Интервью с пустотой

Глава 1

Такси остановилось у ворот, не заехав внутрь. Водитель буркнул что-то про снег на трассе, Арсений кивнул, не вслушиваясь. Дверь хлопнула. Машина развернулась и ушла.

За воротами стоял прицеп, гружёный дровами. Рядом работал мужик лет шестидесяти скидывал поленья с борта на землю — ровно, не глядя, привычно. Арсений взял рюкзак двумя руками, хотел перехватить поудобнее.

— Здравствуйте.

Мужик обернулся. Кивнул, не останавливаясь. Махнул рукой куда-то в сторону крыльца — мол, иди, всё там — и снова взял полено. Дрова ударились о мёрзлую землю с коротким стуком.

Арсений пошёл к крыльцу.

Ступени скрипели по очереди, каждая на своей ноте. Рюкзак давил на левое плечо — он так и не перепаковал его нормально, бросил вещи в последний момент. Над входом висела вывеска: «Золотые пески». Буква «З» держалась на одном шурупе и смотрела чуть вкось, будто прислушивалась к чему-то внизу. Краска облезла по краям, обнажила серое дерево.

Он толкнул дверь.

Внутри пахло сосной и чем-то старым — не затхлым, нет, а именно старым: лаком, временем, тем запахом, который бывает в домах, где долго никто не жил, но вещи остались. В холле справа на стене висел дисковый телефон. Арсений остановился. Провод на корпусе, трубка на рычаге, весь — как механизм, который когда-то работал. Арсений хотел потрогать, но не стал. Если прикасаться к каждому старому предмету, окажется, что ты не приехал, а вернулся.

Общий зал открывался прямо. Потолок высокий, доски пола широкие и тёмные, под окнами — диваны с прямыми спинками, обитые чем-то бордовым, вытершимся до голой ткани на подлокотниках. У дальней стены стоял рояль.

Арсений поставил рюкзак у дивана и подошёл к нему.

«Красный Октябрь» — написано на крышке чёрными буквами, под слоем старого лака. Крышка клавиатуры поднята. Кто-то её не закрыл, или закрывать не имело смысла — рояль и так никуда не денется. Арсений провёл пальцем по одной клавише, не нажимая. Слоновая кость пожелтела, кое-где потрескалась по краям.

Он нажал.

Звук вышел не тот. Не то чтобы неправильный — просто куда-то вбок, в сторону от того места, куда он должен был прийти. Расстроен. Арсений убрал руку.

Достал телефон.

Сигнал был — два деления, буква «E» в углу экрана, едва живые. Он написал Астрид: «Я на месте». Отправил. Сообщение зависло с часиками. Он подождал, сунул телефон в карман, достал снова — ушло. Хорошо.

Астрид напишет, когда сядет в самолёт. Или не напишет, и он узнает о её приезде, только когда услышит машину у ворот. Инга позвонит с дороги — раз, по делу: "Во сколько ужин". Он забронировал три комнаты. Камин работал, он проверил. Продукты он заказал заранее, чтобы не бегать. Он приехал первым. Если он сделал всё, что мог, никто не сможет сказать — он не старался.

Но вот он сидел на диване, а за окном было озеро, и он не знал, что будет, когда сёстры приедут. Он знал только, что его руки — пустые. Они лежали на коленях, и нечем было их занять. Он сел на диван у камина. Он был холодный — дрова ещё лежали снаружи, ждали, пока Василич сложит их у крыльца. В стёклах двух окон напротив отражался зал: рояль, телефон на стене, он сам — тёмная фигура на бордовом диване.

За окном было озеро.

Зимой оно казалось почти чёрным. Не тёмно-синим, не серым — именно чёрным, как будто вода подо льдом забрала весь цвет и не вернула. Арсений смотрел на него и думал, что название — «Золотое озеро», так его здесь называли — совсем не про зиму. Может, летом оно золотое. Может, на закате. Но сейчас — нет. Сейчас оно было просто большим и тёмным, и берег у него был белый, а дальше — ничего, только плоская чернота до горизонта.

«Золотые пески». «Золотое озеро». Кто-то очень хотел, чтобы всё здесь называлось правильно.

Арсений откинулся на спинку дивана. Рюкзак стоял у его ног, незастёгнутый — он так и не убрал его в комнату. Снаружи снова ударили поленья об землю. Ровно, без спешки. Мужик делал своё дело.

