Космический госпиталь. Симбиоз

Элара

Первое, что я ощутила, ступив на палубу «Пангенезиса», был звук. Это был низкочастотный гул отчаяния, не слышимый ушами, но впивающийся прямо в виски. Мое проклятие - мой дар - включилось мгновенно и на полную мощность. Я едва не упала, схватившись за холодный косяк шлюза. Где-то справа плакало от ожога что-то, пахнущее серой и медом. Слева томилась тупая, ноющая боль, похожая на ржавчину. А прямо передо мной, за стеклом смотрового экрана, клубилась настоящая симфония страха - десятки, сотни чужих жизней, каждая со своей уникальной, нечеловеческой агонией. Я сделала глубокий вдох, пытаясь поставить внутренний щит, как учили. Бесполезно. «Пангенезис» был не просто госпиталем. Он был живым, дышащим организмом, состоящим из боли. И мне предстояло в нем работать.

Меня вела администратор - невысокая женщина с кожей цвета вороненой стали. Она что-то говорила о расписании, процедурах безопасности, но ее слова доносились до меня сквозь вату. Я кивала, цепляясь взглядом за детали: по коридору проплыла антигравитационная капсула, в которой нечто, похожее на светящийся куст, медленно меняло цвет с голубого на болезненно-желтый. Двое существ в защитных костюмах, чьи силуэты были знакомы лишь по учебным голограммам, о чем-то спорили на шипящем языке.

- А здесь ваше отделение, - голос администратора вернул меня к реальности. - Ксенобиология и экстренная помощь. Ваш наставник…

Дверь перед нами раздвинулась беззвучно.

И я увидела его. Он стоял, склонившись над голограммой сложной молекулярной структуры, и с первого взгляда показался статуей, высеченной из лунного камня. Высокий, почти двухметровый, с безупречной осанкой. Его кожа… она не была просто бледной. Она переливалась, как внутренняя поверхность раковины-жемчужницы, отсвечивая приглушенным, холодным серебром. У него были острые, четкие черты, лишенные какой бы то ни было мягкости или мимики. Когда он поднял голову, я встретилась с его взглядом. Глаза без зрачков, цвета жидкой ртути. В них не было ни любопытства, ни приветствия. Только оценка. Быстрый, всеобъемлющий сканирующий взгляд, который, казалось, взвесил и отмерил мою компетентность еще до того, как я открыла рот.

- Доктор Тораск, - представилась администратор. - Ваш новый стажер, Элара Вэнс, с Земли.

Он кивнул, движение было экономным до скупости.

- Вэнс. Ваше досье я изучил. Ваши методы… необычны. «Эмпатическая диагностика». - Он произнес это так, будто говорил о магии кристаллов. - На «Пангенезисе» мы опираемся на данные. Квантовые сканы, биохимические анализы, геномные карты. Чувства - ненадежный проводник.

Его голос был ровным, металлическим, без интонаций. От него веяло такой ледяной, абсолютной уверенностью, что у меня внутри что-то сжалось. Не страх, а вызов. Я привыкла к такому отношению.

- Данные говорят о том, что уже случилось, доктор, - выпалила я, заставив себя выпрямиться. - Иногда чувства могут подсказать, что происходит прямо сейчас. И что можетслучиться.

Тораск секунду смотрел на меня своими ртутными глазами. В воздухе повисла тишина, и в ней я вдруг уловила новый запах. Едва уловимый, сложный. Как холодный мрамор, смешанный с озоном после грозы и чем-то неузнаваемо-пряным. Это исходило от него. Его… феромоны? Учебники предупреждали, что у расы Кей'тан сложная химическая сигнальная система, но чувствовать ее так явно…

- Теоретически, - наконец произнес он, обрывая мои мысли. - Практика покажет. Пойдемте. Поступил новый пациент. Вы будете наблюдать.

Он повернулся и пошел, не оглядываясь. Я поспешила за ним, чувствуя себя неуклюжим щенком рядом с гепардом.

Пациент находился в изоляционной камере. Через прозрачный купол я увидела… моллюска. Огромного, размером с пони. Его раковина должна была быть гладкой и перламутровой, но сейчас она была уродливо покрыта наростами. Не просто наростами - это были кристаллы. Прозрачные, острые, они прорастали из панциря, как чудовищный морозный цветок, искрясь под светом ламп. Каждый кристалл пульсировал тусклым, болезненным светом.

