Майя. Просвет. Роман-дилогия

Корректор Сергей Ким

Корректор Ольга Шепитько

Фотограф Subbotina

© Макс Ирмелин, 2017

© Subbotina, фотографии, 2017

ISBN 978-5-4490-1420-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Воспользовавшись безразличием автора к своим дневниковым записям, которые он по просьбе женщины Л. вел на протяжении девяти месяцев и оставил мне за ненадобностью перед своим исчезновением, заверив при этом, что он не боится осуждения или кривотолков, а реальные лица лишь по прихоти своей могут увидеть в описанных персонажах самих себя, и поэтому я могу использовать дневник по собственному усмотрению и даже опубликовать его, если, конечно, в роли компилятора возьму на себя все возможные риски и ответственность, – учитывая и некоторые другие обстоятельства, я, признаться, несколько видоизменил его историю, руководствуясь прежде всего соображениями внятной связности описываемых в ней событий, поскольку хронологическая упорядоченность почти полностью отсутствовала, что, по мнению женщины Л., было вызвано хронической переменчивостью его умонастроений, которые и определяли неодинаковый темперамент и рваную последовательность авторских заметок в столь запутанной и быстро меняющейся ситуации; а также позволил себе несколько выровнять экспрессивную тональность рассказа и обозначить конкретными датами каждую отдельную главу, чтобы не терялась общая нить повествования, и по той же причине, несмотря на то, что автор по рекомендации Л. писал от имени разных персонажей, чтобы тем самым объективно оценить свое состояние, я предпочел придать всей этой замысловатой истории единую форму повествования от первого лица, и кроме того, оставил почти без изменений некоторые мистические вкрапления в текст, которые, опять-таки по мнению Л., в определенной мере мотивировали или оправдывали его обескураживающее поведение, отчего саморазоблачение порой принимает форму безжалостной исповеди, где обнаруживая проблески инаковости, он пытается не только преодолеть жесткую зависимость от внешних обстоятельств, но и разоблачить внутренние химеры самоутверждения, чтобы вернуть свою утраченную идентичность.

И, наконец, стоит здесь отметить, что ни один из соавторов и лиц, с ними связанных, не имеет никакого отношения к тем секретным сведениям, исследованиям и разработкам, которые ведутся или не ведутся где-либо в стране или за ее пределами; которые настойчиво или случайно, прямо или косвенно, так или иначе, затрагиваются в данной книге, – они не подписывали никаких документов, не имели допусков к государственной тайне и, более того, некоторые из них друг с другом никогда и не встречались, ни о чем заранее не договаривались, кроме как о возможной публикации этих материалов, изложенных далее без всякой претензии на мое единоличное авторство.

Отринул я бесцельное былое

Как будто путешествовал в плаще,

И скинул плащ на беспощадном зное, И бросил, чтобы не влачить вотще

13 мая, 14:07 – Навязчивый эпизод

Он шел по Арбату с этюдником на плече, шатаясь и неловко лавируя в праздной толпе, – я подумал было, что обознался, но его черная беретка, потертые синие джинсы и серый свитер вмиг развеяли сомнения, и я с притворным сочувствием произнес: «Смотри, это он!» – злорадствуя тайно, что Ян как раз вовремя осушил последнюю рюмку, иначе не попался бы нам на глаза в тот самый момент, когда мы вышли к Арбату из переулка, и я бы, кивнув в его сторону головой, не добавил с торжествующим безразличием в голосе: «Он пьяный!» Она замерла на миг, тоже засомневавшись, но уже через секунду задумчиво произнесла, что никогда его не видела таким; растерянно спросила, сколько времени, и сразу заторопилась домой. Стало быть, напрасно мы проговорили почти всю ночь, когда я пытался ее образумить и остановить, потому что с этой минуты стало проясняться, что мне лишь показалось, что она готова возобновить наши угасающие отношения; вольно или невольно она ввела меня в заблуждение тем, что после нашего откровенного разговора согласилась поехать со мной на Новый Арбат, пройтись там по бутикам, чтобы купить ей на предстоящий день рождения подарок, который представлялся мне символическим знаком выстраданного нами согласия и примирения, и она действительно оживилась во время примерок и покупок, даже попутно запала на фарфоровый чайный сервиз, который мы с удовольствием прикупили, после чего я и перестал сомневаться, что она останется со мной, поэтому и предложил ей авантюрную прогулку по Арбату, чтобы мы, взявшись за руки, а лучше в обнимку, прошли небрежной походкой мимо Яна, чтобы не только оставить его в дураках, но и убедиться в определенной реабилитации моего изрядно побитого самолюбия.