Семь дней. Он попросил их приехать сюда на семь дней — между праздниками, когда никто не работает и все сидят по домам. Пансионат на Алтае, который нашёл случайно — листал площадку поздно ночью и просто нажал.

Теперь он думал: а если они всё равно уйдут? Не из дома — из разговора. Начнут отвечать коротко, как на работе. "Передай соль". "Спокойной ночи". Он знал этот звук — как двигатель, который не заводится, а просто крутит стартер, пока не сядет аккумулятор. Он слышал его уже тысячу раз. Он знал, как он заканчивается — тишиной, после которой все расходятся по углам.

Дверь снаружи хлопнула. Василич прошёл мимо окна, не посмотрев внутрь. Через минуту завёлся трактор — негромко, деловито — и звук начал удаляться, пока совсем не пропал за деревьями.

Стало тихо.

Арсений смотрел на озеро. Название не подходило. И он подумал, что так бывает — когда вещь называется одним, а на деле она совсем другое. Как он сам. Его назвали Арсений. "Мужественный". А он сидел на диване и боялся нажать на клавишу рояля.

* * *

Машина остановилась у ворот в половину четвёртого — Арсений понял это по тому, как стемнело: Алтай зимой темнеет рано, и когда фары прорезали сосны, за окнами уже было совсем черно.

Он вышел на крыльцо без куртки. Морозный воздух ударил сразу, до лёгких.

Это было не такси — Астрид брала частника, он знал. Из машины она вышла быстро, не оборачиваясь, чемодан потащила сама. Один чемодан, тёмно-синий, с разноцветной лентой на ручке — чтобы отличать на конвейере. Умная деталь. Он не сказал этого вслух.

Машина развернулась и уехала. Астрид стояла у ворот и смотрела на пансионат — на вывеску с облупленными буквами, на деревянные корпуса, на огонёк над крыльцом.

Молчала.

Арсений тоже молчал. Он спускался по ступенькам, а она всё стояла и смотрела — не на него, а на здание, и по её лицу было сложно читать. Не удивление, не разочарование. Что-то другое. Может, просто усталость с дороги.

— Дай, — сказал он, и взял чемодан.

Астрид не сопротивлялась. Отпустила сразу, без пауз. Она никогда не делала из этого истории — ни когда он брал тяжёлое, ни когда открывал дверь. Просто принимала, как принимают само собой разумеющееся. Это их обычный способ говорить друг другу что-то, для чего не было слов.

— Долго ехал частник?

— От Горно-Алтайска час с небольшим. Дорогу подмело.

— Угу.

Они вошли.

В холле она остановилась у телефона-автомата — старого, дискового, покрытого слоем пыли. Провела пальцем по диску, не вставляя монеты. Диск крутанулся и вернулся на место с тихим щелчком.

— Рабочий?

— Нет.

Она кивнула и пошла дальше.

Коридор был длинный, с деревянными панелями на стенах и ковровой дорожкой, которая когда-то была красной, а теперь была просто тёмной. Арсений шёл первым, чемодан тянул за собой — колёса по дорожке почти не стучали. За их спинами потрескивал камин в зале.

— Инга написала?

Голос Астрид был ровный. Вопрос без интонации, как будто она спрашивала про погоду.

— Едет. Задержалась в Новосибирске.

Пауза. Дорожка закончилась, колёса стукнули о деревянный пол.

— Конечно.

Одно слово. Арсений не обернулся. В этом «конечно» было что-то, что он не хотел сейчас разбирать — не потому что не мог, а потому что знал: если начнёт, то не закончит до ужина, а до ужина им ещё нужно было как-то добраться.

В конце коридора было окно. Астрид остановилась у него — резко, будто налетела на что-то невидимое. Арсений придержал чемодан.

За окном было озеро. В темноте Арсений видел только белый снег и чёрную поверхность за ним. Но Астрид смотрела так, будто могла разглядеть больше — может, трещины на льду, может, глубину. Её глаза привыкли к микроскопам и срезам тканей. — Оно замёрзло, — сказала она.

— Да.

Она постояла ещё секунду. Смотрела. Арсений смотрел на её профиль — на то, как она чуть прищурилась, как будто пыталась рассмотреть что-то в темноте, чего там не было.

Потом она отвернулась.

— Где моя комната?

Её комната была через одну от его. Арсений открыл дверь, внёс чемодан, поставил у стены.

Комната была небольшой, с потолком, который немного давил — советские пропорции, не для высоких. Железная кровать с никелированными набалдашниками, покрывало в блёклую клетку. Шторы плотные, бордовые, с тяжёлой бахромой внизу — такие умеют делать полную темноту, если захотеть. На стене над столом — репродукция, сосны в тумане. Шишкин, без подписи.

