Вода и глина

Акт V. Глина

Дождь

Дождь шёл всю ночь: ровно и долго. Он не бил по стеклу — он полз по нему, оставляя толстые потёки.

Эрива проснулась от постоянства этого звука. В её комнате воздух был прохладный и влажный, и она лежала, слушая, как капли бегут по желобу и собираются в невидимом месте под крышей. Тело было тяжёлым. Она осторожно пошевелила пальцами, проверяя себя на простые сигналы: что не кружится, что дыхание ровное, что внутри нет той тонкой вибрации.

В доме было тихо.

Эрива встала медленно. Поставила ноги, дала им время вспомнить нагрузку.

Она осмотрелась. Тапки. Трость. Телефон на тумбочке.

Она дошла до кухни и включила чайник. Щелчок, короткое шипение — единственное, что в этом доме звучало по-человечески. Пока вода грелась, Эрива смотрела на стекло. На улице деревья были тёмные и мокрые, и весь мир выглядел как фотография, которую залили водой. Даже в такие дни в Венгрии в квартире было светло, но здесь дождь делал дом ещё более чужим.

Вода закипела.

Эрива налила себе в кружку и опустила пакетик чая. Вода медленно темнела. Она размешивала чай, лишь бы занять руки.

Именно тогда она услышала, как подъехала машина. Часы на микроволновке показывали начало первого — значит, она проспала полдня, а он уже вернулся. Дверь открылась не сразу. Сначала — шаги в прихожей, тихий звук зонта, который стряхнули, затем короткое «тук» — упала капля. Эрик вошёл, и по его волосам стекала вода. В мокрой куртке, с чуть потемневшими от дождя рукавами он выглядел менее выверенным, чем вчера. Более настоящим.

Он увидел её на кухне и остановился. Безопасных слов не было.

— Ты не спала? — спросил он.

Эрива пожала плечами.

— Спала немного.

Он покивал головой, снял куртку и аккуратно повесил. Поставил на стол пакет — что-то простое, магазинное. Хлеб. Йогурт. Фрукты.

— Я подумал, — сказал он и запнулся. — На всякий случай.

Эрива смотрела на пакет и не могла избавиться от ощущения странной заботы — так кладут в машину аптечку.

Он сел напротив.

Чайник чуть постукивал остывающим металлом. Звук делал тишину ещё плотнее.

— Чем ты занимаешься? — Она пристально посмотрела на его левую руку, которая висела как маятник.

Эрик провёл пальцем по столу, как будто исследуя его.

— Материаловед. — Он прищурился, словно улыбка не вышла. И добавил: — Я изучаю материалы. Как они ломаются и как их укрепить.

Эрива изучала его лицо, руки и поняла: сейчас. Пока дождь держит дом в одном состоянии. Пока он здесь. Пока она не успела снова закрыться.

— Почему они здесь не живут? — спросила она.

Эрик поднял глаза.

— Лиора и Хава, — уточнила Эрива. — Почему не здесь?

Эрик сжал пальцы на чашке. Ответил спокойно:

— Это давно. Мы давно не вместе.

— Это... — Эрива опустила взгляд на чашку, подбирая формулировку. — Это ты так решил?

— Нет, — коротко сказал он. — Это так получилось.

Эрива кивнула, и какое-то мгновение разговор мог закончиться. Но внутри неё поднялось другое — необходимость — услышать хоть один честный ответ.

— Почему меня оставили? — спросила она.

Эрик не вздрогнул, не отшатнулся, но весь его корпус стал чуть тяжелее, массивнее.

— Никто не... — начал он и остановился. Переформулировал, медленнее. — Это было не «оставили».

— А как? — Эрива опустила взгляд на чай. — Как это называется, когда ты живёшь в другом месте, а я... — она не договорила.

Эрик молчал слишком долго. Секунды вытянулись, и Эрива почувствовала, как в ней начинает подниматься знакомая зыбь. Реакция, когда тело понимает — сейчас будет больно. Она сжала ладони под столом. Дышать.

Эрик заметил. Он следил за каждым моментом, за каждым движением.

— Я не умею объяснять это так, чтобы... — сказал он и опять оборвал фразу. — Чтобы тебе не было хуже.

Эрива подняла глаза.

— Мне и так хуже, — сказала она тихо.

Эрик сглотнул. Он посмотрел не на неё — чуть в сторону, как будто нужные слова лежали где-то рядом.

— Ты была... — он произнёс осторожно, — ты была очень тяжёлая тогда.

Эрива почувствовала, как внутри стало холодно. Не от фразы, а от того, как он сказал «тогда», будто это время существует отдельно, будто к нему нельзя прикасаться.

