Интервью с пустотой

Глава 2

Инга проснулась без четверти семь — раньше будильника, который и не заводила. Просто открыла глаза, как будто внутри кто-то щёлкнул выключателем.

За окном всё было серым. Не рассвет и не ночь — что-то посередине, без перехода. Небо и озеро одного цвета, одной плотности, и граница между ними угадывалась только потому, что она знала: граница должна быть. Берег — полоса тени, не шире ладони. Лёд, наверное. Снег. Она не могла сказать наверняка.

Инга встала.

Постельное бельё было советское — пахло стиральным порошком и чем-то ещё, что бывает в шкафах, которые долго не открывали. Плед она за ночь сбросила. Пол холодный, поэтому она сразу обулась — тапочки из домашней сумки, плоские, без каблука, удобные. Взяла свитер со спинки стула, натянула поверх пижамы. Посмотрела в окно ещё раз.

Озеро по-прежнему не отличалось от неба.

Она вышла в коридор.

В пансионате стояла та тишина, которая бывает в домах с деревянными перекрытиями — не мёртвая, а как бы дышащая: где-то что-то чуть скрипело, оседало, привыкало к холоду. Три двери: её, Арсения, Астрид. Все закрыты. Ни звука. Инга пошла вниз, держась за перила, — ступени скрипели под ногами, и она машинально ступала ближе к краю, там, где меньше.

Общий зал был именно таким, каким она его запомнила с вечера, — только светлее. Немного. Через грязные окна тянулся серый январский свет, и в нём стало видно то, что вечером терялось в полутени.

Лепнина под потолком — с орнаментом, советским, из тех, что были везде в семидесятых: листья, стилизованные цветы, углы потемнели от пыли и, кажется, от времени. В одном месте кусок отошёл и висел, держась на чём-то невидимом. Инга отметила это автоматически — отслоение. Наверное, сырость. Потолок в трещинах, небольших, но сетчатых. Нужно было бы посмотреть на несущие стены.

Она не стала.

Телефон-автомат в углу — дисковый, серый, на стене, рядом с пожелтевшей инструкцией в рамке. Трубка на рычаге, диск треснутый, провод обрезан аккуратно, у самой розетки. Не сломан — отключён намеренно, когда-то. Декорация. Она не могла понять, зачем его оставили — но потом поняла, что это не её вопрос.

Рояль — у дальней стены, пыльный, с облезшими буквами названия.

Она прошла на кухню.

Кухня была маленькой и функциональной — холодильник, электроплита, раковина, подвесные шкафчики. Всё из той же эпохи, что и зал, но здесь хотя бы чисто. Кто-то прибирался. Сторож, наверное — или просто сюда меньше заходили. На столешнице стояли чайник — электрический, дешёвый, с трещиной на ручке — и жестяная банка. Инга открыла банку: растворимый кофе, «Нескафе», почти полная. Значит, купили специально к их приезду. Или кто-то оставил раньше.

Она наполнила чайник из-под крана, поставила.

Пока он грелся, стояла у окна. Кухонное окно смотрело не на озеро — на двор, на ели, на сторожку в отдалении. Из трубы сторожки шёл дым — тонкий, почти прозрачный. Значит, сторож уже встал. Или не ложился. Дрова у крыльца лежали кучей, накрытые куском брезента — Инга видела это ещё вчера, когда заходила в дом. Она оценила: дров хватит дня на четыре, если не больше. Это хорошо.

Чайник вскипел. Она насыпала кофе в кружку — одну, себе — залила, не мешала. Просто смотрела, как коричневый порошок расходится в кипятке. Взяла кружку, обхватила обеими руками. Тепло.

Есть хотелось, но она не знала, что здесь с едой, — вчера они ели то, что дал Арс. Нужно было обсудить с ним, что докупить и как. Ближайший магазин, судя по карте, в пятнадцати километрах, в посёлке. Дорога пока открыта. Это тоже нужно учесть.

Инга не садилась. Стоять у окна с кружкой было правильнее — когда сидишь, начинаешь ждать. А ждать было нечего: день начался, нужно его организовать.

Она думала: завтрак в восемь. Она сварит кашу или сделает яичницу — смотря что есть. Потом — выйти на улицу, пока погода держится. Прогулка вдоль берега, час, не больше. Воздух, движение. Это полезно — помогает говорить потом, когда тело не сжато и не затёкшее. А вечером — разговор.

