Вода и глина

Пролог

Человек — вселенная живых и мёртвых звёзд.

Хрупкая. Одинокая.

Я держу свой свет каждый день. И не отпускаю.

— Мольнар Эрива

«Ночной вызов»

Венгрия. Осень 2024 года.

Это была обычная октябрьская ночь с субботы на воскресенье. В нашем полицейском участке, в этой глуши, время тянулось вязко и лениво. Мы с напарником сидели, тупо уставившись в телефоны.

Ни драм, ни происшествий. Свадьбы и дни рождения давно отгремели, жаловаться на шумную музыку было некому — деревни спали глухим сном.

Здесь вообще редко что случалось. Главным потрясением могла стать сбежавшая корова или сосед, по ошибке уехавший из корчмы на чужом велосипеде.

Когда до конца дежурства оставались считаные часы и мы уже мысленно были дома, у своих чайников, поступил вызов диспетчера.

Голос в рации буднично сообщил: в соседнем селе, прямо посреди дороги, стоит машина с заведённым мотором. Трактористы, возвращавшиеся с полей, передали, что внутри находится несовершеннолетний.

Мы с напарником переглянулись. Брошенная машина ночью? С ребёнком? В нашей забытой богом дыре?

Мы выехали, гадая, что за странная история нас ждёт. Я молча вдавил педаль газа в пол. Мало ли какая там ситуация.

На месте было светло и странно: жёлтые проблесковые маячки тракторов разрезали темноту. В центре дороги стоял чёрный Volkswagen Caddy. Удлинённая версия, такие обычно берут большие семьи.

Машина мигала аварийкой, тихо гудел мотор.

Возле машины стоял знакомый тракторист — серый от усталости.

— Ничего не трогали. Двери не на замке, — сказал он тихо. — Девчонка спит — дышит, шевелится. Мы тут стоим, чтоб никто не влетел, вас дождались.

Я подошёл ближе, луч фонарика ударил в стекло, и я остановился.

На водительском сиденье, свернувшись калачиком, спала девчонка. Она прижимала к груди край смешной плюшевой пижамы, пристроив голову на центральный подлокотник. Лица толком не было видно — только бледное пятно в темноте. Коротко блеснули цветные нитки, вплетённые в тонкие косички. А внизу, на коврике у педалей, валялись огромные плюшевые тапки в виде лап динозавра. Вся сцена выглядела абсурдом. Но под этой нелепостью кольнула тревога — пугала её неестественная поза. Я на секунду замер, выискивая взглядом движение груди.

Дышит. Ровно, как в глубоком сне.

Я опустил луч фонаря ниже, осматривая салон. Рулевая колонка. Подрулевые лепестки. Полностью ручное управление. Конечно — я узнал её. Луч фонаря дрогнул в моей руке.

— Я знаю, кто это, — мой голос просел, став хриплым.

Напарник подошёл ближе. Подсветил фонариком.

— Это наша Пони, — добавил я.

— Ривка, что ли? — осторожно, полушёпотом спросил напарник.

— Эрива, — поправил я. И выдохнул, боясь разбудить её: — Вернулась.

— Кинь диспетчеру: на месте, в машине взрослый, жива, спит. Личность установлена, — скомандовал я.

Я тихо потянул ручку двери. Щёлкнул замок. Из салона меня обдало сухим жаром работающей печки.

— Помоги мне. Мы отвезём её домой.

Напарник запнулся:

— Э-э... в старую библиотеку?

— Нет, — отрезал я, представив холодные комнаты дома Розы.

— Позвони моей матери. Скажи, мы везём Эриву. Пусть греет чай и стелет диван. А сам вызывай Золи-бачи с платформой. Так её не перегонишь, там всё на ручном.

Доставать её из-за руля было мучением — мешали рычаги ручного управления, её безвольные ноги путались в ремнях. Мне пришлось неуклюже перехватить её, рискуя разбудить, но она лишь глубже уткнулась мне в шею. Уязвимая. Живая. Напарник, поняв меня без слов, достал из патрульной машины служебный плед и мягко накрыл её.

— Всё, держу, — твёрдо сказал я, перехватывая её удобнее. — Скажи мужикам, пусть не маячат. И так достаточно света

Я сделал шаг к своей машине, чувствуя, как тепло Эривы проникает сквозь форму, согревая мои ладони. Свет фонарей переливался на мокром асфальте, где топтались трактористы.

— Это внучка Розы, — бросил я им, не оборачиваясь. — Домой приехала.