Он молчал.

— А твоя рука? — спросила она.

Фраза вышла слишком прямой, но остановиться она уже не могла.

Эрик окаменел на секунду. Потом очень медленно положил ладонь на стол — здоровую, правую.

— Не надо, — сказал он.

— Это «тогда»? Из-за того дня? — не унималась Эрива. — Из-за того, когда я...

Она запнулась. Слова не хотели складываться.

Эрик закрыл глаза на мгновение.

— Да, — сказал он наконец. Единственное «да», которое он смог вынести.

Эрива замерла. Короткое слово. Она заставила себя не двигаться, не дрожать.

— Ты был там? — спросила она.

Эрик открыл глаза. Взгляд у него стал другим. Таким, каким Эрива не ожидала увидеть так скоро: чистый страх.

— Эрива... — сказал он, и снова произнёс его иначе, чем она привыкла.

Она не поправила.

— Ты помнишь? — спросил он.

Эрива нахмурилась.

— Что именно?

И вот в этой секунде стало ясно: он не просто спрашивает — он измеряет. Он боялся ответа.

— Вода? — спросил он осторожно. — Ты помнишь воду?

Эрива почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Я помню, что мне плохо от твоих вопросов, — сказала она резко, но тут же пожалела о тоне.

Эрик откинулся на спинку стула, словно принял удар.

— Прости, — сказал он как признание. — Я не хотел... Я просто...

Он не договорил.

Дождь стучал по стеклу ровно.

Она положила ладонь на живот. Вдох.

— Мне нужно понимать, — сказала она уже спокойнее. — Я живу в чужом доме. С чужими правилами. Ты всё готовил, как будто я... — она запнулась, глядя на безупречный порядок полок в коридоре. Тяжело выдохнула. — Как будто меня сюда не привезли, а поставили. И я не знаю, что мне тут делать.

Эрик смотрел на неё долго. Потом поднялся. Медленно.

— Ты права, — сказал он. — Дом это... — он снова хотел сказать сложно, но остановился. — Это когда можно дышать.

Он подошёл к окну. Дождь тёк по стеклу, и отражение Эрика в потёках теряло чёткость.

— Здесь тебе трудно, — сказал он, не оборачиваясь.

Эрива молчала. Это было не вопросом, а констатацией.

Эрик повернулся. Его лицо было усталым, но решительным.

— Мы уедем на несколько дней, — сказал он.

Эрива моргнула.

— Куда?

— В Гмунден. Там — он сделал паузу, выбирая понятное. — Там керамика. Там озеро. Там можно просто быть. И мне тоже нужно туда по одному делу.

Эрива хотела спросить: «ты убегаешь?» Хотела уколоть, чтобы вернуть себе контроль. Но вместо этого почувствовала другое: облегчение. Не радость — облегчение от того, что сейчас не надо выдерживать этот дом, эту рамку, этот дождь, этот разговор.

— Это... — она искала формулировку. — Это потому что ты не хочешь говорить?

Эрик не обиделся. Он коротко кивнул.

— Потому что если я сейчас начну говорить, — сказал он, и голос у него стал глухим, — я не знаю, где остановлюсь. А тебе нельзя... — он остановился и снова упростил. — А тебе станет плохо.

— Когда? — спросила она.

— Завтра утром, — ответил он. — Если ты согласна.

Эрива не сказала «да». Она просто кивнула.

Эрик взял ключи со стола — связка звякнула тяжело, как точка.

— Я закажу отель, — сказал он. — Три дня. Не больше.

Он уже уходил, когда обернулся и добавил:

— Эрива там... — он замолчал, посмотрел на неё пристально. — Там будет проще.

Эрива осталась на кухне одна.

Дождь продолжал идти, как будто ничего не изменилось.

Она подняла чашку, сделала глоток — чай был тёплый и без вкуса.

Песня Ариетти

Дождь тянулся за ними всю дорогу. На стоянках пахло мокрой резиной и кофе из автомата. Он спрашивал: «нормально?» — она кивала, потому что на большее не хватало сил. Только ближе к озеру дождь стал тоньше, растворяясь в тумане над горами.

Эрик дважды проверил бронь — три дня. Такой срок ещё можно выдержать: доехать, выдохнуть, вернуться.

В Гмундене воздух был резким и прозрачным. Из-за этого горы казались неестественно близкими, а озеро застыло в идеальном штиле. Вдали белел замок Орт — слишком аккуратный, почти ненастоящий.

На террасе отеля было прохладно. Эрик заранее попросил плед и устроил складную коляску так, чтобы она никому не мешала. Рядом лежала трость. Эрива училась ходить с ней и не любила, когда за неё решали, но после дороги ноги быстро уставали, и подстраховка была простым расчётом.