«Разговор» она не стала уточнять даже мысленно. Просто: вечером разговор. Она поставила это в расписание, как встречу в календаре, без agenda — потому что agenda пока не было, и это было некомфортно, но она умела работать без agenda. Главное — чтобы все были за столом. Чтобы никто не ушёл к себе.

Астрид уйдёт, если дать ей возможность.

Инга отхлебнула кофе. Горький, слабый, не то что дома. Она пила.

Арсений не уйдёт — он созвал их сам. Хотя вчера он весь вечер был какой-то... не такой. Как будто что-то прятал. Она замечала это у него с детства — он умел делать лицо, при котором казалось, что всё нормально, но что-то в глазах было не то. Мать этого никогда не замечала. Астрид замечала, но не спрашивала. Инга спрашивала — и Арсений обычно говорил: «нет, всё хорошо», и она отступала, потому что нельзя давить.

Вчера она тоже не спросила.

Она посмотрела на часы — телефон лежал в кармане, она достала. Семь двадцать. Слишком рано будить. Пусть поспят ещё — это даст ей время привести кухню в порядок, найти, что есть, составить список.

Она открыла шкаф.

Крупа — гречка, два пакета. Овсянка. Банка тушёнки. Чай в пакетиках, несколько сортов, разные, явно от разных людей — кто-то оставлял. Сахар в открытой пачке. Соль. Масло — она достала, понюхала, нормальное. На нижней полке — несколько картошин, три луковицы, головка чеснока.

Достаточно для завтрака. Для обеда уже нет.

Инга поставила масло обратно, закрыла шкаф. Взяла телефон и открыла заметки — начала печатать список: картофель, яйца, молоко, хлеб, что-нибудь на ужин. Мясо, если есть в посёлке. Овощи.

Сверху — скрип.

Отчётливый, один — половица. Кто-то встал. Шаги — медленные, осторожные, как будто человек не хочет шуметь, но пол не даёт такой возможности. Она не могла по звуку определить, кто. Арсений ходит тяжелее, Астрид — почти бесшумно, но здесь всё бесшумное становится громким.

Инга убрала телефон в карман. Поставила кружку на стол. Открыла холодильник ещё раз, достала яйца — пять штук, привезённые Арсением. Поставила кастрюлю, налила воды.

Восемь без малого.

Пусть спускаются. Завтрак будет готов.

* * *

Арсений спустился первым.

Инга услышала его шаги раньше, чем он вошёл — тяжёлые, неровные, как человек, который ещё не проснулся до конца, но уже решил, что проснулся. Он появился в дверях кухни в старом свитере — тёмно-синем, с вытянутым воротом, — волосы стояли торчком с одного бока.

— Спасибо, — сказал он, увидев кофе.

Просто это слово. Взял кружку, отхлебнул. Сел на табуретку у стены, не за стол — немного в сторону, как будто ещё не решил, насколько он здесь.

Инга достала из кастрюли яйца, переложила в миску. Яйца были сварены правильно — восемь минут, она следила. Он не спросил, нужна ли помощь, и она была ему за это благодарна: не потому что помощь была не нужна, а потому что его молчаливое присутствие было другим. Не давящим. Он просто был рядом — с кружкой, с взъерошенными волосами — и это не требовало ничего.

Она поставила миску на стол. Нарезала хлеб — три куска, хлеб был из рюкзака Арсения, городской, уже слегка зачерствевший, но есть можно. Масло достала, соль.

— Есть будешь? — спросила она.

— Угу.

Он встал, пересел за стол. Взял яйцо, покатал по столешнице, чтобы треснула скорлупа. Она смотрела, как он это делает — привычно, без суеты, — и думала, что он единственный человек в этом доме, с которым не нужно ничего объяснять. Он просто садится и ест.

Астрид появилась, когда яйца были уже на столе.

Она вошла бесшумно — Инга даже не услышала шагов, просто вдруг поняла, что в дверях кто-то стоит. Астрид была в длинном сером свитере, волосы собраны небрежно, на лице — ничего особенного. Ни сонности, ни раздражения. Просто лицо.

Она не поздоровалась. Прошла к плите, взяла кружку — не ту, которую Инга оставила для неё, а другую, с полки, — налила кофе. Инга специально не допила, оставила.

Села боком к столу.