Трактористы переглянулись, кто-то понимающе кивнул, и напряжение, висевшее над дорогой, исчезло.

***

Мы подъехали к дому, и он встретил нас светом. Казалось, мама включила всё, что смогла. Посреди чёрной деревенской ночи дом сиял.

Мама уже ждала у калитки, кутаясь в тёплый халат. Она стояла в напряжённой позе, чуть подавшись вперёд. Стоило колёсам зашуршать по гравию, как она рванулась навстречу. Я даже не успел заглушить мотор, а задняя дверь уже распахнулась.

— Так, молчи, — бросила она мне, пресекая любые объяснения. — Неси аккуратно. Я голову придержу.

Я занёс Эриву в дом. Тепло навалилось сразу, запахло выпечкой и чистым бельём. Я бережно опустил её на разложенный диван в гостиной. Она даже не шелохнулась.

Мама тут же накрыла её вторым одеялом и замерла, прислушиваясь к дыханию.

— Спит, — шепнула она, не оборачиваясь. — Вымоталась девчонка.

Эрива действительно спала тем глубоким сном человека, который привык доверять чужим рукам. Её лицо расслабилось, дыхание выровнялось, став почти неслышным в тишине комнаты. Мама отошла к дверному проёму и замерла. Её взгляд, тёплый и печальный, скользил по спящей фигуре, по растрёпанным волосам. Рядом стоял табурет: стакан воды, телефон, ключи.

— Аарон, сынок, — она покачала головой, словно продолжая свой внутренний разговор. — Ох, не хочу вспоминать

Она замолчала и тяжело оперлась о косяк.

— Господи, какая она была. Страшная, худющая Бедное дитя. И бедная Роза... — мама вздохнула. — Сколько всего было.

Она не договорила, вытерла руки о передник и отступила в коридор.

— Пойду заберу её вещи из вашей машины, — бросила она на ходу.

Тихо хлопнула входная дверь, оставив меня одного в полумраке комнаты. Я смотрел на спящую Эриву, и хотелось возразить. «Страшная» — нет. Мама ошибалась.

Она никогда не была страшной. Худой — да, до прозрачности. Искалеченной, напуганной, сломанной — безусловно. Но я помнил её иначе. Я помнил, как тётя Роза склонялась над ней, и её лицо светлело. Я помнил тот самый первый момент, когда увидел её. До того дня моя жизнь была прямой и предсказуемой, как эта деревенская улица.

А потом в деревне появилась она...

Рассказ Аарона

Всё начиналось в далёком 2014 году.

Наша деревня пряталась в долине — между зелёными холмами Мечека, сразу за перевалом, недалеко от города Печ. Если разогнать мой старый мопед и выскочить на верхушку, на секунду кажется, что сверху видишь всё целиком. Внизу лощина — тёплый воздух, тишина. Глядя на эти возделанные участки, сразу понимаешь — у нас любят землю.

Я летал по улицам так, будто деревня принадлежала мне одному: треск двухтактника, сизый хвост выхлопа, собаки, которые лениво поднимали головы и снова падали в тень. Забор к забору — люди разные, языки, национальности: но улица одна. Привычка жить рядом и не устраивать войну из каждой мелочи.

Деревня дышала железной дорогой. По одноколейке ползал наш рыжеватый «Bzmot» — выцветший рельсовый автобус, который мы называли «альмашлада» — яблочный ящик. Он шатался, как пьяный, и проводник всегда выходил на перрон, давал свисток — и мне каждый раз казалось, что это команда не машинисту, а всему месту: «Едем дальше». Хотя на самом деле у нас почти никто никуда не ехал. По утрам по асфальту цокали копыта: повозка, конная двойка, дети в школу — как в старых фотографиях, только в цвете.

Прошлое здесь не исчезало. Оно просто шло рядом.

Но если у деревни и было место, которое я считал настоящей загадкой, то это — бывшая библиотека. Дом стоял чуть в стороне. Фасад — выцветший, пятнистый. Трещинки, местами проступает кирпич. Сам дом казался каким-то нескладным, как будто его собирали по частям. Покойный Имре, муж тёти Розы, в девяностые выкупил это здание, разглядев в нём улей. И улей работал до сих пор — многослойный и шумный.

Внизу — торговля и мужская жизнь: табак, хлеб, красные вывески «ABC», кислое вино и вечные разговоры. Велосипеды грелись у стены, а внутри звенели стаканы.

Над этим — квартиры. Тюлевые занавески, тихие жизни, которые не любят чужих глаз.