Астрид прошла к батарее. Положила ладонь на металл — подержала.

Кивнула. Медленно, едва заметно.

— Горячая, — сказал Арсений.

— Вижу.

Она огляделась — не торопливо, а внимательно, как будто составляла опись. Шкаф, стол, лампа с жёлтым абажуром. Окно выходило не на озеро, а на сосны — там темнота была другой, плотной, с теменью между стволов.

— Нормально, — сказала она наконец.

Арсений не знал, что имелось в виду — комната или вся эта затея целиком. Спрашивать не стал.

— Ужин часов в восемь. Я что-то привёз, в холодильнике есть. Как Инга приедет.

— Хорошо.

Он почти вышел, когда она спросила:

— Ты хоть представляешь, чем это кончится?

Спросила не зло. Просто спросила — тем же ровным голосом, каким говорила про лёд на озере. Арсений обернулся. Астрид сидела на кровати, спина прямая, руки на коленях. Смотрела на него.

Он думал секунду.

— Нет.

Она чуть наклонила голову.

— Честно.

— Ну.

Больше говорить было не о чём. Он взялся за ручку двери.

— Арс.

— Да?

Астрид посмотрела на окно — на тёмные сосны, на снег у подоконника снаружи.

— Спасибо.

Арсений кивнул. Вышел в коридор и притворил дверь за собой.

Постоял.

Откуда-то снаружи — с той стороны, где была парковка, — донёсся слабый ветер. Или ему показалось. Он подождал ещё немного, потом пошёл к себе.

В конце коридора было слышно, как Астрид закрывает дверь своей комнаты. Не хлопает — просто закрывает, тихо, до щелчка замка.

Арсений остановился у окна. За стеклом озеро было глухим.

Он подумал: может, она права. Может, он не представляет. Может, именно поэтому и надо было приехать.

* * *

В общем зале никого не было.

Арсений вошёл и остановился у двери. Зачем зашёл — не знал. В комнате ему было тесно, а в коридоре — просто длинно и пусто, и в итоге ноги сами принесли сюда. Он постоял, прислушался. Из-за стены — тишина. Астрид у себя. Где-то в трубах щёлкало — батареи доходили до нужной температуры, неторопливо, с характером.

Рояль стоял у стены напротив.

«Красный Октябрь» — он прочитал это ещё при заселении, когда проходил мимо. Буквы на деке чуть осыпались, золото потускнело, но название держалось. Рояль был коричневым, почти чёрный в нынешнем полусвете — только одна лампа горела, в углу, с матерчатым абажуром. Крышка закрыта.

Арсений подошёл. Провёл пальцем по крышке — на пальце осталась пыль, серая, чуть влажная от возраста. Он вытер о джинсы.

Потом сел на банкетку. Она немного просела под ним — старая кожа, треснувшая посередине, ватин под ней слежался в комок.

Он открыл крышку клавиш. Клавиши пожелтели неравномерно: те, что посередине, — сильнее, крайние — почти чистые. Понятно: до крайних руки дотягиваются реже. Он нажал «ля» первой октавы. Звук вышел сырым, чуть поплывший. Рояль не строился, наверное, лет двадцать, а то и больше — это слышалось сразу, без тонкого слуха, просто физически, в груди.

Арсений опустил крышку клавиш обратно.

Помолчал. Потом — не зная зачем, просто потому что руки нашли — потянул за крышку нотного отделения. Она поддалась с лёгким скрипом. Петли давно не смазывали.

Внутри было пусто.

Почти.

Он увидел пыль сначала — она лежала ровным слоем, как серая замша. Запах — бумага, старая, та, у которой уже нет отдельного запаха книги, только время, только чуть кисловатое. Он почти закрыл крышку, но краем глаза приметил что-то белое — угол бумаги, выглядывающий из-под пыли, и это заставило его замедлиться.

Он нагнулся. Сунул руку в дальний угол отделения.

Пальцы нашли лист.

Сложенный вчетверо, плотный, чуть жёсткий на сгибах — как бывает с бумагой, которую складывали и разворачивали, а потом сложили снова и больше не трогали. Арсений вытащил его осторожно, как будто боялся сломать.

Развернул.

Круглые буквы сразу бросились ему в глаза , нажим сильный, местами чернила продавили бумагу. Он знал этот почерк.

Бабушкин.