Не напротив. Именно боком — как будто случайно, как будто так удобнее. Смотрела в окно: там было серое утро, сосны, снег на ветках. Астрид не взяла яйцо. Просто смотрела в окно, покачивая кружку в руках. Инга заметила это — и ничего не сказала.

Инга подождала секунду.

Арсений чистил яйцо. Аккуратно, по кругу — он всегда так делал, ещё с детства.

— Я думала, — начала Инга, и голос получился ровным, что хорошо, — с утра выйти на берег. Пока погода держится. Час, полтора максимум. Потом вернуться, пообедаем, Арсений говорил, что привёз фотографии. Посмотрим.

Арсений поднял голову, кивнул. Да, привёз.

Астрид не повернулась.

Пауза была длиннее, чем должна была быть. Инга уже открыла рот — уточнить, добавить что-то, потому что тишина казалась ей провалом, который нужно заполнить, — когда Астрид наконец сказала:

— Я не хочу гулять.

Просто. Не грубо. Как факт: сейчас за окном плюс двенадцать, я не хочу гулять.

Она по-прежнему смотрела в окно.

Инга почувствовала, как что-то сжалось в грудной клетке — не злость, нет, что-то ровнее. Как когда на совещании говоришь очевидное, а человек напротив смотрит в стол и молчит, и ты не можешь понять: не услышал, не согласен или просто ждёт, когда ты замолчишь.

— Необязательно долго, — сказала Инга. — Просто подышать.

— Я подышу здесь.

Арсений положил яйцо на тарелку. Посмотрел на Ингу, потом на Астрид — не тревожно, а как человек, который быстро считает расстояние между двумя точками.

— Можно на крыльцо выйти, — сказал он. — Там вид нормальный. Сосны.

Это было ни к кому конкретно — просто в воздух. Инга сразу сказала:

— Да, можно на крыльцо.

И только потом поняла, что согласилась слишком быстро. Что хотела берег, сосны вдоль воды, движение, — а взяла крыльцо, потому что это был компромисс, и компромисс был важнее того, чего она хотела сама.

Она не стала это обдумывать.

Астрид повернула голову, но ничего не сказала ни да, ни нет. Просто отпила кофе.

Они доели молча. Арсений — быстро, привычно. Астрид — медленно, она больше держала кружку, чем ела. Инга съела своё яйцо стоя, у плиты, потому что места за столом формально было достаточно, но садиться напротив Астрид она не стала — не из принципа, просто так вышло.

За окном облака шли низко. Снег на ветках не осыпался — значит, ветра нет. Погода держалась, пока. Инга смотрела на это и думала, что после обеда, может, всё-таки выйдут на берег. Что вечером можно будет разжечь камин. Что фотографии Арсений привёз — значит, будет, за чем сидеть. Будет повод говорить о чём-то конкретном, а не в пустоту.

Арсений встал, отнёс тарелку к мойке.

— Спасибо, — сказал снова.

Одно слово. Второй раз за утро. Инга убрала со стола — хлеб обратно в пакет, масло в холодильник, кружку Арсения в раковину. Астрид свою чашку не отнесла — оставила на столе, встала, вышла в коридор. Шаги вверх по лестнице.

Инга взяла её чашку. Поставила в раковину.

Арсений стоял рядом, смотрел в окно.

— Нормально, — сказал он, хотя она ничего не спросила.

Она не ответила. Пустила воду.

* * *

Снег у крыльца был утоптан — их же следами, оставленными ещё вчера. Инга шла первой, держала руки в карманах, проверяла под ногами каждый шаг: под пушистым слоем могло быть что угодно, корень или выбоина. Арсений шёл чуть сзади, без спешки.

Они не договаривались идти вдвоём. Просто Астрид ушла наверх, Арсений взял куртку, Инга взяла куртку, и они вышли.

Берег начинался метрах в тридцати от корпуса — сначала полоса мёрзлой земли, потом прибрежные камни под снегом, потом лёд. Он начинался не резко, а постепенно: у кромки серый, мутный, с пузырьками воздуха внутри — такой не выдержит, сломается под ногой. Дальше светлел, становился плотнее. Инга остановилась в полуметре от кромки и смотрела вниз. Под серым льдом угадывалась вода — тёмная, неподвижная. От неё тянуло сыростью и чем-то металлическим — вода подо льдом дышала.