А под самой крышей — чердак, где время окончательно застряло. Там пахло сухой бумагой и пылью. Лежали горы старых советских книг. Этажом ниже жарили картошку, ещё ниже спорили и пили.

Тётя Роза жила вне этого слоёного пирога. Она жила в самой глубине двора. Стоянка магазина выходила к её огороду. Отреставрированный традиционный «парастхаз» — старый фермерский дом с белёными стенами и длинной верандой — казался настоящим островом тишины.

Во дворе стояло старое тележное колесо, превращённое в клумбу, и засыпанный колодец-журавль — как стражи, которые охраняют покой.

Дом Розы всегда был открыт. Мы с братом были там своими: таскали колкое, душистое сено кроликам, а под конец лета, когда грузовик с рёвом вываливал у ворот гору дров, становились главными помощниками. Пилить, колоть, складывать поленницу. Громко, тяжело, и после этого Роза кормила тебя так, будто ты спас её от холодной зимы. Однажды, укладывая очередной тюк сена, я заметил, что исчезла машина. Я спросил — больше из привычки, чем из любопытства.

Тётя Роза ответила спокойно:

— Продала.

И добавила, как между делом:

— Скоро уеду.

Внутри что-то зацепилось: я даже забыл закрыть клетку с кроликом, и мне пришлось потом долго бегать за ним по опустевшему двору. После смерти дяди Имре она почти не покидала деревню. Про неё ходили слухи — что где-то далеко есть дочь, что она иногда уезжает к ней, что возвращается ещё тише, чем была. Но продать машину отрезать себе путь? Это было не «по-Розиному». Роза всегда оставляла себе выход.

А потом она уехала — и дом стал чужим.

Сначала пришла грубая сила: ломали, крушили, выносили мешки мусора, поднимали едкую пыль. Тишину двора нарушил грохот: у старого колодца поставили бетономешалку, и она крутилась целыми днями, перемалывая песок и цемент. Постоянный треск шестерёнок стал звуком той весны. Потом пошли «специалисты». Одни сменяли других так быстро, что я перестал различать, кто что делает. Провода тянулись по всему дому. Появились какие-то трубы, коробки, решётки, кондиционер. Дом обрастал электроникой, теряя свой прежний вид.

Пока хозяйки не было, я присматривал за кроликами. Их у Розы всегда было много — десятка два, не меньше. Клетки жили своей жизнью: кто-то рождался, кто-то подрастал, кто-то исчезал в тот день, когда тётя Роза, пряча глаза, относила их к Пишта-бачи. Роза и муху бы не обидела — рука на живое не поднималась. Пишта-бачи делал всё быстро и молча. Потом Роза готовила так, что даже мне, подростку, который жил на скорости и бензине, хотелось задержаться за столом.

Однажды я помогал выносить промасленные клеёнки после маляров и заглянул внутрь. И остолбенел. Большой тёплой комнаты тёти Розы не было. Её как будто заменили — на белую. Полы стали гладкими, блестящими, как зеркало. Стены — холодными, моющимися. Потолок опустился ниже, пряча под гипсокартоном гудящие внутренности климат-контроля. Света было слишком много. В углу громоздились коробки, плотно замотанные в плёнку. На них было написано «Fragile» и «Medical».

Мне захотелось быстрее уйти оттуда, как будто в этот дом привезли кусок другого мира — не нашего, не деревенского.

Зачем и ради чего? Откуда деньги — и почему именно так? Но я недолго думал над этими вопросами. Мне было четырнадцать. Проблемы взрослых были мне непонятны. Не играй допоздна. Не ешь чипсы. Не гоняй. А скорость у меня была. Я рассекал деревню на мопеде, выжимая из него всё, что он мог. Моим храмом был гараж старшего брата — там я пропадал часами. У меня была мечта. Я видел себя гонщиком ралли. Мне не было дела до странностей взрослых. Я искренне не понимал, зачем убивать старый уютный дом ради этой больничной белизны.

Май 2014 года.

Тот день стал последним днём, когда ворота дома оставались открытыми. Потом они захлопнутся почти на год, отрезав этот двор от остального мира. Я помню каждую секунду, словно это видеозапись, которую прокручивают в замедленном режиме.

Улица сошла с ума.

