Наши дни на краю света

Предупреждение о содержании

В романе присутствуют сцены сексуального насилия и принуждения, откровенного сексуального содержания, лишения свободы, жестокого насилия, кровавые сцены, боди-хоррор, беременность, репродуктивные эксперименты и смерть. Рекомендуется учитывать это перед чтением.

Глава 1 — Мужчина

— Что бы ни случилось, не задерживай на нём взгляд.

Предупреждение едва успело отложиться в сознании, когда Марен рухнула на пол. Сначала ударилась коленями, затем ладонями. Шершавый бетон содрал кожу, и боль прострелила руки до самых плеч. Позади с глухим скрежетом ожили механизмы. Марен резко обернулась как раз в тот момент, когда металлическая дверь начала закрываться.

— Подождите!

Проём сужался, превращаясь в тонкое лезвие белого света. По ту сторону стояли люди, которые притащили её сюда. Ни один из них не шелохнулся.

— Какого чёрта вы делаете?! Выпустите меня!

Ни ответа. Никто даже не посмотрел на неё. Светлая щель исчезла. Где-то внутри стены с тяжёлым окончательным лязгом сработали замки, и этот звук ещё долго прокатывался эхом по подземному помещению после того, как дверь замерла. Марен так и осталась на коленях, пытаясь отдышаться.

Это была не камера. Для камеры здесь было слишком просторно. По дальним стенам тускло горели редкие лампы, каждая выхватывала из темноты лишь крошечный участок вокруг себя. Потолок терялся во мраке. В разные стороны уходили коридоры; по масштабу место напоминало заброшенную станцию метро или погребённый под землёй промышленный комплекс. И тут в поле её зрения вошли босые ступни. Марен не успела себя остановить — взгляд пополз вверх: бледные ноги, поджарое тело, мужчина, стоящий так близко, что до него можно было дотронуться. Он смотрел на неё сверху вниз. Казалось, вместе с его появлением стихло всё помещение.

Она вдохнула, собираясь заговорить. Свет один раз мигнул и погас.

— Ты…

Темнота проглотила слово. Через секунду она поглотила и Марен.

* * *

Сознание возвращалось обрывками. Треск рвущейся ткани. Ладонь на груди. Другая рука, стягивающая с неё одежду. Вес обнажённого мужчины, прижавшего её к полу ещё до того, как она поняла, где находится. Он раздвинул ей ноги силой.

— Нет…

Он коснулся её так, будто этот звук ничего не значил. Тело отреагировало помимо воли, инстинктивно, и он принял эту непроизвольную реакцию за разрешение. Затем силой вошёл в неё. Боль мгновенно вернула миру резкость.

— Прекрати. — Она толкнула его, а паника рвала голос на части. — Прекрати… пожалуйста!

Когда она заговорила, в его лице что-то изменилось. Не раскаяние. Узнавание. Он знал эти слова. И от этого становилось почти страшнее. Он понимал, что «прекрати» — это слово, связанное с требованием остановить действие, но не понимал, что за ним стоит граница, которую он обязан уважать. Он понимал, о чём она просит. Не понимал лишь одного: почему её желание должно быть важнее его собственного.

Марен сопротивлялась, пока мышцы окончательно не отказали. Он удерживал её и продолжал, не обращая внимания ни на слёзы, ни на мольбы, ни на кровь. Рефлексы собственного тела предавали её, отвечая на физическую стимуляцию даже тогда, когда сознание захлёстывал ужас. От этого противоречия ей казалось, будто она заперта внутри собственной кожи. Когда он наконец закончил в ней, у Марен уже не осталось сил ни на что. Сознание снова начало ускользать. Его ладонь легла ей на горло — не сжимая, просто оставаясь там. Большой палец медленно, с пугающей внимательностью скользнул по пульсу, словно он проверял, жива ли она.

Или помечал то, что собирался оставить себе.

* * *

Проснувшись, Марен не сразу открыла глаза. Всё тело болело. Казалось, голову набили битым стеклом: стоило попытаться о чём-то подумать, как очередной осколок прошедшей ночи впивался в память — бетон, закрывшаяся дверь, лицо мужчины, тяжесть его тела поверх неё. Марен оцепенела. Поперёк талии лежала рука. Кто-то прижимался к ней со спины так близко, что она чувствовала медленный ритм его дыхания. Во сне он обнял её так, словно им и полагалось лежать в одной постели. Словно ничего не произошло. Марен открыла глаза.