Он понял это раньше, чем прочитал хоть слово. Почерк как лицо — его не объясняешь, просто узнаёшь.

Вверху справа — дата: «август 2002».

Арсений прочитал.

«Мои дорогие.

Я не умею говорить это вслух, вы знаете. Наверное, вы это знаете. Если нет — значит, я совсем плохо справилась.

Я хотела написать вам кое-что, пока мы здесь с дедом. Здесь тихо, и я думаю о вас. О том, какие вы разные и как я боюсь, что когда-нибудь вы забудете, что вы — одни.

Инга, ты умеешь держать всё в руках. Ты делаешь это так хорошо, что я иногда боюсь за тебя. Потому что руки устают.

Астрид, ты светишься. Я не знаю другого слова. Ты входишь в комнату — и что-то меняется. Это не только лицо, хотя ты, наверное, думаешь, что только лицо.

Арсений, ты ещё маленький, ты не прочитаешь это долго. Но ты добрый. Не потому что тихий — а по-настоящему добрый, изнутри.

Я хочу, чтобы вы знали: я вас люблю не за то, что вы делаете. А за то, что вы есть. Хотя я, наверное, никогда не говорила это правильно.

И ещё — простите меня за то, что…»

Дальше — ничего.

Фраза обрывалась на середине. Не точка, не запятая — просто конец, там, где рука остановилась или не нашла слов, или нашла, но не успела.

Арсений сидел.

Рояль молчал.

За окном стемнело окончательно — он это заметил только сейчас, как будто пока читал, кто-то тихо выключил свет снаружи. Озеро за стеклом исчезло, осталась только чернота и отражение лампы в углу — маленькое, далёкое, почти неживое.

Он перечитал последнюю строчку.

«Простите меня за то, что…»

Он подумал: может, карандаш сломался. Или позвал дед. Или просто — не смогла.

Скорее всего — просто не смогла.

Она написала слово «простите» — и остановилась. Потому что дальше нужно было назвать это что-то, а называть это она не умела. Он знал это про неё. Не зная, как это знает — просто через всё, через каждый раз, когда она молчала там, где другие говорили.

Арсений посидел ещё.

Потом сложил лист.

Делал это медленно, по старым сгибам — они сами давали направление, как будто бумага помнила форму. Раз, ещё раз, ещё. Маленький прямоугольник лежал в ладони — тёплый от рук, хотя бумага должна была быть холодной.

Он посмотрел на него.

Куда положить — он не знал. В отделение обратно — нет, не мог. Оставить на крышке рояля — нет. Положить в карман куртки — куртка висела на спинке банкетки, он накинул её ещё в коридоре и так и таскал за собой.

Он сунул лист во внутренний карман. Прижал ладонью снаружи, почувствовал слабый прямоугольник под тканью.

Не потому что принял решение.

Просто — больше некуда.

Он закрыл крышку нотного отделения. Встал. Банкетка скрипнула с облегчением.

В зале было так тихо, что он слышал своё дыхание. Лампа в углу гудела чуть слышно — этот звук всегда есть в старых лампах, просто замечаешь его только в полной тишине.

Арсений постоял рядом с роялем. Потом положил руку на крышку — так, плашмя, не нажимая. Постоял так немного.

За окном ничего не было видно.

Он убрал руку и пошёл к двери.

* * *

Инга приехала в половине десятого.

Арсений услышал машину раньше, чем увидел свет фар — сначала тихий хруст снега на подъездной дорожке, потом два жёлтых пятна в темноте за окном. Он стоял у плиты и помешивал суп.

— Едет, — сказал он в сторону коридора.

Астрид не ответила. Она сидела за столом и смотрела в телефон — ловила те два барашка связи, которые иногда мерцали у окна.

Арсений убавил огонь и пошёл открывать.

Инга поднялась на крыльцо в пальто — тёмно-сером, городском, совсем не для этих мест. Из-под пальто выглядывал шарф, намотанный аккуратно, как будто она специально так намотала перед выходом из такси. В одной руке — дорожная сумка, в другой — телефон с фонариком.

— Добрался нормально? — спросила она Арсения.

— Нормально. Давно приехал.

Она вошла в холл. Арсений взял у неё сумку — она не сопротивлялась, но как-то так, что понятно было: не потому что устала, а потому что не стала возражать.

В дверях большого зала стояла Астрид. Инга посмотрела на неё. Астрид посмотрела на Ингу.

— Привет, — сказала Инга.

Астрид кивнула.

Больше ничего не было сказано.