У дома Розы и вдоль нашей улицы выстроились дорогие автомобили. Возле них, как муравьи, суетились люди из «большого города». Они были одеты слишком чисто, слишком дорого. Мужчины в узких костюмах нервно потягивали густой кофе из бумажных стаканчиков, спорили, шелестели документами, перекладывая папки. Прямо у крыльца тёти Розы урчал двигатель странного Mercedes-Benz Sprinter. Белый, с синими полосами и мигалками, на австрийских номерах. Это была не просто скорая — это был реанимобиль.

Вокруг собралась небольшая толпа. Люди стояли поодаль, переглядывались, шептались, строили безумные теории, прикрывая страх любопытством.

Появился мэр села, Сабольч-бачи. Он вылез из своей машины, красный, взмыленный.

— Не стойте, не толпитесь! Я сам не в курсе, ради бога, — сказал он по-хозяйски, махнув рукой зевакам.

Он пытался завязать галстук, но узел не выходил.

— Сабольч, давай сюда, господи боже, — окликнула его соседка, перехватывая шёлк ткани.

— Что там Роза натворила? Вроде здоровая, вон, ходила... Кого везут-то?

Мэр лишь дёрнул плечом, буркнул благодарность и, поправив пиджак, поспешил к дому, где его уже ждал человек в сером костюме. Дверь за ними закрылась, отрезав нас от тайны.

Я пошёл мимо автомобилей, медленно, стараясь выглядеть равнодушным, но сердце колотилось где-то в горле. Всё это напоминало сцену из фильма: не хватало только агентов и жёлтой ленты.

И вдруг... дверь распахнулась.

Нервный человек в костюме буквально вылетел на крыльцо, размахивая папкой.

— Всё! — бросил он кому-то в толпу. — Поехали! Время!

Из фургона выпрыгнули люди в голубых медицинских костюмах и начали суетиться. В дверях показалась тётя Роза. Я привык видеть её улыбчивой, мягкой, пахнущей сдобой, но на пороге стояла чужая женщина с каменным лицом. Ни одной эмоции. Казалось, если тронуть — она рассыплется. Я стоял за соседней машиной, невидимый для взрослых.

И тут из фургона спустили пандус и выкатили это. Показалась огромная, громоздкая каталка на массивных колесах. Она вся была опутана гофрированными трубками, прозрачными шлангами, проводами, мигающими датчиками. Белая масса простыней и пластика. И среди этой аппаратуры, стянутая чёрными ремнями, лежала...

Я похолодел.

Мне показалось, что тела нет. Под простынями почти ничего не угадывалось — настолько оно было маленьким и хрупким. Казалось, на подушке лежала только голова. Кожа — белая, как первый снег, почти прозрачная; вены просвечивали сквозь неё. И на этом белом полотне — два огромных закрытых глаза, как у куклы.

Парамедики развернули эту громоздкую конструкцию. Теперь я мог разглядеть девочку, подключенную к аппаратам, и от этого становилось только страшнее. Процессия двинулась к дому. Тётя Роза, застывшая в дверях, не сделала ни шага навстречу. Лишь коротко кивнула, пропуская их внутрь.

Каталку по пандусу вкатили прямо с крыльца в дверной проём. Туда, в ту самую комнату. В тот момент меня осенило. Вот зачем нужен был этот идеально ровный, залитый эпоксидкой пол. Вот зачем убрали пороги. Вот зачем нужна была эта стерильная белизна и вентиляция.

Как только двери дома закрылись, скрыв за собой Розу, мэра и врачей, всё сразу стало обычным — деловым и холодным. Человек в костюме глянул на часы, что-то быстро отметил в планшете и махнул рукой своим помощникам.

— Всё. Закончили!

Началась деловитая суета. Люди из «большого города» сложили горкой пустые стаканчики, бросили в контейнер, захлопнули папки и расселись по своим машинам. Взревели моторы, заглушая шум ветра. Кортеж тронулся. Они уезжали быстро, поднимая клубы пыли, словно спешили поскорее покинуть это место.

Через минуту улица опустела. Пыль медленно оседала на придорожную траву. Остался только реанимобиль и машина местного врача. Старые ворота дома тёти Розы были плотно закрыты. Теперь они выглядели иначе — не как вход в гостеприимный двор, а как дверь, за которой лучше не стоять. Я знал, что теперь внутри, за этими стенами, жила девочка, вся в трубках и проводах. Я посмотрел на окна бывшей гостиной. Там, сквозь щели жалюзи, пробивался тот самый яркий свет, который теперь будет гореть всегда.

Так в нашей жизни появилась Эрива.

Пока я жил своей скоростью, за закрытыми воротами у Розы начиналась жизнь по другим правилам.