Свет под потолком по-прежнему был тусклым. Ни окон, ни намёка на утро — только всё то же огромное помещение и воздух с едва уловимым запахом металла и антисептика. Она опустила взгляд на ладонь, лежавшую у неё на животе. Его ладонь. Очень осторожно Марен повернула голову. Мужчина лежал позади с закрытыми глазами. Вблизи он выглядел пугающе обычным. Чёрные волосы беспорядочно падали на лоб. Бледная кожа, чёткие, резкие черты лица. Даже красивый. Стоило ему закрыть глаза, как ощущение неправильности отступало, и он мог бы оказаться кем угодно.

Это пугало Марен сильнее любого чудовища. Как и нежеланное влечение, которое она всё равно чувствовала. Страх не сделал её слепой. Она замечала жёсткую линию его лица, неподвижность, почти невозможную тяжесть его присутствия. Её тело тоже замечало. Влечение — не согласие. Физическая реакция — не согласие. Она знала это и всё равно ненавидела сам факт, что страх и влечение способны существовать в одном теле одновременно. В нём не было ничего простого. И ничего безопасного. Задержав дыхание, Марен приподняла его запястье. Его глаза распахнулись.

В них не было ни следа сонной дымки. Он мгновенно нашёл её взглядом — настороженно, цепко, будто вовсе не спал, а лишь ждал, когда она пошевелится. По коже Марен пробежал ледяной озноб.

— Отпусти меня. — Горло саднило, слова прозвучали хрипло.

Он просто смотрел.

— Убери руку.

Ничего. Марен надавила сильнее, игнорируя вспыхнувшую в теле боль. Его взгляд опустился к её рукам. Затем он отпустил. Она отпрянула так резко, что ноги едва не подломились. Мужчина сел. Марен вскинула ладонь между ними.

— Не подходи ко мне.

Он остановился. Не медленно. Не после раздумья. Ещё мгновение назад он двигался — и вдруг совершенно замер. Марен уставилась на него. Он смотрел в ответ с такой открытой, прямой сосредоточенностью, что по её коже поползли мурашки. Только тогда она поняла, что ничем не прикрыта, и торопливо обмоталась одеялом.

— Кто ты?

Тишина.

— Что это за место?

Он не ответил.

— Ты меня понимаешь?

В его глазах мелькнуло едва заметное изменение. Значит, да. Понимал.

— Тогда почему не отвечаешь?

Снова ничего. Страх сдавливал грудь, но сквозь него уже начинала пробиваться злость. Её похитили на парковке, бросили под землю и оставили наедине с мужчиной, который… Нет. Пока она не могла об этом думать.

— Скажи хоть что-нибудь.

Он продолжал смотреть.

— Я с тобой разговариваю.

Прошло несколько секунд.

— Громко, — произнёс он.

Марен моргнула. Голос оказался низким, чистым и совершенно человеческим. Она ожидала чего-то хриплого, искажённого — звука, который соответствовал бы месту, куда его закопали. Вместо этого он говорил как обычный мужчина, которому мешал лишний шум.

— Так ты умеешь говорить.

Кейл никак не отреагировал. Марен сглотнула.

— Как тебя зовут?

Впервые его молчание показалось не упрямым, а неуверенным. Будто он пытался вытащить из памяти что-то, о чём его очень давно никто не просил вспоминать.

— Кейл.

— Кейл, — повторила она. — А фамилия у тебя есть?

Ничего.

— Нет фамилии?

Выражение его лица не изменилось, но Марен почему-то показалось, что он не отказывается отвечать. Фамилии просто не было. Ладно. История его семьи могла подождать.

— Я отсюда выберусь.

Она заставила себя встать. От боли колени подогнулись, и Марен успела схватиться за стену, прежде чем упасть. Рядом валялись остатки её одежды, разорванной так, что надеть её было невозможно. На полу обнаружился белый лабораторный халат, явно чужой и слишком большой. Марен завернулась в него. Кейл поднялся. Она резко повернулась к нему.

— Не иди за мной.

Он снова остановился. Марен ещё несколько секунд следила за ним, убеждаясь, что он останется на месте, а затем направилась к изоляционной двери. Через несколько шагов инстинкт заставил её оглянуться. Кейл стоял там, где она его оставила. Но смотрел ей вслед.