- Вид Кристакс аурум, - голос Тораска звучал у меня за спиной. - Колония кремний-органических существ. Их панцирь - это живая, растущая структура. Это - патологическая кристаллизация.

Я прижала ладонь к холодному куполу. И закрыла глаза. Не думать. Не анализировать. Чувствовать. Сначала - волна. Не физической боли. Это было… одиночество. Глубокое, всепоглощающее, старое как сама скала. За ним - страх. Панический, животный страх застыть навеки, превратиться в неподвижную статую, быть погребенным в собственной оболочке. И сквозь это - тоненькая, еле слышная ниточка чего-то еще. Как ритм. Сбившийся, прерывистый ритм.

- Он… он не просто болеет, - прошептала я, открыв глаза. - Он потерял связь. То, что держало его колонию в единстве. Он барахтается в тишине и медленно каменеет от ужаса.

Тораск молчал. Я обернулась. Его лицо было все так же непроницаемо, но в его серебряных глазах мелькнула искра - чисто интеллектуального интереса, как у ученого, увидевшего необъяснимый феномен.

- Интересная гипотеза, - сказал он наконец. - Лишена доказательств. Мои сканеры фиксируют только биохимический дисбаланс.

- А что, если дать ему этот ритм обратно? - вырвалось у меня. - Не химию. Звук. Вибрацию.

- Резонансная терапия входит в протокол. Она не помогает.

- Не такойрезонанс! - Я сама удивилась своей настойчивости. - Не разрушать кристаллы, а… найти егочастоту. Ту, что он потерял.

В этот момент дверь в лабораторию с шипением отъехала.

- Слышал, у нас кризис с каменным устричным супом? - раздался голос.

Он был теплым, бархатистым, с легкой, игривой хрипотцой. И он шел от того, кто теперь прислонился к косяку, скрестив руки на груди.

Мой взгляд упал на него, и я на мгновение забыла о пациенте. Он был ростом со меня, но казался больше из-за широких плеч и расслабленной, уверенной позы. Кожа - матовая, серебристо-серая, как пепел после костра. И он улыбался. Легкая, чуть дерзкая улыбка трогала уголки его губ, а в уголках глаз собирались смешливые морщинки. Но больше всего меня поразили его руки. По предплечьям, от запястий почти до локтей, шли гибкие, перепончатые мембраны. Сейчас они мерцали спокойным, глубоким синим цветом, как океан в безветренный день. Они дышали, слегка пульсируя в такт его дыханию.

- Зэврик, - представился он, не меняя позы, и кивнул в мою сторону. - А ты, должно быть, тот самый новый эмпат, о котором все шепчутся в кулуарах.

- Элара, - сказала я.

- Зэврик - наш ведущий хирург-виртуоз, - произнес Тораск, и в его голосе впервые появился оттенок - не раздражения, а скорее констатации факта. - И сторонник… интуитивных решений.

- О, называй вещи своими именами, айсберг, - Зэврик оттолкнулся от косяка и подошел к куполу, его мембраны вспыхнули любопытным оранжевым. - Я сторонник того, что работает. А твои сканеры, похоже, не работают. Так что, новенькая, что ты там почуяла своим сверхчутьем?

Я вкратце повторила свою догадку о потерянном ритме. Зэврик слушал, внимательно глядя на пациента, его мембраны переливались разными оттенками синего и зеленого, как бы оценивая информацию.

- Ритм, а? - Он почесал подбородок. - Знаешь, у нас в реанимации есть генератор поля для Ворхнов. Создает стабилизирующую пульсацию. Может, попробовать подать что-то подобное, но на другой частоте?

- Это риск, - немедленно отрезал Тораск. - Неизвестные частоты могут вызвать катастрофический резонанс и разрушить пациента полностью.

- А сидеть сложа руки и смотреть, как он превращается в бриллиантового ежика - не риск? - парировал Зэврик, и его мембраны вспыхнули алым. Не агрессия, а страсть, горячая убежденность.

Я смотрела на них: ледяная статуя и живое пламя. И странное дело - их противостояние не пугало меня. Как два полюса одной батареи.

- А если… - голос мой прозвучал тише, чем я хотела. Они оба повернулись ко мне. - А если найти частоту не методом тыка? Я… я почти чувствую ее обрывки. Как эхо. Если я смогу ее поймать и описать…

- Ты можешь? - спросил Зэврик, и в его глазах вспыхнул азарт.