Акт I. Детство

В белой комнате стоял монотонный, гипнотический гул. Мерно работал аппарат ИВЛ, тихо шуршал компрессор противопролежневого матраса. Этот звук теперь заменял тиканье часов. Местный врач, пожилая Илона, которую Роза знала уже пятнадцать лет, сдвинула очки на нос и вчитывалась в пухлую медицинскую карту с австрийскими печатями. Она знала, кто перед ней стоит. Роза — не просто деревенская жительница. В советское время она была без пяти минут кандидатом наук, и руки у неё помнили не только огород, но и скальпель.

— Тяжёлая сочетанная травма... — бормотала Илона, бегая глазами по строчкам немецкого.

— Диффузное аксональное... — Илона не договорила, снова посмотрела в лист. — Тетрапарез бульбарный...

Медсестра выглянула из-за плеча врача и шепнула, глядя на Розу с жалостью:

— Роза-нени, это значит... ну, понимаете, сознания нет. Это вегетативное состояние. Как говорят.

— Апаллический синдром, — жёстко перебила её Роза. — Я умею читать.

Медсестра осеклась и отступила. Илона сняла очки, устало потирая переносицу. Теперь врач и Роза смотрели друг на друга как равные. Без сантиментов.

Илона замолчала, задержав взгляд на одной строчке.

— Здесь, — она постучала ногтем по бумаге.

Роза наклонилась, всматриваясь. Несколько секунд она молчала.

— Это старое, — сказала она наконец, но голос прозвучал неуверенно. — До транспортировки.

Илона ничего не ответила. Только посмотрела на неё чуть дольше, чем требовалось.

— Роза, — голос Илоны стал тише и серьёзнее. — Ты знаешь, что это значит. Лучше меня знаешь.

Она хлопнула ладонью по папке.

— Восемь месяцев комы. Шансы на выход тают с каждым месяцем. Это не «сон», Роза. Это когда сердце работает, а человек — нет. Зачем ты привезла её сюда? Ей место в хосписе, а не в частном доме.

Роза стояла у стены, прямая, как струна, вытирая руки стерильной салфеткой.

— В хосписе её не будут ворочать каждые два часа. Здесь у неё есть шанс.

— Какой шанс, Роза?! — врач повысила голос, обведя рукой оборудование. — Господи, ты устроила здесь реанимацию. Ты понимаешь, что это значит?

Илона подошла к аппаратуре, касаясь холодного пластика.

— Дело не в том, чтобы купить или взять в аренду это всё. Ты можешь продать ещё... Всё продать. Дело в обслуживании. Санация трахеостомы — ты готова не спать сутками? Контроль гастростомы. Профилактика контрактур — массаж, гимнастика. Катетеры, риск инфекций...

Врач повернулась к Розе, глядя ей прямо в глаза:

— Ты одна. Тебе не двадцать. Ты берёшь на себя работу целой больницы. Твоя спина сломается через неделю, а твой мозг — от этого гула.

— Я справлюсь, — отрезала Роза. Её голос звучал сухо, без эмоций.

— Расходники закуплены на три месяца вперёд. Антисептики, зонды, фильтры для ИВЛ. Мне нужно от тебя только одно: официальное наблюдение участкового врача. Рецепты на противосудорожные и миорелаксанты. Остальное — моя забота.

Услышав это, Илона не просто замолчала — она горько, нервно усмехнулась, как от плохой шутки.

— Официальное наблюдение? Рецепты? Роза, ты, кажется, забыла, где мы живём.

Врач открыла документы на первой странице и ткнула пальцем в графу с личными данными.

— Посмотри сюда. Гражданство — Австрия. Адрес — Грац. Для венгерской системы здравоохранения этой девочки не существует. Она — призрак.

Илона захлопнула папку. Медсестра вздрогнула. Она стояла у дверного проёма, сжимая перед собой ручки медицинской сумки. Илона подошла к ней и, коснувшись плеча, тихо сказала:

— Подожди в машине.

Дверь тихо хлопнула. Илона повернулась к Розе:

— Я не могу завести на неё карту. У неё нет TAJ (номер социального страхования) и нет местного учёта. Без этого я не имею права вести её как пациента и выписывать рецепты на льготных бланках — это сразу всплывёт при любой проверке. А диазепам и баклофен — строгий учёт, Роза. Если я выпишу это «в воздух», на иностранца без страховки, и с ней что-то случится ко мне придут не с жалобой — за лицензией. Ты просишь меня сделать подлог.

Роза стояла неподвижно, её челюсти сжались.

