Ад и только Ад. Мифологическая сатира в форме божественного фарса
- -
- 100%
- +
© Владимир Николаевич Исаев, 2026
ISBN 978-5-0062-6697-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Пекло
Мучения Адольфа
Жарко. Невыносимо жарко. Но в пекле слова «невыносимо» не существует: там всё выносимо, потому что выбора нет.
Адольф жарился на сковородке вот уже… Сколько? Он не помнил. Адские муки выжгли из памяти почти всё, оставив лишь обрывки образов и бесконечную боль.
Вечно ухмыляющийся чёрт со сломанным рогом, приставленный лично к нему, отдирал острыми вилами его слегка пригоревшую кожу от дна сковороды, пытаясь перевернуть съёжившееся тельце.
Чёрт весело напевал себе под нос, изредка постукивая копытом в такт песне. Адольф вновь заорал от боли, когда усилия истязателя увенчались успехом, и тело с громким шипением перевернулось на другой бок, который уже успел зажить и приобрёл нежно-розовый цвет.
— Щас полегчает, фюрерок! — заржал чёрт. — Ща маслицем… родным, смолистым!
Он потянулся за большим ведром, в котором плескалась вонючая маслянистая гадость, не имевшая ничего общего с упомянутым продуктом. Эти слова, как и все его действия, повторялись с регулярностью адского метронома вот уже около века.
Фюрер плакал и визжал, словно поросёнок, с которого живьём снимали шкуру. А чёрт, хохоча во всю глотку, щедро поливал его сверху смолой. Та, соприкоснувшись с нагретой поверхностью, вскипала с шипением, и каждый пузырёк, каждый резкий всплеск добавлял к его страданиям новую порцию боли, будто сама преисподняя смеялась над муками грешника.
— Ладно, Адольфушка, попекись покуда, — наконец оставил в покое бадью со смолой однорогий мучитель. — А я покурить схожу да горло промочу. Упарился я тут тебя ублажаючи.
Он пошлёпал вилами по тельцу Гитлера и, хохотнув, отправился восвояси. Фюрер извивался на раскалённом металле, не в силах оторвать от него хоть какую-то часть своего многострадального тела.
Когда небесный суд приговорил его на муки адовы, вынеся вердикт со словами: «На веки вечные!» — Гитлер лишь сплюнул Архангелу, объявившему приговор, под ноги и, гордо подняв голову, самостоятельно направился к переходному порталу, имевшему из Чистилища только одно направление — в Ад.
Собственно, направлений в Чистилище было всего три: в Ад, в Рай и обратно на Землю. Может, имелись и ещё, но Адольфу об этом известно не было. Теперь же слово «вечность» наводило на Гитлера такую жуткую тоску, которая грызла его едва ли не сильнее, чем раскалённая сковорода пекла.
Сначала он молился, слёзно прося Господа о прощении. Потом проклинал всех и вся. Потом просто вопил от страданий. Во всех случаях его личный мучитель лишь похохатывал, тыкая острыми вилами в бок, чтобы проверить, хорошо ли прожарился грешник на этот раз.
И вот теперь, оставшись наедине с шипением металла и собственным отчаянием, Адольф впервые подумал не о боли, а о времени. О том, что вечность — это не торжественный приговор, а бесконечное повторение одной и той же пытки. И именно эта мысль была страшнее любой сковороды.
Предложение древней богини
Внезапно Адольф почувствовал, что некая сила отрывает его от поверхности сковороды, которая, не желая отпускать добычу, оставляла на дне куски его пригоревшей плоти. Он взвыл от боли, но тут же замолчал, впервые за многие годы мучений почувствовав, что его больше не жжёт.
Гитлер открыл глаза и с удивлением обнаружил, что находится не в своём каменном мешке, где располагалось его «ложе» из раскаленного металла, а валяется на обычной зелёной траве под обычным голубым небом. Вокруг щебетали птички, и лёгкий ветерок овевал его измученное тело приятной прохладой. Адольф заплакал, но на этот раз это были не слёзы страданий, а слёзы невообразимого счастья.
«Ну вот, — радостно улыбаясь, подумал он. — Теперь можно и умереть… Тьфу ты… Так я ведь уже мёртв!»
Идиотская улыбка сползла с его лица.
«Но где это я?»
Адольф приподнялся на локте и огляделся. Он находился на лесной полянке, окружённой берёзами, а напротив, на пеньке, сидела девушка в зелёном сарафане. Она теребила длиннющую русую косу и внимательно смотрела на него васильковыми глазами.
— Frau, was ist das? — ляпнул Адольф первое, что пришло на ум.
Девица даже не шелохнулась, продолжая его разглядывать. Рейхсканцлер растерялся и съёжился под чистой синевой её прекрасных очей. Снова засаднила ободранная и обожжённая кожа. Гитлер застонал, скрипнув зубами.