Она не пошла дальше.

Они двинулись вдоль берега — Инга ближе к воде, Арсений чуть выше, по камням. Сосны стояли редко, без подлеска, и между ними было видно озеро целиком — или то, что от него осталось зимой: белая равнина с серыми разводами у берегов, которую можно было принять за поле, если не знать.

Арсений молчал. Но его молчание было другим, чем у Астрид. Астрид молчала, как закрывают дверь — аккуратно, без хлопка, но ясно. Арсений просто шёл рядом, и тишина вокруг него не давила, она просто была, как бывает тихо в мастерской, когда работа остановлена, но не брошена.

Инга поняла, что он ждёт. Не требует — ждёт, пока она начнёт.

— Как там у тебя? — спросила она. — На работе.

— Нормально. — Он переступил через камень. — Зимой машин меньше. Спокойнее.

— Понятно.

Она не стала уточнять. «Меньше машин» — это значит меньше денег, это она понимала, но спрашивать было бы неловко. Арсений не просил. Никогда не просил. Она это знала и, честно говоря, иногда именно поэтому ему и помогала — потому что не нужно было ничего объяснять, он просто брал и говорил «спасибо».

Ветер дохнул с озера — холодный, с привкусом сырости, как из погреба. Инга подняла воротник.

Она хотела спросить про Астрид. Хотела спросить: зачем он это придумал, что рассчитывал получить, неужели думал, что одна неделя что-то изменит после двух лет молчания. Но вместо этого сказала:

— Хорошо, что ты это придумал.

Арсений не сразу ответил. Шёл, смотрел себе под ноги.

— Посмотрим, — сказал он наконец.

Это не было ни согласием, ни несогласием. Просто честность — та её форма, которая не обещает больше, чем знает.

Инга почти сказала что-то ещё — про план на вечер, про фотографии, которые он привёз, нужно было держать разговор на чём-то конкретном, — но не успела, потому что Арсений остановился.

Он смотрел на озеро. Не туда, где лёд был серым и ненадёжным, а дальше — на середину, на белое.

— Бабушка здесь была, — сказал он. — С дедом.

Пауза. Инга смотрела на лёд, на белое, где небо и озеро сливались. Ветер тихонько задевал верхушки сосен.

— Я не знал, пока не приехал.

Инга стояла рядом. Смотрела туда же — на белое, на горизонт, который терялся в облаках, и было непонятно, где заканчивается лёд и начинается небо.

Она не знала, что ответить. Не потому что не хотела — просто не нашла слов, которые не были бы лишними. Сказать «да, бывает» — неверно. Сказать «она любила это место» — она не знала, любила ли. Она вообще плохо знала, что бабушка любила. Бабушка не говорила о таком.

Инга подумала: они все трое приехали сюда по-разному. Арсений — с фотографиями в рюкзаке и, видимо, с тем, чего она ещё не знает. Астрид — с закрытым лицом. Она сама — с расписанием в голове, с чувством, что если не держать это всё руками, оно расползётся, как вода из треснувшей чашки.

И вот озеро. И бабушка была здесь — может, стояла на этом же берегу, смотрела на этот же лёд. Инге стало неудобно, будто она вошла в чужую комнату без стука.

— Идём? — сказала она.

Арсений кивнул.

Они развернулись. Шли обратно молча — сосны, камни, след от их же ботинок в снегу. Ветер дул в спину теперь, но от этого не было теплее. Инга смотрела на корпус пансионата: деревянный, облупленный, с выцветшей вывеской над входом, которую она утром не удосужилась прочитать целиком.

«Золотые пески». Зимой никаких песков не было. Только снег, лёд, серое небо.

Она думала: вечером будут фотографии. Это хорошо. Это конкретно. С фотографиями можно говорить, не глядя друг на друга, — смотришь в снимок, говоришь про снимок, и это немного легче, чем в лицо.

Арсений шёл рядом. Молчал своим незакрытым молчанием.

Инга не стала его нарушать.

* * *

Арсений сказал «на полчаса» — и ушёл. Шаги затихли в коридоре, скрипнула дверь, и стало тихо.

Инга осталась сидеть у стола. Напротив — Астрид.