Арсений отнёс сумку в комнату Инги — в конце коридора, ту, что с видом на берег — и вернулся к плите.

Он привёз его в термосе из дома — куриный, простой, без лишнего. Ехал двенадцать часов с пересадкой, и всё время думал: надо привезти что-то готовое, чтобы не тратить первый вечер на готовку. Чтобы сразу было что поставить на стол.

Он разлил суп по тарелкам. Три тарелки, три ложки, хлеб из пакета — нарезанный ещё дома, в целлофане, немного слежавшийся, но есть можно.

— Идите есть, — позвал он.

Они пришли.

Сели за стол — Инга напротив Астрид, Арсений с торца. Первый раз за два года — но он не думал об этом так прямо, пока не сел. А потом подумал и сразу перестал, потому что если думать об этом прямо — руки начинают делать что-то не то. Он взял ложку.

Инга держала ложку правильно — как держат ложку люди, привыкшие есть за столом. Астрид смотрела в тарелку. Арсений ел и краем глаза держал их обеих.

Молчание было не злым. Просто очень плотным.

— Как дорога? — спросила Инга.

— Нормально, — сказала Астрид. — Долго.

Пауза.

— Связь здесь есть? — спросила Астрид.

— На крыльце, — сказала Инга. — Два деления. Интернета нет.

— Я заметила.

— Так написано было на сайте.

— Я читала.

Это было не ссорой. Это было как переговоры двух стран, которые давно не открывали границы и забыли, как это вообще делается. Каждая фраза — вежливая, каждая — чуть короче, чем нужно.

Арсений съел полтарелки.

— Здесь рояль, — сказал он. — В большом зале. «Красный Октябрь».

Сёстры посмотрели на него.

— Бабушкина любимая марка была, — добавил он.

Пауза.

— Она сюда приезжала? — спросила Астрид.

— С дедом. В двухтысячных, кажется. — Он попытался вспомнить точнее, но не смог.

Астрид опустила взгляд обратно в тарелку.

Инга ничего не сказала. Взяла хлеб, отломила кусок, положила рядом с тарелкой. Больше к теме не вернулась — и он не стал тянуть.

Они доели.

Арсений встал, собрал тарелки — своей рукой, одну за другой, не спрашивая. Отнёс к раковине. Открыл кран: вода шла с задержкой, несколько секунд просто воздух, потом ржавая струя, потом нормальная, холодная.

Он мыл тарелки и слышал, как за спиной Инга и Астрид встали из-за стола. Не слышал — что говорят, потому что они ничего не говорили. Просто звук отодвигаемых стульев, потом шаги.

Потом — скрип половиц в коридоре. Инга шла тяжелее, уверенней. Астрид — почти бесшумно.

Он домыл тарелки. Поставил сушиться.

Скрип стих. Хлопнула одна дверь — негромко, просто закрылась. Потом вторая.

Потом тишина.

Арсений вытер руки о полотенце, висевшее на крючке у плиты. Полотенце было чужое — осталось от прошлых постояльцев или хозяев, вылинявшее, в клетку. Он повесил его обратно.

На плите остывал суп в кастрюле — чуть больше половины, он взял меньше, чем рассчитывал. Завтра доедят. Или не доедят — неважно.

Он прижал ладонь к левому кармана куртки, брошенной на соседний стул. Почувствовал сквозь ткань — маленький прямоугольник. Бумага.

Рояль молчал в соседней комнате.

Арсений стоял у раковины, один, в кухне, которая пахла чужим деревом и старым дымом. Где-то за стеной, за окном — озеро, невидимое, огромное, покрытое льдом. Он не слышал его и не видел — но знал, что оно там.

Он выключил свет в кухне.

Вышел в коридор.

* * *

Коридор принял его темнотой — не полной, где-то в конце сочился слабый отсвет от окна, но достаточно густой, чтобы идти медленно. Половицы скрипели под каждым шагом: он давно заметил, что этот пол помнит людей — каждого отдельно, по весу и походке.

В общем зале было холоднее, чем на кухне. Камин к вечеру остыл — угли, наверное, ещё тлели, но жара уже не давали. Остановился у рояля.

«Красный Октябрь» стоял в темноте — крышка закрыта, силуэт плотный и тёмный, как что-то, что решило не двигаться. Арсений не стал его открывать. Просто постоял рядом секунду.

И тут же прошёл к окну.