- Это ненадежно, - повторил Тораск, но уже без прежней бесповоротности. В его сложном, пряном запахе появилась новая, острая нота.

- Дайте мне доступ к аудио-сенсорам, - сказала я, внезапно ощутив прилив уверенности. - И тишину.

Тораск, после мгновенной паузы, кивнул. Его пальцы взметнулись над голограммой панели управления. Зэврик присвистнул - на его мембранах пробежала веселая зеленая волна.

Я снова приложила руки к куполу, закрыла глаза и погрузилась в тот сбившийся ритм. Я отбросила страх, отбросила одиночество, стараясь вычленить чистую, первозданную пульсацию, которая когда-то была песней этого существа. Это было похоже на попытку услышать мелодию в радиопомехах. Каждый раз, когда мне казалось, что я что-то ловлю, она ускользала.

- Тише, - прошептал за моей спиной Зэврик. Не команда, а просьба. И странно - его присутствие, это теплое, живое сияние, которое я чувствовала кожей, не мешало, а наоборот, помогало сконцентрироваться.

И тогда я поймала ее. Вибрирующий, глубокий звук, похожий на удар гигантского сердца, сделанного из камня. Раз-два-три… пауза… раз-два…

- Вот, - выдохнула я. - Три коротких импульса, один долгий… частота… на уровне нижнего порога слышимости для нас. Искажена, но основа там.

Я открыла глаза. Тораск уже вводил параметры. Его лицо было сосредоточено, пальцы летали с нечеловеческой скоростью и точностью.

- Генерирую, - сказал он. - Мощность на минимуме.

Из динамиков вокруг капсулы полился звук. На голограмме жизненных показателей Кристакса ничего не менялось. Кристаллы по-прежнему мерцали зловещим светом.

- Увеличиваю амплитуду, - сказал Тораск.

Звук нарастал. Вибрация чувствовалась даже через пол. И вдруг… один из маленьких кристаллов на краю панциря дрогнул и рассыпался в мелкую, похожую на иней пыль.

- Есть контакт! - воскликнул Зэврик, и его мембраны вспыхнули ярко-золотым, как триумфальный салют.

Тораск ничего не сказал, но угол его рта дрогнул на миллиметр. Он скорректировал частоту, подстраиваясь. Еще один кристалл осыпался. Потом третий. Мерцание в остальных стало менее болезненным, более ровным. Тупая волна страха, исходившая от пациента, начала отступать, сменяясь усталым, но чистым ощущением покоя.

Мы стояли втроем, наблюдая, как живое существо постепенно возвращается к себе. Адреналин отступил, оставив после себя легкую дрожь в коленях и странное, теплое чувство в груди. Я рискнула взглянуть на них.

Зэврик поймал мой взгляд и подмигнул, его мембраны теперь переливались довольным лавандовым цветом.

- Неплохо для первого дня, новенькая. Неплохо.

Тораск выключил генератор.

- Процедура будет продолжаться на поддерживающем режиме двенадцать часов, - констатировал он. - Данные записаны. Гипотеза… имеет право на дальнейшую проверку.

Это была высшая похвала. Я это понимала.

- Спасибо, - сказала я, и слова были обращены к ним обоим.

Тораск кивнул, уже погружаясь в изучение новых данных на голограмме. Зэврик же шагнул ко мне, и на мгновение его плечо почти коснулось моего. От него исходило физическое тепло, и аромат - совсем не похожий на сложную прохладу Тораска. Как горячий песок после полудня, смешанный с чем-то сладким, почти ванильным.

- Добро пожаловать в сумасшедший дом, Элара, - прошептал он так, что слышала только я. - Держись крепче. С айсбергом и со мной - тебе будет нескучно.

Он отошел, насвистывая какую-то мелодию, его мембраны мягко светились в такт. Моя голова гудела от перегрузки, а по спине бежали мурашки. «Пангенезис» был организмом из боли. Я не просто пришла сюда работать. Я пришла сюда, чтобы выжить. И, возможно, эти двое - полярные, невозможные, безумные - были той самой странной, непредсказуемой средой, в которой мое собственное проклятие могло наконец стать чем-то большим. Могло стать даром.

А где-то в глубине станции, в ее стальном сердце, тихо плакало что-то, пахнущее серой и медом. И ждало.

Приветствую на страницах моей книги. Надеюсь вам понравится роман. Обещаю, что будет интересно и горячо. Не забывайте класть книгу в библиотеку и ставить лайк.