Однако все пошло не так, потому что даже своим видом уличного пьяницы он вызвал у Майи трогательное сочувствие. Всего лишь прошел мимо нас, опьяненный то ли любовью, то ли алкоголем, или тем и другим вместе, и Майя тотчас впала в смятении и перестала разговаривать со мной. И всю дорогу, пока мы поспешно возвращались домой, я чувствовал вновь разверзшуюся в ней пустоту или, может быть, наоборот, наполненность, – бездумную сосредоточенность на одной мысли или одном чувстве, безусловно связанном с Яном, с тем, что он в таком потерянном виде попался нам на глаза, и этого оказалось достаточно, чтобы разрушить наши иллюзии и поставить Майю в тупик. «Похоже на то, что она не приняла его предложение или в чем-то отказала ему, – предположила Дарья изумительным тоном отсутствия малейшей вовлеченности, – скорее всего, решила остаться с тобой, вот он и напился в драбадан». Дарья предпочитала выражаться однозначно, чем порой приводила меня в замешательство, а я продолжал гадать с нарочитым сарказмом, в котором таилась неизжитая горечь: ну не мог же он просто так нахлестаться в то время, когда у них, судя по рассказу Майи, зародилось, подобно утренней заре, взаимное романтическое чувство; он должен был прискакать за ней на белом коне или стоять под нашими окнами с гитарой, выражая свою страсть в песнопениях, в крайнем случае объясниться со мной. «Нет, прорисовывается типичная история, – возразила безапелляционно Дарья. – Твоя Майя эмоционально отреагировала на его публичный дурман, связанный с ее отказом». И я ответил: «Может быть», – потому что Майя тотчас замкнулась, не отвечала на мои вопросы, я тоже заткнулся, чувствуя ее потерянность, и она знала, что я все понял. Придерживая на заднем сидении машины никому не нужный теперь чайный сервиз, она всю дорогу безучастно молчала, думая о чужом мужчине, который, стало быть, душевно натрескался из-за своей отвергнутой любви. И по тому, как она сочувствовала ему, мне даже показалось, что действительно Лукьян Харольдович удивительный человек, раз его полюбила такая утонченная женщина, как Майя, и они, должно быть, очень даже подходят друг другу.

«Вам не надо было ходить на Арбат, – поучительным тоном заверила Дарья Юльевна. – А вместо этого дать ей время справиться со своими эмоциями. Если бы она не увидела его в тот день, то все могло пойти по-другому».

Может быть, думаю, действительно, все решали тогда мгновения, плюс-минус двадцать-тридцать-сорок секунд, ведь именно с той минуты встречи с ним, время стало настолько скоротечным, что я едва успевал ощутить себя в настоящем, как уже оказывался в завтрашнем дне, продолжая упорно думать о вчерашнем. Или же оно просто обратилось вспять, и я будто начал жить задним числом, поэтому и сижу теперь в обезьяннике вместе с уличными хулиганами и протестующими оппозиционерами, прокручивая в голове, как застрявшую пластинку, один и тот же эпизод. Как будто он все еще дефилирует по многолюдной улице со своим этюдником или топчется на месте, покуда мы молча наблюдаем за ним, и Майя повторяет без устали, что никогда его не видела таким. «Я никогда его не видела таким», – говорит она с екнувшим сердцем и смотрит ему вслед, а я гляжу на Майю, пытаясь уловить ее реакцию, но она прячет глаза, скрывая свою растерянность, но теперь я начинаю видеть крупным планом некоторые детали, на которые прежде не обращал внимания. Как будто я сейчас немного другой, точнее был другим, когда увидел сбоку, потом со спины уходящего Лукьяна. Эта навязчивая картина тускнеет и замирает, когда мне в голову приходит запоздалая мысль: я же так и не сказал ей про письма! Она бы все поняла и простила, но есть еще шанс сказать и объяснить, надо просто попросить, чтобы меня выпустили поскорее отсюда. Убедить полицейских, и они поймут, что мне срочно надо поговорить с ней – вот почему я решительно встаю, подхожу к железной решетке, которой Майя надежно отгородилась от меня, и кричу, чтобы кто-нибудь услышал и внял моей просьбе:

– Подойдите сюда! Мне надо сказать!