Снаружи было темно, но не глухо: где-то далеко, там, где кончалась земля и начинался берег, лежала белая полоса. Лёд. Арсений смотрел на неё, пока глаза не привыкли. Само озеро не угадывалось — только эта кромка, неровная, матовая, как бумага, которую скомкали и расправили обратно. Дальше — ничего. Темнота, которая могла быть водой под льдом, а могла — просто ночью.

Он не знал, почему это успокаивает. Наверное, потому что озеро не требовало ничего.

Арсений опустил руку в левый карман куртки.

Бумага лежала там, где он её положил. Сложенный вчетверо лист — нотный, в линейку, пожелтевший по краям. Он вынул его и держал в руке, не разворачивая. Пальцами нащупал сгибы: один был резкий, старый, почти протёртый насквозь, другие мягче — его. Он складывал уже своей рукой, наспех, за роялем, пока Астрид шумела на кухне.

Почерк бабушки — мелкий, с наклоном, буква «з» всегда больше остальных. Она писала: «дорогие мои» — и дальше. Дальше он прочитал слишком быстро. Успел заметить только, что строчки заканчивались на середине фразы. Как будто её позвали — и она отложила и не вернулась.

Он держал записку и смотрел в окно на белую полосу льда.

Мать говорила не ему — она говорила отцу. Они стояли на кухне, он — на балконе, дверь была приоткрыта. Осень, листья уже облетели, и он зачем-то вышел покурить, хотя не курил уже два года. Просто вышел постоять. И услышал.

«Боюсь, — сказала мать, — они больше никогда не помирятся».

Отец не ответил. Или ответил что-то тихое, он не расслышал. Потом скрипнул стул, звякнула посуда — они ужинали, всё было как обычно.

Арсений стоял на балконе и смотрел на соседние крыши. Голуби сидели на карнизе напротив. Один чистил перья, другой просто смотрел вниз — как будто тоже слышал и думал.

Через три дня он купил три билета.

Не сразу придумал куда. Просто открыл сначала, не думая. Набрал: «пансионат Алтай зима», посмотрел первое, что выдало, — «Золотые пески», советские деревянные корпуса, фотографии с летними цветами на обложке и одна зимняя, размытая, где берег и лёд. Прочитал про связь — только голосовая, рвётся, интернета нет. Про дрова — привозит сторож. Про рояль в общем зале — просто упоминание в отзыве, кто-то писал: «рояль расстроен, но стоит».

Он позвонил сначала Инге, потом Астрид. Обеим сказал одно и то же: «Я хочу, чтобы мы съездили». Инга спросила: «Зачем». Астрид спросила: «Когда». Ни та, ни другая не сказали «нет».

Он сам не мог бы объяснить — зачем именно. Хотел, чтобы они поговорили. Хотел, чтобы перестали молчать. Хотел — он прижал бумагу чуть крепче — чтобы они увидели: он здесь. Не только как тот, кто мирит и гасит. Просто — здесь.

Арсений спрятал записку обратно в карман.

Пошёл в коридор, потом в комнату — третья дверь справа, он выбрал её потому, что она смотрела на озеро, хотя в темноте это ничего не значило.

Свет в комнате не включал. Просто снял куртку — медленно, одну руку, потом другую — и повесил на спинку стула у двери. Лёг на кровать поверх покрывала, в свитере и джинсах. Под покрывалом, наверное, было бы теплее, но разбирать постель не хотелось.

Он лежал и слышал тишину.

Не ту тишину, которая бывает дома — с гулом трубы, с машинами за окном, с соседом, который всегда что-то двигал в полночь. Здесь тишина была другая: плотная, как вата, без промежутков. Только изредка — что-то в стенах, дерево остывает и чуть сдвигается. За стеной справа — Инга. За стеной слева, дальше по коридору — Астрид. Ни звука от них. Тоже лежат, наверное. Или не спят.

Он думал: вот первый день прошёл. Они поели. Никто не ушёл.

Это казалось достижением — и одновременно почти ничем. Потому что за ужином они не сказали друг другу ничего, что имело бы значение. «Как дорога». «Нормально». «Долго». Он говорил про рояль — это было глупо, наверное, но он не знал, что ещё. Бабушка сюда приезжала.

Он не знал точно, когда именно. Он вообще многое не помнил про неё — по-настоящему. Помнил запах её кухни, пироги с брусникой, то, как она говорила его имя — «Арсе-ний», всегда с паузой посередине, будто имя было длиннее, чем казалось. Помнил, как она звонила в январе двадцать первого и говорила: приезжай, я пирогов напеку.