— Я не прошу дотаций. Я заплачу. Я найду, как. Мне всё равно, как это будет выглядеть — только не бросай меня.

— Дело не в деньгах! — Илона сорвалась на крик, но тут же понизила голос, косясь на девочку. — Дело в законе. Если она умрёт... а она может умереть в любую минуту... как я буду писать заключение? «Смерть на дому неустановленного лица, получавшего рецептурные препараты»?

В комнате стало тихо. Слышно лишь шипение ИВЛ: пшш-хууу — звук жизни, который стоил слишком дорого — и не только в деньгах.

— Тебе придется оформлять megállapodás, — продолжила Илона. — Сделать ей прописку и закрыть взносы за два года разом. Иначе TAJ не активируют.

Роза подошла к врачу вплотную.

— Я сделаю. Но пока ты можешь вести её частно. Я всё оплачу. А если она умрёт... — Роза на секунду запнулась, глядя на внучку. — Я возьму это на себя.

Врач долго молчала. Она смотрела на девочку — бледную, окутанную трубками. Потом перевела взгляд на Розу — на её упрямый подбородок, на руки, которые дрожали, но были сжаты в кулаки.

— Ты разоришься на этом, — тихо сказала Илона.

— Это не твоя забота, — отрезала Роза.

Илона вздохнула, признавая поражение перед этой безумной логикой и принимая на себя этот колоссальный риск.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я выпишу на бумаге. И буду приходить. Но, Роза

Она сложила бумаги в свою сумку.

— Это всё очень зыбко. Если что-то пойдёт не так — ударит по нам обеим.

Илона пошла к выходу и задержалась, бросив взгляд на Розу:

— Я завтра приеду.

Роза кивнула, прикрыв глаза:

— Спасибо.

Врач вышла. Щёлкнул замок. Роза осталась одна.

Она подошла к монитору, проверила сатурацию и поправила контур дыхательной трубки. Долго стояла с закрытыми глазами, едва касаясь пальцами губ. Затем ушла на кухню и щёлкнула кнопкой чайника. Сухой треск разнёсся по всей кухне. Она тут же его выключила, затаив дыхание и вслушиваясь в гул компрессора. Тяжело вздохнула, выпила стакан воды и вернулась к девочке.

***

Первые ночи были самыми страшными из-за звука. В абсолютной тишине деревенского дома, где раньше скрипели только половицы, теперь царил ритм ИВЛ.

Пшш-хууу. Пшш-хууу.

Роза не могла спать. Она лежала в соседней комнате, но её мозг был подключен к мониторам через стену. Любое изменение тональности компрессора, любой лишний писк заставляли её вскакивать. В какой-то момент она перестала бороться и перенесла кресло в белую комнату. Сидела часами, глядя на грудную клетку внучки.

Вверх-вниз.

Это было не дыхание ребёнка. Это работала машина. Роза ловила себя на мысли, что ей страшно отойти, отвлечься, моргнуть. Ей нельзя пропустить момент, когда трубка забьется мокротой или изменятся показатели на мониторе. Любовь трансформировалась в функцию: проверить, заправить, слить, поправить.

Раньше кухня Розы была сердцем дома: там пахло тестом, жареным луком, паприкой. Теперь кухня стала лабораторией. Роза перестала готовить для себя. Она ела всухомятку, стоя, на ходу. Зато для Эривы она совершала священнодействия. На столе стояли банки с энтеральным питанием. Роза, как аптекарь, отмеряла дозы, разводила смеси стерильной водой, следила за температурой. Никаких комочков. Идеальная консистенция.

Процесс кормления был самым механическим. Подключить шприц Жане к гастростоме — трубке, торчащей прямо из живота. Медленно, чтобы не вызвать спазм, ввести серую питательную массу. Потом промыть водой. Роза иногда ловила себя на том, что хочет сказать: «Ложечку за маму». Но слова застревали в горле. Кому говорить? Желудку? Она кормила систему пищеварения, а не девочку. И от этого её собственная еда теряла вкус.

В один из вечеров Роза, вымотанная счетами за электричество и управлением «старой библиотекой», стояла над кроватью со шприцем. Обычно она вводила смесь медленно, растягивая процесс на полчаса. Но сегодня, глянув на часы, решила, что ничего страшного не случится, если побыстрее закончить процедуры и выпить чаю. Она ввела смесь в гастростому чуть быстрее обычного. И сразу же, не выждав свои тридцать минут, опустила изголовье кровати, чтобы поменять бельё.