27 июня – В обезьяннике с клоуном

– Подойдите, твою мать, ну где же вы там! – раздается за моей спиной ехидный голос неугомонного типа, которого я пока предпочитаю игнорировать. Косые глаза и кривая ухмылка, яркая рубашка навыпуск и кашне в полоску вокруг шеи – он в натуре похож на клоуна.

– Кто-нибудь! – повторяю через минуту, но уже не так негромко.

– Полиция, ау! – вторит клоун, но я не оборачиваюсь, потому что тут появляется полицейский в звании сержанта, он медленно идет по коридору, не поворачивая головы в нашу сторону, будто ничего не видит и не слышит, просто якобы прогуливается, как бы случайно проходит мимо нас.

И все же останавливается напротив меня и, плотно сжав губы, демонстративно молчит, – считает, должно быть, что заговорить со мной ниже его достоинства, но я повторяю свою просьбу, добавляя для значимости, что у меня есть важное сообщение.

– У него есть важное сообщение! – передразнивает клоун, и кто-то один снова смеется над его приколами.

Полицейский постукивает дубинкой по ладони, смотрит направо-налево, не знает, что сказать и что сделать, поскольку, видать, не уполномочен действовать по собственному усмотрению. Кто-то из сочувствующих начинает меня отговаривать: «Не будь дураком!» – но я не откликаюсь, потому что не намерен оправдываться. Мне просто надо выйти отсюда и перехватить женщину, пока еще есть шанс, поэтому и кричу, не думая о последствиях. И те, которые сидят и стоят за спиной, подходят и смотрят из клетки туда, где полицейский оценивает меня презрительно-насмешливым взглядом: воцаряется тишина, но через секунду полицейский уходит, не удостоив меня ни единым словом. Все начинают шуметь и кричать, им сразу понадобился свежий воздух, потому что и в самом деле духота в переполненном помещении становится нестерпимой, и мой голос теряется в этом хоре недовольства, но когда они смолкают, я снова кричу в опустевший холл:

– Мне надо объяснить! Потом будет поздно! – смахивая пот со лба тыльной стороной кисти, начинаю нервно барабанить обручальным кольцом по железу.

– Потом будет поздно! – напыщенным тоном повторяет новоиспеченный клоун. Незаметно подкравшись сбоку, он прогибается в пояснице и, скривив рот, заглядывает мне в глаза, изображая идиота.

«Ну дай ему в зубы!» – шепчет злобным голосом мой внутренний соглядатай Блинк, и я едва не развернулся, чтобы ударить, но вместо этого продолжаю постукивать золотым кольцом, вспоминая, как сегодня в полдень швырнул его в траву на берегу Яузы. Майя видела этот жест моего отчаяния, но, не останавливаясь, дальше пошла, стуча каблуками по деревянному мостику и далее мимо камышей по тропинке – желанная и неприступная в своем вопиющем упрямстве. Это была очередная оплеуха, но и я виду не подал, продолжая ее преследовать, не отпуская ни на шаг эту трепетную лань, которая вознамерилась убежать от меня, и в итоге мы снова вернулись домой, задерганные и непримиримые. Как нарочно, к нам явилось грузное тело тещи, оно восседало на кухне у окна, спросило предостерегающим тоном, что случилось? Майя – ни слова, сразу закрылась в комнате и затихла там. Мне и пришлось объяснять, понимаете, так вышло, одним словом, мы развелись, точнее она сама захотела. «Как?!» – с немым укором и встает в растерянности. «Вот так, – говорю, – она не хочет жить со мной, и поэтому я выбросил обручальное кольцо!» «Где ты выбросил? Зачем? Пойду, подниму… Где?» – и вправду собралась идти за брошенным кольцом. «Не надо, сам схожу», – просто загадал в ту минуту, что если найду брошенное кольцо, то обязательно все наладится и Майя останется со мной. Но так ничего и не вышло, и я не успел или не захотел сказать о письмах, поэтому и барабаню сейчас обручальным кольцом по металлической решетке, чтобы меня выпустили поскорее, пока Майя не совершила что-нибудь непоправимое. Или это, может быть, моя рука дрожит от ярости и боли, или алкоголь в закипевшей крови дает о себе знать, но находиться здесь, в то время как Майя исчезает навсегда, я просто не в состоянии.