Почему-то от этого стало ещё хуже. В панике прошлой ночи Марен почти не разглядела помещение. Теперь она начала осознавать его настоящий масштаб. За открытым пространством виднелось несколько комнат, простые столы и стулья, раковины, целые ряды незнакомого оборудования. По стенам тянулись открытые трубы и исчезали где-то высоко над головой. На потолке чернели камеры. Марен остановилась под ближайшей. Воспоминание ударило так резко, что желудок скрутило. Они смотрели. Что бы ни случилось со звуком или освещением, камера была направлена прямо на кровать. Тот, кто поместил её сюда, видел всё.

— Эй! — её голос разнёсся по залу. — Я знаю, что вы меня слышите. Откройте дверь!

Ответило только эхо.

— Что вам от меня нужно? Вы меня похитили. Бросили сюда к нему. А теперь у вас даже смелости не хватает сказать зачем?

Тишина. Сердце колотилось так сильно, что пульс отдавал в висках, пока правда медленно становилась очевидной. Прошлой ночью ничего не вышло из-под контроля. Кейл не застал их врасплох. Лица по ту сторону двери сказали ей всё ещё до того, как она закрылась. Они знали, кто — или что — находился здесь, внизу. Знали, что он может с ней сделать. И всё равно заперли дверь. Сквозь тошноту поднялась ненависть — внезапная, чистая и острая. В тот момент людей, которые наблюдали за ней, Марен ненавидела сильнее, чем Кейла. Он причинил ей вред, не понимая, почему это неправильно.

Они понимали. И они всё спланировали. За спиной тихо прозвучали шаги. Марен обернулась. Кейл стоял в нескольких метрах от неё. Она попятилась к двери.

— Я сказала не ходить за мной.

Он остановился. На одно нелепое мгновение Марен услышала себя со стороны и чуть не рассмеялась. Она пыталась устанавливать правила для мужчины, о котором ничего не знала, в официально не существующем комплексе после того, как её отдали ему словно приманку.

— Почему тебя держат здесь взаперти?

Ответа не было.

— Как давно ты здесь? Они тебя боятся?

Взгляд Кейла оставался прикован к её лицу. Слишком долго. В памяти снова всплыло предупреждение: не задерживай на нём взгляд. Марен отвернулась.

— Хватит на меня пялиться.

Он не шевельнулся.

— Ты меня слышал?

Он отвёл взгляд в сторону. Марен замерла. Какие-то указания до него доходили. Другие будто проходили насквозь, словно она ничего не говорила. Она не могла понять, в чём разница — в понимании, интересе или собственном выборе Кейла. Не встречаясь с ним взглядом, Марен внимательно его осмотрела. Босые ноги. Ни цепей. Ни наручников. Ни заметных имплантов или устройств наблюдения. Вокруг него простиралось огромное пространство, и при этом ничто здесь, похоже, не было предназначено для физического удержания. Один мужчина. Целый подземный сектор.

— Почему ты не уходишь?

Кейл посмотрел на герметичную дверь.

— Не открывается.

Марен нахмурилась.

— Ты пробовал?

Больше он ничего не сказал. Формулировка не давала ей покоя. Не «я не могу её открыть». Просто «не открывается» — как установленный факт, который проверяли столько раз, что проверять ещё раз уже не имело смысла. Марен оставила этот вопрос. Сначала ей нужно было вспомнить, как вообще она оказалась здесь. Двадцать четыре часа назад она была обычной женщиной. Уставшей офисной сотрудницей за рабочим столом, раздражённой последним письмом поздним вечером среды. Потом был лифт. Парковка. Сообщение от матери.

Возвращайся домой скорее. Теперь эти слова словно принадлежали другой жизни. Марен всего лишь уходила с работы. До дома она так и не добралась.

* * *

Накануне вечером, в 21:47, Марен наконец выключила компьютер. Половина офиса уже погрузилась в темноту. Горел только свет над её рядом, заливая пустые столы холодной белизной. Кофе простоял нетронутым так долго, что на поверхности успела образоваться тонкая плёнка. Марен отправила последнее письмо и потёрла ноющее основание черепа. Экран телефона загорелся. Снова мама. Возвращайся домой скорее.

Марен напечатала «Хорошо», перекинула сумку через плечо и вышла. Лифт отвёз её на парковочный уровень. Когда двери разошлись, тишина снаружи показалась неестественной — не то чтобы пугающей, просто слишком полной. Большинство мест пустовало. Флуоресцентные лампы горели через большие промежутки, разрезая парковку на островки белого света и тени. На ходу Марен рылась в сумке в поисках ключей. Машина сегодня стояла дальше обычного. На полпути за спиной послышались шаги.