Общий зал был такой, какими бывают все советские общие залы: высокий потолок, лепнина по углам с отбитыми завитками, два больших окна, за которыми ничего, кроме серого. Рояль в углу, крышка закрыта. Камин, пока не разожжённый — вечером. Три кресла вокруг низкого стола, покрытого дорожкой из грубого сукна.

Астрид сидела в кресле напротив и смотрела в телефон. Большим пальцем проводила по экрану — вверх, чуть вниз, снова вверх. Инга знала: там нет интернета. Она сама проверила ещё вчера ночью, когда Арсений уже спал, — вышла на крыльцо, поймала два деления голосовой, больше ничего.

Астрид листала пустое. Это было понятно без слов.

Инга переложила руки на колени. Посмотрела в окно — один из них, правый, был чуть запотевший снизу, у подоконника. Снаружи стояли сосны. Облака шли низко, плотно, без просвета.

Можно было сказать что-нибудь. Наверное, нужно было.

— Тебе в комнате не холодно?

Вопрос получился ровным. Практическим. Именно таким, каким и должен был быть.

Астрид подняла глаза. Секундная пауза.

— Нет.

— Я просто хотела убедиться, что батареи работают.

Астрид ничего не ответила.

Инга кивнула — сама себе, потому что Астрид не смотрела. Значит, с отоплением в её комнате в порядке. Это хорошо. Это было единственное, что она хотела выяснить.

Она не хотела выяснять ничего другого.

За окном прошёл порыв ветра — Инга слышала его раньше, чем увидела, как качнулись верхушки ближней сосны. Сукно на столе было чуть смятым у края, там, где, наверное, кто-то ставил чашку. Она отвела взгляд от стола.

Астрид листала. Большой палец двигался ровно, без остановок — туда и обратно, туда и обратно. Инга смотрела не прямо, боковым зрением. У Астрид под глазами были тени — синеватые, чуть заметные, такие бывают после долгой дороги или плохой ночи. Поезд, потом автобус, потом ещё два часа на машине — Инга сама приехала вчера разбитой, хотя не показывала. Астрид, наверное, тоже.

Она не стала этого говорить.

Молчание лежало в комнате как ещё один предмет мебели — неудобный, громоздкий, но такой, с которым уже смирились. Два года молчания по телефону. Теперь — здесь, в одном помещении, с расстоянием в метр между креслами.

Это не было враждебностью. Это было что-то хуже — аккуратная, выверенная пустота.

Инга подумала: нужно сказать что-нибудь ещё. Про ужин, который надо организовать к вечеру. Про дрова — хватит ли того, что сторож привёз вчера. Про фотографии, которые Арсений сложил на комод в своей комнате, и которые, видимо, будут смотреть сегодня у камина. Про то, что нужно найти, чем зажечь камин.

Про что угодно, кроме того, что под этим лежало.

Она не сказала ни про что.

Астрид вдруг убрала телефон на колено. Не спрятала — просто положила экраном вниз. Посмотрела не на Ингу, а куда-то мимо, к окну с запотевшим стеклом.

— Ты знала, что бабушка здесь отдыхала?

Инга открыла рот. Закрыла.

— Нет.

Это была правда. Она не знала — узнала только вчера, от Арсения. И даже тогда это было странно — не больно, не радостно, просто странно, как бывает, когда получаешь информацию, которая не вписывается ни в одну из её схем.

Астрид смотрела в окно. Ничего не добавила.

Инга ждала продолжения. Его не было.

Она подумала: Астрид, наверное, знала раньше неё. Или не знала, и услышала от Арсения, и у неё это вызвало что-то другое, чем у Инги. Что-то, о чём она не собиралась говорить. Астрид никогда не говорила о том, о чём не собиралась говорить, — это Инга помнила хорошо, это было, пожалуй, единственное, что у них было похожим.

Разница в том, что Астрид умела молчать как будто не напрягаясь. Инга молчала с усилием.

Она почти спросила: «Как ты об этом узнала?» — но не спросила, потому что это потянуло бы за собой следующий вопрос, и следующий, и в какой-то момент они оказались бы в разговоре, к которому ни та ни другая не были готовы. Не сейчас. Не в воскресенье утром, в первый полный день, когда Арсений ушёл «на полчаса» и они остались вдвоём совершенно случайно.

Астрид встала.

Она встала без объяснений, без «извини» или «я на минуту» — просто поднялась из кресла, подошла к окну и встала к нему лицом. Смотрела на улицу — на сосны, на серое небо. Её отражение в стекле было слабым, почти прозрачным.