Собравшись с мыслями, снова оглашаю ментовский коридор своим отчаянным криком: «Позовите офицера! Позовите хоть-кого-нибудь!»

Наконец они понимают, что не все так просто. Появляются двое полицейских, тот сержант привел с собой старшину, и они, похоже, хотят меня выпустить. Глядя на их скользящие тела, облаченные в одинаковую форму, думаю, что это совершенно другие существа, чем те, кого они держат за решеткой. Открывают металлическую дверь и просят меня выйти из обезьянника.

– Ну вот, ты и добился своего, придурок! – радостно кричит клоун над моим ухом.

– Стой где стоишь! – рявкает на него сержант, выказывая перед своим товарищем излишнее усердие.

– Сейчас мы тебе пригласим офицера, – угрожающе-ласковым голосом говорит мне старшина, – кого хочешь, пригласим, будь спокоен.

Странно, но у него нет глаз – сплошное гладкое пятно вместо лица: нет и носа – только говорящий резиновый рот. Тем не менее его хладнокровие немного остужает мою ярость, но я уже не могу остановиться.

– Спасибо, я сейчас все объясню, – говорю, путаясь в мыслях. – Дело в том, что мне надо успеть…

– Успеешь! – прерывает меня молодой сержант своим прорезавшимся командным голосом и смотрит на меня с самодовольной усмешкой. Он точная копия того типа, который передразнивал меня за решеткой, или мне так только кажется? На всякий случай оглядываюсь и вижу, как клоун за решеткой сочувственно машет мне рукой, ему, видать, без меня будет слишком скучно.

Идем цепочкой по коридору, я прикидываю, можно ли сбежать, выбрать момент и драпануть. Смотрю под ноги, чтобы не наступить на черные ботинки сержанта, и думаю: какой же узкий тоскливый коридор в ментовке, в нем лишь одно окно в самом конце – и то зарешеченное! Полицейский останавливается внезапно, поворачивается ко мне лицом, и я останавливаюсь, смотрю на поперечные лычки на его погонах, а старшина начинает открывать ключом железную дверь. Они оба чем-то напоминают приученных опасных животных; я, конечно, тоже животное, но в сложившейся ситуации совершенно беспомощное. Мы стоим втроем, буквально касаясь друг друга, пока погоны с продольными лычками ковыряются в замочной скважине, а где-то в необъятной Москве в это самое время Майя спасается от меня бегством. При мысли о Майе я перестаю быть животным и думаю, что, должно быть, в моем арестованном теле, временно пребывает Блинк.

– Сиди и жди, – говорит крупное животное в форме, закрывая за мной дверь на ключ. Теперь у него проявилось лицо, но лишь на секунду, потом снова исчезло.

Неожиданно приятным басом он говорит через дверь:

– Протрезвей, парень, и не болтай лишнего.

Они заперли плохое животное в одиночную камеру, чтобы оно перестало мычать, блеять и скулить. «Козлы, кинули меня!» – злится во мне Блинк, пытаясь ввести в заблуждение, но я упрямо думаю: «Нет никакого Блинка, ты один». Немного успокоившись, пытаюсь обдумать сложившуюся ситуацию, но все мысли тут же улетучиваются, остается только одно нестерпимое желание – закурить. Иногда смыслом жизни становится гребаная сигарета. Все мое нутро безотлагательно требует никотина. Кажется, если выкурить сейчас одну сигарету толщиной в карандаш и длиной в семь сантиметров, то сразу появится некая спасительная мысль, но думать уже невмоготу, поскольку всякая идея через хрупкие логические цепочки сводится к примитивному желанию покурить. Отсутствие элементарной свободы приводит меня в замешательство. Мое жизненное пространство сейчас – не более 10 кубометров, это меньше, чем вольер для волка в зоопарке, и эта несуразная мысль наводит на меня тоску, усиленную усталостью прожитого дня и похмельной разбитостью. Осязая шершавость досок ладонями, я закрываю глаза, и в темноте проступает непримиримое лицо Майи. Она говорит: «Никогда его не видела таким», – а я даже не допытываюсь, сразу признав свое поражение. Непростительно, что я чувствовал себя таким покорным и безвольным, боялся причинить ей боль своим неуместными вопросами. Хотя в тот момент я ни о чем таком не думал, увидел его и сразу ляпнул: «Смотри – это он!» Майя остановилась и произнесла неуверенно, на всякий случай: «Это не он, ты что, с ума сошел!» – «Да? Может быть, действительно не он», – подыграл я ей, испытывая и мстительное чувство удовлетворения, и странное сожаление, что это все-таки Ян. «Нет, это правда он», – призналась она, пытаясь скрыть свое сожаление, но тут же спряталась и захлопнулась. И мы, одурманенные внезапным видением, пошли дальше, к центру, потом опомнились и повернули назад, потому что машину я оставил вблизи Смоленской площади. Пьяный Ян не только не дискредитировал себя в глазах Майи, хотя я присутствовал при этой немой сцене, длившейся несколько секунд, но, напротив, даже своим забулдыжным видом всколыхнул в ней нежные чувства к себе. Так что она, провожая его печальным взглядом, сразу перестала меня замечать – ей было совершенно безразлично, что сегодня ночью она успела изменить ему со мной.

