолчать. Она смотрела мимо своей собеседницы, на входную дверь, пытаясь вернуть себе самообладание. Про себя подумала: «Час от часу не легче. Поистине сегодня день сюрпризов и открытий».

…Катя вспомнила, как 20 лет назад она, младшая сестренка Таня и мама встречали в новой московской квартире задержавшийся в дороге с Урала контейнер с мебелью. Они тогда с Танькой радовались, что наконец-то приехали их кровати, стол и игрушки. И с упоением бегали с улицы на второй этаж многоквартирного дома, где им дали квартиру, перетаскивали посильнее им по весу вещи. Мать, как всегда, руководила грузчиками и дочерьми.

Поздно вечером, уставшие, они пили чай с вафельным тортом в ознаменование начала нормальной жизни. От переизбытка эмоций и физической нагрузки клонило в сон.

– А папа скоро приедет? – спросила Танька, и обе девочки вопросительно взглянули на мать.

Та ответила не сразу. Сидела, помешивала ложкой в стакане с чаем, потом вздохнула, как будто собиралась прыгать с вышки в бассейне. Она у них была отчаянная, как говорил папа, – занималась и плаванием, и спортивной гимнастикой, и стрельбой…

– А папы больше нет, – сказала мать и посмотрела сначала на Таньку, а потом на старшую дочь – Катю.

– Как нет, – проснулись обе сестренки, – а где он?

– Он разбился, – сказала мать и начала убирать посуду со стола, продолжая монотонно говорить. – Он поехал на похороны бабушки Амелии, и на ТОЙ дороге их машина столкнулась с грузовиком…

Девочки (Кате было тогда 15, а Тане 10) знали про ТУ дорогу. Это была трасса из Свердловска в Нижний Тагил. Там часто на одном и том же крутом повороте случались аварии, машины вылетали в кювет или сталкивались са встречными автомобилями из-за выноса на встречную полосу….

А в каком году это было? – вернувшись в реальность – обеду у стойки в забегаловке и остывшему чаю, спросила у Анны Катерина.

– В 1968 году…

– Вы ничего не путаете?

– Нет, ничего… Папа стал в цирке постановщиком трюков и тренером, сам уже на арене не выступал. Он 1920 года рождения, ему тогда было 48, и он говорил, что они с вашим отцом почти ровесники, но вот у гимнастов век профессии короток, а у хирургов в этом возрасте расцвет.

– Получается, – не замечая, что рассуждает вслух, сказала Катя, — мы с Танькой считали папу умершим, а он был жив?!

Анюта широко раскрытыми глазами смотрела на доктора, рука, державшая стакан с остывшим чаем дрожала.

– Мать сказала, – продолжала рассуждать Катя, чувствуя себя на грани истерики, — что он разбился в 1963 году, а ваш отец его видел в 1968?! Получается, что тогда он еще был жив!

Анна испуганно смотрела на бледную, как докторской халат, Катю:

– Я очень сожалею, – прошептала молодая женщина, – вот и отец говорил, что…

– Давайте еще раз сопоставим, – Катя с явными усилиями пыталась сосредоточится, – 1968 год, город Нижний Тагил… Ну, положим, график гастролей цирка вашего отца я могу уточнить. Какая больница?

– Третья городская больница. Заведующий отделением Август Артурович Лихт.

– А жил, где он жил, – как в лихорадке засуетилась Катя.

– Я этого не знаю. Отец ведь все время в больнице у него был. Говорил, что они как-то, в конце дежурства чай пили, доктор Лихт расплакался и сказал, что скучает – по дочкам и жене… – Анна старалась не смотреть в лицо молодой докторши, понимая, что заставляет ее страдать, и продолжала оказавшиеся для обеих мучительными воспоминания. – «А где они?» – отец спросил. А Август Артурович сказал, что всему виной его национальность. Жена считала, что из-за него ее карьера не складывается, да и у детей с немецкой фамилией – не жизнь.

У Катерины задергалось веко, что бывало в крайне трудных случаях во время операций. Она чувствовала, что сейчас закричит от душевной боли на всю забегаловку, переполошив и свою собеседницу, и постоянных посетителей.

– Извините, я, кажется, вторглась в ваше прошлое. Может быть, мы остановимся? – предложила перепуганная Анюта.

– Да, вы, Аня, правы, – Катерина достала из сумочки, висевшей на плече, тонкие перчатки из дорогой кожи, которые диссонировали с дешевой тканью ее скромного пальто. – Это уже мои проблемы. – Она быстро натянула перчатки на изящные сильные пальцы. Голос ее дрожал, в нем появилась легкая хрипота. – У вас сейчас своих невпроворот. А ваш отец – редкостный старикан. Из ума не выжил и злобы не приобрел. Спасибо ему, да и вам. Вы мне – оба – надежду подарили, а может, и еще что-то большее, – сказала она, делая ударение на первом слоге, – пока не знаю…

– Мы могли бы дружить, – вдруг сменила тему Анюта.

– Это вряд ли, – ответила Катерина, застегивая пуговицы пальто. – Между нами всегда будет стоять ваш отец. Что бы он вам ни сказал, – и Катя рукой в тонкой перчатке потрогала письмо умершего больного в кармане своего пальто. – Вы будете помнить, что он умер на моем операционном столе. Так что… как бы мы ни симпатизировали друг другу, наши ассоциации нас разведут. Отец, когда был жив… – она споткнулась и снова начала прерванную фразу. – Отец говорил мне: не дружи с теми, кому не смогла помочь, как бы они ни стремились к дружбе с тобой.