Марен остановилась. Шаги тоже стихли. Она обернулась. Никого. Пустой бетон, припаркованные машины, резкий холодный свет. Марен подождала, прислушиваясь, затем убедила себя, что просто вымоталась, и пошла дальше. Ладонь резко зажала ей рот. Ключи звякнули об пол. Марен ударила локтем назад и услышала приглушённый стон. Она попыталась закричать, но кто-то подскочил сбоку и схватил её за запястье.

— Держи её.

Она отчаянно отбивалась ногами. Каблук с визгом скользнул по бетону. Марен понятия не имела, кто эти люди, но времени на вопросы не было. Что-то прижалось к носу и рту, пахнув резкой химией. Она задерживала дыхание, пока борьба не выжала из лёгких последний воздух. Парковка накренилась. Каждая лампа растянулась в размытую белую полосу. Телефон лежал там, где выпал, экран всё ещё светился. В самом верху оставалось сообщение матери. Возвращайся домой скорее. А потом пришла темнота.

Глава 2 — Первый пациент

Когда «Нексус» впервые выдал Имону Раску допуск на уровень B9, сопровождавший его сотрудник назвал одно правило.

— Оставайтесь там, где я вас вижу. И не приближайтесь к комнате в конце коридора.

Имон сидел на корточках возле ящика с инструментами, проверяя гаечный ключ. В ответ он только буркнул, показывая, что услышал. За три года работы по контракту с «Нексусом» правил накопилось больше, чем он мог запомнить. Не трогать эту дверь. Не пользоваться тем лифтом. Не спрашивать, что находится за жёлтой линией. Все в здании вели себя так, словно секретные сведения могли просочиться прямо из стен, стоит подрядчику посмотреть на них чуть внимательнее. Молодой исследователь, стоявший над ним, не улыбнулся.

— Есть ещё кое-что. — Он нажал кнопку вызова лифта и понизил голос. — Если увидите мужчину внутри, не смотрите ему долго в глаза.

Вот теперь Имон заинтересовался.

— Мужчину?

Исследователь уставился на двери лифта, уже явно жалея, что произнёс это слово.

— Вы пришли чинить вентиляцию. Почините и уходите.

— А я-то думал, у вас там чудовище.

Ни смеха. Даже вежливой улыбки. Имону следовало отнестись к этому молчанию серьёзнее. Вместо этого он решил, что парень слишком долго работает среди людей, которые подписывают свой обед перед тем, как поставить контейнер в холодильник. Для Имона настоящей угрозой на B9 была вентиляционная установка. Главная шахта была настолько старой, что начинала жалобно гудеть при любом изменении скорости, а если её снова заклинит, циркуляция воздуха на всём уровне прекратится. Отдел закупок мог заменить систему целиком ещё несколько лет назад. Видимо, дешевле было раз за разом отправлять Имона под землю с гаечным ключом и дурным настроением.

В обычных условиях смотровое стекло в дальнем конце B9 оставалось непрозрачным. Подрядчики не могли видеть Нулевой сектор, а находящиеся внутри — их. Но нынешняя неисправность затронула резервное питание, поэтому во время перекалибровки электрохромное стекло пришлось сделать прозрачным. Отрицательное давление тоже должно было снизиться менее чем на две минуты. По протоколу коридор полагалось полностью освободить и запечатать.

На этот раз протокол проиграл. Уже несколько недель отделы на внешних уровнях сообщали о странной субфебрильной температуре у сотрудников и тканевых изменениях, которые никто не мог классифицировать. Половину доступного персонала перебросили на другие задачи. Ответственный руководитель отказался закрывать B9, распорядился лишь, чтобы Имон всё время находился под сопровождением, и разрешил ремонт. Молодой исследователь рассчитывал, что предупреждения хватит, чтобы удержать подрядчика возле оборудования.

Почти хватило. Лифт спустился на B9. Три отдельные двери системы безопасности открылись тремя разными пропусками. За каждой следующей становилось всё тише. В последнем коридоре Имон уже слышал только низкую вибрацию воздуха, проходящего по каналам над головой. Неисправность он нашёл быстро: изношенная муфта нарушала баланс давления. Заменить её, провести калибровку и ехать домой.