На столе стояли чашки с гмунденским узором — зелёные полосы на белом, как прожжённые. Пар поднимался и сразу исчезал в прохладе.

За соседними столиками сидели туристы, говорили тихо и не суетились с фотокамерами — просто смотрели на воду, как на единственную программу вечера.

Из холла — или из колонок под навесом — донеслись звуки арфы. Мелодия была тонкая, переливающаяся, как вода у берега.

Эрива узнала её сразу. Тонкий голос пел о ком-то крошечном и потерянном, живущем в огромном, враждебном мире. Она не улыбнулась — лишь на секунду сжалась изнутри.

Эрик заметил, что она застыла. Он вертел блюдце, на пальцах была тонкая серая пыль — засохшая глина. Видимо, успел зайти в мастерскую, пока Эрива устраивалась в номере, и не удержался — прикоснулся к чужому рабочему столу.

— Здесь делают хорошую керамику, — сказал он наконец, выбирая нейтральную тему. — Смотри рисунок не рисуют. Его как будто прожигают. Слоями.

Эрива посмотрела на узор — про чашку слушать было легче, чем про себя.

Эрик провёл пальцем по зелёной полосе — там оставалась едва заметная неровность, след движения руки, который невозможно повторить идеально.

— Знаешь, почему мне нравится глина? — спросил он, не поднимая глаз. — Она настоящая.

Он помолчал, словно перешагивая через привычку говорить сложно.

— Нажал сильнее — останется след. Сделал стенку тоньше — поведёт в печи. Если поторопишься, это вылезет потом. Не сразу.

Эрива впервые посмотрела на него просто как на человека рядом.

— А если сломал? — спросила она тихо.

Эрик усмехнулся без радости.

— Тогда два варианта. Либо выбросить. Либо собрать. — Он повернул чашку, как будто искал её слабое место. — Только собранное никогда не станет «как новое».

— Понятно, — выдохнула она и посмотрела в сторону озера.

Он кивнул не на людей — куда-то мимо, на мысль, которая давно жила у него внутри.

— Знаешь. Есть техника кинцуги. Трещины не прячут. Склеивают лаком с золотом. Чтобы было видно, где оно было сломано.

Эрива машинально опустила взгляд на его левую руку. Потом — на свои ноги, на трость, на коляску рядом.

— Значит... — она запнулась.

Эрик поднял глаза. В его взгляде не было оправданий. Была усталость человека, который устал прятаться.

— Мы не «как новые», Эрива, — сказал он тихо. — И я не хочу делать вид, что мы можем стать.

Он на секунду положил правую ладонь на левую — как будто проверял тепло — и убрал.

— Это не значит, что мы хуже. Просто трещина уже есть.

Официантка подошла спросить, хотят ли они ещё. Сказала по-немецки быстро, привычно.

Эрива подняла глаза и ответила без смущения — спокойной школьной уверенностью:

— Ja ein bisschen. Und noch einen Tee, bitte (Да немного. Ещё чаю, пожалуйста).

Эрик посмотрел на неё чуть удивлённо и замер с чашкой на полпути ко рту.

Когда официантка ушла, Эрива тихо сказала:

— Ты ведь привёз меня сюда не из-за чашек?

Эрик не ответил сразу. Не пошутил. Не спрятался. Он только кивнул — маленьким движением, почти незаметным.

Ветер тянул с воды сыростью и мокрым камнем. Где-то внизу лодка ударилась о пирс. Горы стояли неподвижно.

Эрива подтянула плед выше и, не глядя на него, сказала:

— Завтра покажешь мне мастерскую.

Эрик моргнул и ответил слишком быстро — выдавая, как ему важно:

— Покажу. Если ты хочешь попробуешь.

Она кивнула.

Арфа затихла.

Эрик взял чашку и впервые не крутил её, не проверял край. Просто держал — как мог — обеими руками.

Утром город был другим.

Вчерашняя открытка — замок, горы, гладкое озеро — стала рабочим утром. Мокрая брусчатка, редкие машины, запах ванили из пекарни и пронизывающий утренний холод, от которого сразу начинают ныть суставы.

Эрик выкатил из номера складную коляску.

— На всякий случай, — сказал он.

Эрива кивнула. Трость она взяла всё равно: ей важно было идти хотя бы чуть-чуть. Самой.

До мастерской они добрались смешанным способом: отель — коляска, два перекрёстка — трость, короткий спуск к воде — снова коляска.

Мастерская была маленькая, тёплая, с низким потолком и запахом влажной земли. На полках стояли чашки с зелёным узором. В углу гудела печь.