Роман участвует в литмобе “Космические медики”

https://litnet.com/shrt/BgV1

Приятного чтения!

Глава 2

Тораск

Новый стажер была ошибкой. Я понял это в тот момент, когда она, шатнувшись, вцепилась в косяк шлюза. Ее веки дрожали, губы были плотно сжаты. Она не просто осматривалась - она сканировалапространство на уровне, недоступном стандартным сенсорам. В ее досье значилось: «Эмпат с повышенной сенсорной проницаемостью. Способен улавливать эмоциональный и болевой фон ксенобиологических видов». Псевдонаука. Эмоциональный фон - это химические сигналы, гормональные выбросы, электрическая активность нейронных сетей. Все это можно измерить. То, что делала она, измерению не поддавалось. И поэтому было бесполезно.

Я представился, наблюдая за ее реакцией. Она выпрямилась. В ее глазах - характерных для людей теплого коричневого оттенка - вспыхнул вызов. Интересно. Большинство в ее положении пытаются подстроиться или робеть.

- Данные говорят о том, что уже случилось, доктор, - сказала она. - Иногда чувства могут подсказать, что происходит прямо сейчас.

Наивно. И все же… формулировка была точной. Прогностические модели действительно строятся на данных прошлого. Ее подход, если его можно было так назвать, теоретически мог сократить временной лаг. Практической ценности это не имело, но как умственное упражнение…

Я повел ее к пациенту 741, виду Кристакс аурум. Мои внутренние анализаторы, настроенные на постоянный мониторинг окружающей среды, зафиксировали аномалию. Мой собственный химический профиль изменился. Концентрация феромонов группы «Альфа-7» - маркеров фокусированного внимания и аналитической оценки - повысилась на восемнадцать процентов. Вторично, но в пределах нормы. Однако был зафиксирован микро-выброс из группы «Дельта-12». Сигналы этой категории слабо изучены и обычно ассоциируются с… неожиданным стимулом. С интересом. Источник аномалии - стажер Вэнс.

Ее реакция на пациента была предсказуемой для не-специалиста: широко открытые глаза, легкий вдох. Эстетика патологии часто впечатляет новичков.

- Вид Кристакс аурум, - начал я автоматически, озвучивая стандартный отчет. - Колония кремний-органических существ. Их панцирь - это живая, растущая структура. Это - патологическая кристаллизация.

Я перечислил примененные протоколы, отметив их неэффективность. Это была проверка: послушает ли она, поймет ли базовые принципы или сразу начнет строить фантазии.

Она не стала строить фантазии. Она приложила ладонь к куполу и закрыла глаза. Ее поза, выражение лица - все указывало на глубокую концентрацию. Я наблюдал, параллельно считывая показатели пациента. Никаких изменений. Никаких, кроме тех, что могли быть вызваны ее присутствием как новым объектом в сенсорном поле существа. Через сорок семь секунд она открыла глаза и заговорила. И сказала нечто иррациональное.

- Он… он не просто болеет. Он потерял связь. Ритм. То, что держало его колонию в единстве. Он барахтается в тишине и медленно каменеет от ужаса.

Это была не диагностика. Это была поэзия. Точнее, субъективная интерпретация биохимических процессов, выраженная через призму человеческой психологии. Колония Кристакс не обладает центральной нервной системой в человеческом понимании. «Ужас» - антропоморфизм. И все же.

Ее слова описывали наблюдаемый эффект - прогрессирующую потерю подвижности с неожиданной образностью. Мои модели предсказывали тот же исход, но языком чисел и графиков. Ее «описание», лишенное научной ценности, обладало… ясностью.

- Интересная гипотеза, - констатировал я. - Лишена доказательств. Мои сканеры фиксируют только биохимический дисбаланс.

Она не отступила. В ее глазах горел тот же вызов, что и при встрече. Она предложила нестандартный подход - найти потерянную «частоту», ритм колонии. Это было рискованно и ненаучно. Резонансная терапия уже применялась по стандартным алгоритмам. Именно в этот момент в лаборатории появился Зэврик.

Его присутствие всегда регистрировалось как резкое повышение уровня фонового «шума». Он вошел не просто в комнату, а в пространство, немедленно заполнив его своей энергией. Его мембраны, эти примитивные, но эффективные био-дисплеи, светились спокойным синим - признак нейтрально-любопытного настроения.