Инга осталась сидеть.

Это было правильным решением — она понимала это не сразу, а через несколько секунд, когда почувствовала, что не встала тоже, не подошла, не заполнила пространство между ними своим присутствием. Дала Астрид стоять у окна. Дала себе сидеть в кресле.

Это, наверное, и было сейчас всем, что они могли сделать друг для друга.

Снаружи ветер тронул верхушки сосен. Запотевшее стекло у подоконника не изменилось — всё так же белёсое снизу. Рояль стоял в углу с закрытой крышкой.

Инга подумала про вечер: камин, фотографии, Арсений, который вернётся через полчаса. Это было конкретным. За конкретным можно было держаться.

Она держалась.

* * *

После ужина Арсений принёс конверт. Просто поставил его на стол у камина — старый, коричневый, с затёртыми краями — и не сказал ничего.

Инга смотрела на брата несколько секунд, потом на конверт. Спросить «что это» не позволяло что-то, чего она не могла назвать точно. Предчувствие, наверное. Или нежелание быть тем человеком, который всегда спрашивает.

Арсений достал фотографии сам. Разложил на столе веером, без системы — старые, с белой каймой, некоторые с жёлтым по краям, будто их держали в руках слишком много раз или, наоборот, слишком долго не трогали. Камин гудел слева. Снаружи было тихо — метель ещё не началась, только ветер иногда задевал ставни, и они отвечали коротко.

Астрид придвинулась к столу первой.

Инга взяла верхнюю фотографию. Деревянное крыльцо — бабушкина дача, она узнала его сразу, раньше чем успела понять как. Серая краска на перилах, облупившаяся с левой стороны. На заднем плане, почти за кадром, угол качелей — верёвка и доска, уже тогда немного скошенная.

Что-то сжалось в груди. Она не стала называть это словом.

Перевернула снимок — ничего, ни даты, ни подписи.

— Откуда они у тебя? — спросила она.

— Мама отдала. — Арсений смотрел на стол, не на Ингу. — Когда я сказал, что еду.

Астрид взяла другую фотографию. Подержала. Потом положила перед собой так, чтобы свет от камина падал прямо на неё, — и замерла.

Инга видела снимок наискосок: девочка лет десяти держит за руку маленькую, почти кукольную, Астрид — у тех самых качелей, чуть в стороне. Старшая смотрит куда-то мимо объектива. Младшая смотрит на старшую.

Она узнала себя не сразу. Потом узнала — и стало неловко, будто увидела что-то чужое.

— Это, наверное, то лето, — сказал Арсений.

Никто не спросил, какое. Незачем было.

Камин щёлкнул. Огонь качнулся, тени по потолку сдвинулись и вернулись на место.

Астрид сказала тихо, не поднимая взгляда от снимка:

— Я помню, что упала. И что тебя не было рядом.

Не с обвинением — Инга следила за её голосом, за интонацией, за тем, есть ли там что-то острое. Не было. Просто факт. Именно это и было хуже всего.

— Я побежала за бабушкой.

Голос получился ровным. Внутри — что-то похожее на панику, но тихую, как вода, которая начинает прибывать медленно и ты не сразу замечаешь.

Астрид ничего не ответила.

Арсений смотрел на стол. Потом сказал:

— Я ничего не помню. Мне было три.

Пауза. Он переложил одну фотографию, взял другую — машинально, будто руки должны были что-то делать.

— Но мама говорила, что ты плакала потом всю ночь, Инга.

Она не знала этого.

Или знала — и забыла. Или ей говорили, а она не удержала. Или мама говорила другим, не ей, и это всё время лежало где-то рядом, в той части семейной памяти, к которой у неё не было доступа.

Она не могла понять, что хуже.

Огонь в камине гудел ровно. Инга смотрела на фотографию в своих руках — крыльцо, серая краска, угол качелей, — и думала: она помнит, что бежала. Она помнит гравий под ногами и то, что кричала «бабушка, бабушка» ещё до того, как добежала до крыльца. Помнит, что бабушка вышла с кухонным полотенцем в руках — и это полотенце было клетчатое, красно-белое, и это зачем-то сохранилось.

Она не помнила, как плакала ночью.

— Астрид нормально приземлилась, — сказала Инга. — У неё была только ссадина на колене.