Вечером Майя ушла из дома, ничего не сказав, я подумал, что уехала к нему, но она вернулась уже через час.

– Может быть, ты его не любишь, а просто привязалась к нему? – высказал я предположение кротким голосом, надеясь, что жалкий вид Яна произвел на нее удручающее впечатление.

И тут она тремя хлесткими словами дала мне понять, что действительно его любит.

Она бросила раздражительным голосом: «Да у меня руки дрожали!» Будто обвинила меня в том, что я такой непонятливый.

И повторила на высокой ноте:

– У меня руки дрожали, когда говорила с ним сейчас по телефону. – И, резко повернувшись, ушла в другую комнату, и тотчас на том месте, где она только что стояла, образовалась черная дыра, которая мгновенно затянула меня в свою бездну и расширилась до краев вселенной, и я провалился в пустоту. «Что тут скажешь, – не удивилась Дарья, – она пока не знает, что с ней происходит, а с чего вдруг она призналась в измене?» – «Потому что я заблудился в метро, а потом вернулся домой другим человеком» – «Заблудился?» – «Да, а потом пропал на неделю» – «Как пропал?» – «Сначала мы поссорились, потом я пропал, потом заблудился в метро, а вернувшись домой, застал в квартире незнакомую женщину».

В тот воскресный день я сидел за компьютером и безуспешно пытался найти ошибку в расчетном модуле программы, который уже надо было сдавать по графику. Я был зол и нетерпелив, и в этот момент зашла в комнату Майя с сияющим лицом и предложила прогуляться вместе с ней, сходить куда-нибудь, но я тотчас отказался, заявив, что у меня нет времени, работы много.

– Ты можешь хоть немного отдохнуть в выходной? – обиделась она.

– Мне надо успеть к сроку, это очень важно, – машинально ответил я, продолжая думать о своем.

– Для кого важно? – стала она допытываться.

Я замер на секунду и на всякий случай изрек высокопарным тоном: «Для страны, а чо?» – и задумался над своими же словами.

– И что ты можешь сделать один для страны? Герман, хватит себя обманывать, ты просто прячешься от себя, от своего… отсутствия. Боишься даже на секунду отвлечься, боишься, что тебя настигнут неприятные мысли…

– Я присутствую, – возразил я тихо, не вникая в смысл ее претензий.

– Если у тебя нет прошлого, это… это как инвалид, у которого нет ноги или слепой… – продолжала она допекать.

– Ты опять за свое?! – ей таки удалось оторвать меня от работы.

– Без прошлого… – она приготовилась нанести мне удар под дых. – Но дело даже не в этом, а в том, что тебя вообще не интересует твое прошлое, поэтому ты и собой не интересуешься, поэтому и на меня наплевать!

Тут она и достала меня! Она же понимала, что я старался не думать ни о чем таком, потому что это было моим уязвимым местом. Поэтому я выдавил отчетливым голосом: «Заткись!» И снова попытался сосредоточиться на ошибке, которую выдала программа.

– Дурак! – сказала она убедительным голосом.