- Слышал, у нас кризис с каменным устричным супом? - произнес он.

Я отметил, как взгляд Вэнс мгновенно переключился на него. Как ее поза изменилась - плечи слегка опустились, дыхание стало чуть глубже. Признак снижения стресса? Зэврик, как обычно, вел себя с раздражающей неформальностью, назвав ее «новым эмпатом». Его способность сводить сложные концепции к просторечным формулировкам была одновременно полезной и деструктивной. Когда я представил его как сторонника «интуитивных решений», он лишь усмехнулся.

- О, называй вещи своими именами, айсберг.

«Айсберг». Примитивная, но точная метафора с его стороны. Я зафиксировал микро-спазм в диафрагме - физиологический отклик на неожиданный ярлык. Неприятный.

Вэнс повторила свою гипотезу для него. Зэврик слушал, и его мембраны начали менять цвет, переливаясь от синего к зеленому - оценка, обработка информации. Он не спрашивал о доказательствах. Он сразу перешел к практическому решению, предложив адаптировать генератор поля из реанимации. Его подход был типичным: найти ближайший инструмент и применить его с максимальной силой, надеясь на удачу.

- Это риск, - заявил я, озвучивая очевидное. - Неизвестные частоты могут вызвать катастрофический резонанс.

- А сидеть сложа руки и смотреть, как он превращается в бриллиантового ежика - не риск? - парировал он. Его мембраны вспыхнули алым.

И снова Вэнс вмешалась. Тихим, но твердым голосом она предложила не «метод тыка», а попытку уловить и описать ритм через свое восприятие. Зэврик отреагировал мгновенно, с азартом. Я же повторил свою позицию о ненадежности, но… мой внутренний анализ уже показывал расчеты. Цифры были низкими, но сравнение точно не в пользу бездействия.

- Дайте мне доступ к аудио-сенсорам, - попросила она. - И тишину.

Тишина была невозможна. «Пангенезис» никогда не бывает тихим. Но я понял смысл. Я кивнул и активировал интерфейс.

Она снова закрыла глаза, ее лицо исказилось. Зэврик замер, его алое свечение сменилось темно-синим - цветом предельного внимания. Он даже прошептал «тише», как будто это могло помочь. Мои сенсоры фиксировали лишь стандартные физиологические показатели человека в состоянии стресса. Ничего, что указывало бы на контакт с пациентом. И все же, когда она наконец описала ритм - «три коротких импульса, один долгий» - в ее голосе была несомненная убежденность.

Я ввел параметры. Частота была экзотической, на грани инфразвука. Я запустил генерацию на минимальной мощности. Показатели пациента не изменились. Я увеличил амплитуду. И тогда произошло маловероятное событие. Кристаллический нарост на панцире пациента дрогнул и рассыпался.

- Есть контакт! - воскликнул Зэврик. Его мембраны вспыхнули ярко-золотым - цвет чистой радости. Это свечение было настолько интенсивным, что на мгновение привлекло больше моего внимания, чем данные с мониторов.

Я скорректировал частоту, следуя алгоритму подстройки. Процесс пошел. Кристаллизация остановилась, затем начала медленно разрушаться. Жизненные показатели пациента поползли вверх. Гипотеза, лишенная доказательств, сработала. Я выключил генератор.

- Процедура будет продолжаться на поддерживающем режиме двенадцать часов, - сообщил я. - Данные записаны. Гипотеза… имеет право на дальнейшую проверку.

Вэнс сказала «спасибо». Смотрела она при этом на нас обоих. Ее лицо было бледным от усталости, но в глазах горело облегчение.

Зэврик подошел к ней. Расстояние между ними сократилось. Он что-то прошептал ей, и уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Затем он отошел, насвистывая. Его мембраны мягко светились в такт мелодии - признак удовлетворения. Я продолжил изучать данные, но часть обработки была выделена на анализ текущей ситуации.

- Вэнс, - обратился я. Она вздрогнула и повернулась. - Ваш первый рабочий день окончен. Отчет по случаю необходимо подготовить к восьми утра завтра. Формат - стандартный. Раздел «Наблюдения» можете заполнить… в своей манере.

Она кивнула.

- Я сделаю.

Я видел, как Зэврик у выхода обернулся и бросил на нее еще один взгляд. Его мембраны вспыхнули коротким, теплым оранжевым всполохом - цвет, который в моей базе данных ассоциировался с «заинтересованностью» или «привязанностью». Затем его фигура скрылась за дверью.