Через двадцать минут после начала работы винт выскользнул у него из пальцев. Он ударился о пол и покатился прочь; крошечный металлический звук разнёсся по пустому коридору нелепо далеко. Имон выругался, потянулся за ним, промахнулся и поднялся. Винт остановился у смотровой стены. Имон наклонился, чтобы подобрать его. Когда выпрямился, по другую сторону стекла кто-то стоял. Имон замер.

Мужчина не был прикован. Никаких ремней, защитного костюма, никаких подключённых к телу устройств. Он просто стоял босиком в нескольких метрах от стекла: чёрные волосы падали на лоб, кожа казалась бледной, словно он годами не видел солнечного света. И всё. На секунду Имон решил, что, возможно, неправильно понял, о какой комнате его предупреждали. Этот совершенно обычный на вид мужчина и был причиной, по которой исследователь побледнел ещё в лифте?

— Эй, — сказал Имон.

Мужчина не ответил. Только посмотрел на него. Имон шагнул в сторону. Мужчина проводил его взглядом.

— Ты меня там слышишь?

Ничего. Неловкость подкрадывалась постепенно. Дело было не в том, что мужчина выглядел опасным. Наоборот — пугало отсутствие всего того, что должно было делать его человеком. Незнакомец проявил бы любопытство, настороженность, раздражение — хоть какую-то реакцию на чужой взгляд. Этот мужчина просто наблюдал. Через несколько секунд Имону начало казаться, будто стекла между ними вообще нет.

— Имон.

Голос за спиной прозвучал напряжённо. Он обернулся. Его сопровождающий стоял в нескольких метрах, совершенно белый.

— Идите сюда.

— Что?

— Сейчас же.

Имон нахмурился и пошёл обратно. Исследователь схватил его за руку ещё до того, как тот подошёл.

— Я сказал вам не смотреть на него.

— Да я посмотрел секунд тридцать.

— Сколько именно?

— Откуда мне знать? — Имон коротко рассмеялся, но выражение лица собеседника мгновенно отбило веселье. — Минуту. Меньше. Что происходит?

— Вы уходите.

— Ремонт не закончен.

— Кто-нибудь другой закончит.

Имон внимательно посмотрел на него.

— Кто он?

Исследователь не ответил. Он практически погнал Имона обратно к лифту. До самого вечера Имон считал всё случившееся полнейшим абсурдом. И даже ночью — какое-то время — продолжал так думать.

* * *

Домой он вернулся почти в десять. Несса сидела на ковре в гостиной, скрестив ноги, и складывала бельё под бормотание семейного реалити-шоу по телевизору.

— Ты ел? — спросила она.

— Ага.

Имон бросил ключи в блюдце у двери, скинул обувь и выпил стакан воды, стоя у кухонной стойки. Несса подняла голову.

— Ты бледный.

— Подвальное освещение.

— То самое загадочное подземелье?

Он прислонился к холодильнику.

— Сегодня наконец увидел, что они там прячут.

— Дай угадаю. Пришельцев.

— Мужчину.

Руки Нессы замерли над полотенцем.

— Мужчину?

— Совершенно обычного. — Имон потёр висок. — По крайней мере, выглядел обычно.

— Они выстроили всю эту систему безопасности ради одного мужика в подвале?

— Похоже на то.

Несса несколько секунд смотрела на него.

— Голова болит?

— Едва заметно.

— Ты опять пропустил обед.

— Я ел.

— Когда?

Имон открыл рот и обнаружил, что понятия не имеет. Несса вздохнула.

— В душ. Потом спать. Завтра снова сможешь делать вид, что ты неубиваемый.

— Я никогда не делаю вид.

— Именно это ты говоришь каждый раз, когда заболеваешь.

Проходя мимо, Имон наклонился и поцеловал её в лоб. Это был последний по-настоящему обычный момент в их жизни. Около трёх ночи Несса проснулась от движения. Имон сидел на краю кровати спиной к ней. В комнате было темно. Он не шевелился.

— Имон?

Она коснулась его и тут же отдёрнула руку. Кожа была раскалённой. Несса включила лампу.

— Ты весь горишь.

Он медленно повернулся. Белки глаз были испещрены лопнувшими красными сосудами.

— Который час?

— Почти половина четвёртого. Почему ты меня не разбудил?

— Я в порядке.

— Ты горячий как батарея.

Несса потянулась к телефону, собираясь проверить, какое жаропонижающее у них есть. Имон схватил её за запястье. Сильно.

— Ай. Отпусти.