Молодые женщины, выйдя из забегаловки, пошли в разные стороны, не попрощавшись: одна спешила в морг, чтобы договориться о последних приготовлениях умершего отца к похоронам. Другая – домой, чтобы придти в себя и осмыслить известие о возможно еще живущем где-то отце.

ГЛАВА 2. Мать

Как и двадцать лет назад, семья Андреевых жила в Москве, в невысоком трехэтажном доме на улице Руставелли, который, по иронии судьбы, построили военнопленные немцы. Дом был хорош: с аркой в центре здания, украшенный рустами, высокими окнами. «Тело» дома формировало светлый открытый двор, который жильцы засадили деревьями, кустарником и цветниками. Еще школьницами Катя с сестрой любили помогать соседям, которые осенью и весной высаживали деревья и сирень по периметру дома, а под окнами – «живность» поменьше: ирисы, нарциссы, декоративную траву. Уже давно у Кати появилась привычка рано утром садиться в кухне напротив окна и смотреть на великолепную зелень двора — летом, золото листвы – осенью, а зимой вспоминать, как хорош их двор в теплый сезон.

Квартиры были с высокими потолками и толстыми стенами, не пропускавшими ненужные звуки. Да и соседям не мешали музыкальные упражнения младшей сестренки Николаевой.

Абсолютный слух, чувство ритма, свойственные всем Лихтам, у Татьяны обнаружились очень рано, когда отец отвел ее к своей знакомой учительнице музыки. Это сейчас они знают, что Таньку нотной грамоте учила сама Лотар-Шевченко (1.Прим), но тогда девочка просто постигала азы игры на фортепиано «с тетей Верой», пока та не уехала из города. Поступив в музыкальную школу и услышав скрипку, Танька решила освоить и этот инструмент. Есть такие люди, к которым рано приходит осознание призвания. Татьяна была из их числа. Она блестяще окончила музыкальную школу, без проблем поступила в музыкальное училище. А получив консерваторский диплом, устроилась на работу в симфонический оркестр.

Но первой с «тетей Верой» познакомилась Катя. Отец считал, что музыкальное образование необходимо каждому ребенку – особенно девочкам. Как многие тагильчане, знакомые с Лотар-Шевченко—1 и знавшие, что она после освобождения из лагеря нуждается в заработке, он привел старшую дочь к Вере Августовне. Во время занятий, сидя за фортепиано, Катя смутно понимала объяснения учительницы, так как от «тети Веры» исходил жуткий запах. От него кружилась голова и щипало в носу.

Это теперь Катерина знает, что это был запах смерти, голода, инфекций, затхлых помещений и лагерных бараков. Дома девочка заявила, что больше на занятия с тетей Верой не пойдет.

– Почему, — спросил отец, — тебе было неинтересно?

– От нее воняет! У меня даже голова заболела!

– Это правда, — сказал мягко отец, посадил Катю на стул напротив себя, заглянул ей в глаза. – Но этот запах скоро пройдет, выветрится. Вера Августовна – гениальная пианистка и мужественная женщина. Пятнадцать лет она не прикасалась к роялю, а когда смогла это сделать, то не отходила от него несколько часов, и все играла, играла, – голос отца дрогнул. После паузы он продолжил:

– и музыка ее была прекрасна! У здания городской музыкальной школы в тот день собралась толпа людей, которые пришли, услышав музыку Бетховена, Шопена и Моцарта.

– Как ей это удалось? – спросила девочка.

К тому времени Катя уже понимала, что такое постоянные упражнения и тренировка: она видела, как ежедневно отец, сев у окна, практиковался в скорости завязывания хирургических узлов, а по вечерам, когда дома никого не было дома, он играл на аккордеоне – выключив свет в квартире. Так он отдыхал от яркого света ламп операционной. Когда Катя и Таня возвращались ранними, но темными зимними уральскими вечерами из школы или спортивных секций, они не пугались потухших окон своей квартиры на втором этаже. Подойдя к подъезду, они слышали: отец дома, играет на аккордеоне, а ужин для них уже согрел и спрятал в подушки, чтобы дольше сохранить тепло и не «разогревать по десять раз»…

— Как ей это удалось? – повторил Катин вопрос отец и ответил:

– Она нарисовала клавиши на дощатом полу барака и играла на них, как только представлялась возможность, чаще всего, ночью. А ноты держала вот здесь, — и папа коснулся пальцем лба.

После разговора с отцом Катя безропотно посещала уроки музыки, потом к ней присоединилась Танюшка, а потом Вера Августовна уехала из города. Начались другие времена, и пианистка стала выступать с гастролями по всей стране.

Катя вспомнила, как мама иронизировала над отцом: он, по ее мнению, слишком «нежно» и тщательно ухаживал за собой. Помимо ежедневного душа были еще и одеколон, и маникюр, и крем для лица. Теперь Катя понимала причину этой «нежности». Август Лихт тоже несколько лет находился в том же лагере, что и Лотор-Шевченко. Получив свободу, «выводил» из своего тела не только следы лагерного унижения и страха, но и запах бараков, колючей проволоки, псины и помоев.

Танюшка не обладала таким тонким обонянием, как старшая сестра, она была поглощена звуками. Таня любила жить «на миру, на свету», на колесах – всегда в компании друзей, приятелей и поклонников. Она удачно вышла замуж за своего школьного одноклассника Гришу, встретившись с ним на одном из вечеров выпускников. Он стал школьным преподавателем математики. Гриша оказался надежным, любящим мужем. Но еще надежнее оказалась его мама – Екатерина Дмитриевна, которая называла Таньку не иначе как вертихвосткой и занималась воспитанием внуков-близнецов, подаренных ей вертихвосткой и Гришенькой.