Я вспыхнул, вскочил на ноги, хотел разбить что-нибудь, но сдержавшись, уставился растерянно в пустынное небо за окном: меня действительно не было в комнате, словно моим телом завладел кто-то другой, который считал себя Германом, я впервые тогда это прочувствовал и успел даже осознать, но именно правота Майи привела меня в ярость. Она заставила меня возненавидеть себя самого, хотя это ощущение агрессивной неадекватности так же быстро прошло, как и появилось.

– Не смей больше указывать мне! – закричал я и, быстро одевшись, выскочил на улицу… и пропал… вернулся домой только через неделю. И никто не мог мне сказать, что случилось, как будто ничего и не случилось, и будто все это время я был то ли на работе, то ли в командировке. Впрочем, я особенно и не расспрашивал коллег, чтобы не посчитали меня сумасшедшим.

29 апреля вечером – Происшествие в в метро

Прогуливаясь в вестибюле станции метро, я вдруг осознал, будто в себя пришел, что уже давно прохаживаюсь взад-вперед, пропуская поезд за поездом, потому что не могу вспомнить, куда мне надо ехать. Это было вопиющей нелепицей, – я даже рассмеялся над собой, точнее над тем, кто попал в этот неожиданный переплет. Но он якобы не услышал мой смех, лицо мое исказила гримаса язвительного недоверия к себе, и мне стало не до смеха. В этот момент мое внимание привлекли две упитанные барышни (по-видимому, близнецы) – обе с ядреными попами, туго обтянутыми черными джинсами, и с заплетенными в косички рыжими волосами; они поджидали следующий поезд, и я подумал, не двоится ли у меня в глазах или, может быть, я сам раздвоился. Я потихоньку окликнул себя по имени: «Герман, ты где?.. Что это со мной?»  – но, не услышав собственного голоса, крикнул громче. На мой беззвучный крик обернулись барышни-близнецы, и беспокойное недоумение на их одинаковых лицах синхронно сменилось одинаковым выражением насмешливого любопытства, они прыснули со смеху, наградив меня признательной улыбкой, как если бы я был дежурным клоуном на арене любительского шапито. Тем временем очередной поезд без единого звука, как в немом кинофильме, вынырнул из тоннеля; замелькали, поблескивая стеклами и крашеными боками, вагоны, пока, замедляя ход, не замерли вовсе, чтобы выпустить прибывших и принять отъезжающих вместе с близнецами, которые напоследок посмотрели на меня как на сумасшедшего. Проводив растерянным взглядом поезд, уносящийся в туннель, я стал изучать список станций на стене с таким видом, будто мне все нипочем, хотя и догадывался, что начинаю потихоньку паниковать.

«А ты не трусь!» – шепнул мне хладнокровный голос изнутри.

«Нет, ты не понимаешь, что происходит…» – возразил я машинально.

«Ты просто не нервничай, деваться все равно некуда, не показывай вида, что ты здесь заблудился, как псих, или, может быть, ты в самом деле псих?»

«Не буду с тобой разговаривать, я же не сумасшедший», – прервал я решительно внутренний диалог, оглянувшись на всякий случай по сторонам.

Чтобы не запутаться, я назвал внутреннего собеседника Блинком. Он немного другой, потому что думает по-своему и все время пытается направлять и командовать. Но я-то знаю, что нет никакого Блинка, я сам и есть Блинк. Но иногда он поступает или говорит так, как я бы не решился. Во всяком случае, я бы не стал рассказывать Дарье, что произошло со мной и Майей. С ней-то и говорил зачастую тот, кого я условно и назвал Блинком.

Вестибюль станции был полон пассажиров, все они знали, куда и зачем едут, только я один заблудился, к тому же по-прежнему ничего не слышал, кроме собственных мыслей, которые проговаривались во мне отчетливым голосом.

Не найдя своей станции ни на линии, ни в списках с пересадками, я перешел на другую сторону платформы, как раз там подошел поезд: раскрылись бесшумные двери, и суматошно вывалившиеся из ближайшего вагона болельщики «Спартака» затолкали меня и притиснули к граненой колонне. Прижатый со всех сторон к мраморному серо-желтому столбу, я почти коснулся его носом и в течение нескольких мгновений, ощущая толчки и давление со всех сторон, с интересом, граничащим с легким безумием, рассматривал причудливую текстуру отшлифованного камня. И в этот момент до меня дошло, что на самом деле я не знаю, как называется моя станция, хотя она существует, я же как-то добирался раньше домой в метрополитене.