Лаборатория наполнилась привычными звуками: гул оборудования, тихое потрескивание голограмм. Но химический состав воздуха изменился. Теплый шлейф от Вэнс смешивался с едва уловимым сладким следом феромонов Зэврика. И мои собственные, строго контролируемые, теперь содержали устойчивую фоновую ноту.

Я вернулся к голограмме. Данные требовали упорядочивания. Логика требовала очистки от аномалий. Но одна мысль, иррациональная и навязчивая, продолжала циркулировать в фоновом режиме, подобно сбою в программе. Ее метод был ненаучен. Беспорядочен. Опасен. Но сегодня он сработал. А я, доктор Тораск из расы Кей'тан, чья жизнь была подчинена порядку и предсказуемости, впервые за долгое время не мог предсказать, что произойдет завтра. И что самое тревожное - часть меня, та самая, что фиксировала аномальный выброс феромонов, не считала этот факт однозначно негативным. Это требовало изучения. Как и она сама.

Глава 3

Зэврик

Тораск, как и ожидалось, не оценил юмор. Он представил меня с той же интонацией, с какой объявлял бы о неисправности в гидравлике. «Сторонник интуитивных решений». Ха. Пусть думает так. Он вообще много о чем думает, этот ходячий компьютер. Иногда мне кажется, что за всей этой титановой скорлупой там просто пустота и тикающие шестеренки.

Но она - Элара - оценила. Я увидел это по едва заметному расслаблению в уголках ее глаз, по тому, как она чуть разжала зубы. Она повторила свою безумную теорию про «потерянный ритм», и я слушал. Ее слова вибрировали в воздухе, и в них была убежденность. Та же, что была у меня, когда я в первый раз взял в руки лазерный скальпель, не зная, как им пользоваться, но зная точно, что должен спасти это трепыхающееся существо на столе.

Идея с генератором пришла сама собой. Не думал. Увидел инструмент в голове и применил. Мой принцип. Тораск, конечно, завел свою шарманку про «риск» и «катастрофический резонанс». Иногда мне кажется, он просто боится любого действия, если оно не просчитано до десятого знака после запятой. Жизнь так не работает. Жизнь - это поток, и ты либо плывешь, либо тонешь. Сидеть и смотреть, как это прекрасное, сложное существо превращается в ничто - вот это был бы настоящий грех. Мой народ, Ворнады, может многое простить, но бездействие в лицо чужой агонии - никогда. Наши мембраны мерцают от чужой боли, как предупреждение. Игнорировать его - все равно что отрезать себе часть души.

И тогда она снова сказала свое слово. Она знала, что может это сделать. И этот взгляд, эта тихая сила ударила меня сильнее, чем что-либо за последние циклы. Мои мембраны вспыхнули алым - цвет страсти, да, но не только телесной. Страсти к действию, к прорыву, к тому, чтобы разорвать этот болотный тупой порядок.

Я видел, как Тораск колебался. Настоящее, человеческое (ну, почти) колебание! Он взвешивал. Цифры против чутья. И черт возьми, чутье победило. Он кивнул. Дал ей доступ. Я затаил дыхание. Все свое нутро я вложил в один шепот: «Тише». Не ей. Всей вселенной. Чтобы дать ей пространство.

И она это сделала. Стояла там, прижав ладони к стеклу, лицо в гримасе концентрации, и ловила музыку. А я смотрел на нее и чувствовал что-то странное. Как будто ее дрожь передавалась мне по воздуху. Я не просто наблюдал. Я болелза нее. Дико, безрассудно. Хотел, чтобы у нее получилось. Не только ради пациента. Ради нее. Чтобы огонек в ее глазах не погас.

И когда она выдохнула - «три коротких, один долгий» - я обрадовался. Да. Именно так.

Тораск запустил генератор. Я уже чувствовал, как по краю мембран ползет холодное, синее разочарование. А потом… Один крошечный кристаллик, самый ничтожный нарост, дрогнул и рассыпался в сверкающую пыль.

Это был самый прекрасный фейерверк, который я когда-либо видел.

«Есть контакт!» - вырвалось у меня, и мембраны вспыхнули ярким, ликующим золотом. Я не мог сдержаться. Это была победа. Не его цифр. Не моей грубой силы. Ее чутья. Ее связи с тем, что нельзя пощупать.