Он смотрел на её руку так, словно не услышал. Несколько секунд пальцы лишь сжимались крепче. Потом он отпустил.

— Прости.

Голос снова звучал как обычно. Несса потёрла кожу, на которой уже проступали следы от пальцев.

— На работу ты не пойдёшь.

Имон снова лёг.

— Посмотрим.

К утру температура упала до ста градусов по Фаренгейту — примерно 37,8 по Цельсию. Несса всё равно хотела, чтобы он остался дома. А Имона всё ещё ждала неисправная установка на B9. Они поспорили; он ушёл на работу. В 7:40 Имон сел в метро. Вагон был полон бумажных стаканов с кофе, наушников, зимних пальто и полусонных пассажиров. Возле дверей теснились трое школьников в форме. Имон стоял, держась одной рукой за поручень. В висках пульсировала боль, горло пересохло. Он дважды кашлянул.

Женщина рядом чуть отодвинулась. Через пятнадцать минут он остановился позавтракать. Ещё через двадцать вошёл в двери своего офиса. Секретарь пожелала ему доброго утра. В лифте с ним ехали ещё шесть человек. Начальник пожаловался на незаконченный ремонт вентиляции. Имон выпил кофе с двумя коллегами. В десять жар вернулся. На другом конце города женщина, ехавшая с ним в метро, растирала ноющее плечо и винила неудобный матрас. У продавца круглосуточного магазина заложило нос. Мужчина в синей рубашке, который ехал с Имоном в офисном лифте, поднял температуру на термостате, потому что никак не мог перестать дрожать.

Десятки других не чувствовали ничего. Они работали. Ездили по городу. Касались дверных ручек и кнопок лифта, делились едой, целовали детей, дышали в переполненных помещениях. Никто не знал, что именно переносит воздух. В 12:27 Имон изменился. Ремонтная бригада обедала. Кто-то подвинул к нему коробку с едой навынос.

— Будешь?

Имон сидел, опустив голову, и постукивал одним пальцем по столу.

— Эй. Что с тобой сегодня?

Он поднял взгляд.

— Слишком громко.

— Что именно?

— Всё.

В офисе слышался лишь тихий шум кондиционера и несколько негромких разговоров. Коллега рассмеялся.

— Жар мозги поджарил?

Имон резко вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. Все вздрогнули. Ближайший мужчина начал подниматься. Имон толкнул его на край стола, и стакан с напитком полетел на пол.

— Какого чёрта?!

Другой сотрудник попытался схватить Имона за плечо. Имон развернулся и вонзил зубы ему в предплечье. Крик мгновенно заставил всех замолчать. Майлз попытался вырвать руку. Имон не отпускал, зубы глубоко вошли в плоть, пока трое мужчин наконец не оттащили его. Кровь стекала между пальцами Майлза и капала на пол.

— Вызывайте скорую!

— Прижмите его!

— Имон… Господи!

Двое мужчин удерживали его на полу. Имон тяжело дышал, уткнувшись лицом в ковровое покрытие; вокруг рта была кровь Майлза. А затем бешенство будто разом вытекло из него. Он моргнул и посмотрел на людей, которые его держали.

— Что вы делаете?

Никто не ответил.

— Ты укусил Майлза, — наконец произнёс кто-то.

Имон повернул голову к мужчине, зажимавшему изуродованную руку. Его лицо обмякло.

— Это я сделал?

— Ты не помнишь?

Он не помнил. Скорая приехала через двенадцать минут. Парамедики обработали руку Майлза и измерили температуру Имона: 104,2 градуса по Фаренгейту — около 40,1 по Цельсию. Обоих доставили в Центральную больницу Грейхейвена. В офисе тем временем перебирали версии: наркотики, психоз, энцефалит, бешенство — всё, чему люди знали название. Никто из них не знал, что в то же отделение неотложной помощи уже привезли семерых пациентов с похожими симптомами.

* * *

К 13:43 в Центральной больнице Грейхейвена почти не осталось свободных мест. Набор симптомов был достаточно широким, чтобы запутать врачей, и достаточно пугающим, чтобы вселить настоящий ужас: жар, головная боль, рвота, бред. Несколько пациентов нападали на каждого, кто подходил слишком близко. На первый взгляд между ними не было ничего общего. Учитель средней школы. Таксист. Мать четырёхлетнего ребёнка. Банковский служащий, спокойно отработавший первую половину дня. Пожилой мужчина с северной окраины, который два дня не выходил из дома.