Женщина в фартуке посмотрела на них быстро и профессионально: на руки Эрика, на ноги и трость Эривы. Она ничего не спросила, только сразу отодвинула лишний стул, освободила место для коляски, и убрала лишнее со стола.

— Вы говорите по-немецки? — спросила она.

Эрива не спряталась за Эрика. Просто ответила спокойно:

— Да, немного.

Её посадили за стол у окна. Коляска осталась рядом — как вещь. На стол поставили миску с водой и ком глины — серый, тяжёлый, холодный, некрасивый.

Эрива взяла его двумя руками, пальцы сразу стали мокрыми и серыми. Глина поддавалась и сопротивлялась одновременно — как упрямое тело. Женщина показала движение: складывать, прижимать, разворачивать.

Эрива вздрогнула: движение было слишком знакомым. Руки женщины вернули её в Венгрию, в стены родного дома. Она вспомнила, как Роза подбирает тесто в форму, гладит бок будущего хлеба, целует его.

Где-то внутри отозвалось коротким звуком, похожим на икоту. Эрик протянул руку к её плечу, не касаясь:

— Что не так?

— Холодное... — Эрива зажмурилась на мгновение и попробовала ещё раз. Сжала сильнее — и ком треснул. По поверхности пошли рваные линии.

Челюсть напряглась. Злость пришла знакомо — горячая, защитная.

— У меня даже это... — выдохнула она и оборвала фразу.

Эрик не сказал «ничего». Не сказал «получится». Он подошёл сбоку, не нависая. Разрезал второй ком проволокой и положил перед ней половину — меньше, легче.

— Начни с малого, — сказал он тихо. — И не дави.

Эрива взяла меньший кусок. Намочила пальцы. Медленнее. Ровнее. На этот раз трещина не пошла сразу. Она попыталась сделать простое кольцо, но оно развалилось в самой последней секунде.

Эрива закрыла глаза. Плечи поднялись — готовые к привычному провалу. Эрик протянул тряпку и вытер ей пальцы. Она не убрала руки. Он подвинул миску ближе, повернул доску так, чтобы ей не приходилось тянуться.

Эрива посмотрела на него и сказала то, что стояло рядом с её злостью:

— Ты всегда поправляешь всё вокруг... по-другому страшно?

Эрик застыл. Мог уйти в рациональность, в температуру печи, в ком глины. Но только кивнул.

— Да, страшно, — выдохнул он.

И замолчал.

Эрива собрала кольцо ещё раз. Криво, с утолщением на одном участке. Она уже хотела назвать это уродством, но хозяйка подошла, повертела форму и сказала коротко, без похвалы:

— Живое.

Эрива ничего не ответила. Только аккуратно положила кольцо на доску. И, когда задела его и увидела тонкую трещину, не отдёрнула руки и не попросила. Она взяла чуть-чуть шликера и замазала трещину пальцем. Потом провела ногтем, выравнивая шов. Шов остался виден. Скрыть его было невозможно.

Она подняла глаза на Эрика. Эрик посмотрел на шов долго.

— Оставь, — сказал он тихо.

— Почему? — спросила Эрива.

Он пожал плечом.

— Потому что оно уже такое.

Эрива сглотнула. Поставила своё кольцо сушиться и не повернула трещину к стене.

Снаружи пахло пихтой и хлебом. Озеро было холодным и ровным, но на поверхности ходили маленькие круги от ветра — движение, которое вчера она бы не заметила.

— Хочу сделать чашку, — сказала Эрива.

Эрик удивился по-настоящему, словно не ожидал просьбы о будущем.

— Тогда нужно время, — ответил он. И, помедлив, добавил: — Мы найдём.

Эрива кивнула и пошла рядом — медленно, неровно.

Возвращение

Они вернулись поздно, когда Грац уже был тёмным. Дорога вытянула из Эривы силы так же, как мастерская вытянула из неё привычку доказывать. В машине было тепло, но не уютно. Эрик ехал молча. Иногда спрашивал коротко — не вопросом даже, а проверкой:

— Нормально?

Она кивала. Ей не хотелось быть «хорошей» или «плохой». Хотелось лечь. Снять обувь. Не держать спину.

Дом встретил их тем, чем он всегда встречал: гладкими поверхностями, стеклом, линиями. Эрик открыл дверь и сразу ушёл в порядок. Поставил чемодан туда, где он не мешает. Подвинул стул, чтобы было удобнее повернуть. Оставил свет на кухне мягким, не верхним. Не спрашивал, хочет ли она чая — просто поставил чайник и не включил его, оставив выбор ей.