Девушка взмахнула рукой, и боль внезапно исчезла, оставив лишь лёгкий дискомфорт. Адольф с удивлением осмотрел себя. Его тело больше не было похоже на пережаренный бифштекс. Оно снова стало белым и гладким, будто и не было всех этих лет на проклятущей сковороде.
Подняв глаза на девушку, он вдруг ощутил незнакомое чувство стыда и прикрыл руками интимное место.
— Фрау, я… — вновь замямлил Гитлер.
Но девица резко подняла руку и тоном, не терпящим возражения, произнесла:
— Помолчи, остолоп.
Гитлер поперхнулся словом и замолчал, уставившись на незнакомку. Та наконец встала со своего пенька и, заложив руки за спину, принялась покачиваться с пяток на носки.
— Вот что, грешник, — сказала она, окинув его насмешливым взглядом. — Как ты понимаешь, я не зря освободила тебя от твоей любимой сковородки. Временно освободила… пока.
Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями.
— Но ты можешь получить более затяжную отсрочку, если выполнишь одно моё поручение.
— Согласен! Согласен на всё! — не задумываясь, выкрикнул Адольф.
Девица недовольно поморщилась:
— Не перебивай, дурак! — притопнула она ножкой, и Гитлер благоразумно заткнулся.
— Так вот, если сделаешь то, что я скажу, и сделаешь безукоризненно, я похлопочу, чтобы пару тысяч лет тебя не трогали. Конечно, о полной амнистии и речи быть не может, но передышку ты получишь знатную.
Гитлер, боясь снова быть обруганным, только радостно замотал головой: мол, я на всё готов, лишь бы подольше не возвращаться в свою камеру заключения.
— Вижу, ты настроен оптимистично, — усмехнулась девушка и посерьёзнела. — Я на время верну тебя на Землю. Естественно, не в теперешнем твоём обличии. Это, — она ткнула пальцем в Гитлера, — лишь твоя память о прежней земной оболочке. В прошлый раз ты проявил неплохие лидерские качества, пусть и направленные не туда, куда надо. Ну да чёрт с ним. В этот раз постараемся всё сделать правильно.
Упоминание чёрта заставило Гитлера передёрнуться всем телом. Перед глазами чётко всплыл образ ухмыляющегося однорогого садиста возле сковороды. Чёрт что-то говорил и грозил ему пальцем. Девица снова махнула рукой, и видение растаяло.
— Вычислил ведь, старый пройдоха, — поморщилась она и продолжила: — Тебя поместят в тело одного политика. Ты должен будешь в кратчайшие сроки создать могучую армию и снова пойти войной на Москву. Ты это делать умеешь, и учить тебя не надо.
— Только не на Москву! — побледнел Гитлер, вспомнив свой прошлый провал. — Может, лучше Англию захватим или Америку?
Робко спросил он, подобострастно глядя на девушку снизу вверх, хотя и был выше её почти на голову.
— Никаких Америк! — повысила голос девица. — А не хочешь — так я тебя живо назад отправлю, а вместо тебя возьму… да хоть Наполеона. Он давно уже на дело просится. Но мозгов у него, к сожалению, ещё меньше, чем у тебя. Поэтому я и остановила выбор на твоей персоне. Ну что, отказываешься?
— Нет-нет! Что вы, милая фройляйн! Ни в коем случае! На Москву, так на Москву!
Девица потемнела лицом.
— Ещё раз назовёшь меня «милой фройляйн» — немедленно отправишься обратно.
В голосе её зазвенела сталь. Адольф испугался. Испугался настолько, что стал заикаться:
— А к-как же к вам об-б-бращаться п-п-прикажете? — его голос сорвался на фальцет, и он замолк.
— Хм, верно. Я ведь даже не представилась, — улыбнулась девица. — Впрочем, тебе моё имя знать совершенно необязательно. При обращении ко мне можешь употреблять слово «госпожа», например. Понял меня?
— Яволь, моя госпожа! — вытянулся в струнку Гитлер и подобострастно уставился в синие очи богини.
То, что это была какая-то богиня, Адольф не сомневался ни на секунду. Он слышал легенды о старых богах, которые давно ушли в небытие. Но свято место пусто не бывает, и им на смену пришёл Триединый Бог, который и правит всем во Вселенной по сей день. Также он слышал, что Древние Боги рано или поздно захотят вернуться. Но так как в этой метавселенной теперь правил Триединый, возвращаться им вроде как и некуда. Поэтому впереди очередная битва между богами за место под солнцем, а точнее, за людей.
Адольф в своей земной жизни много читал оккультные книги и знал, что все боги питаются энергией человеческих мыслей, направляемых к ним в виде молитв. Недостаток этой «духовной пищи» делал богов слабыми и неспособными к действию. Впрочем, нынешний хозяин тоже не был особо избалован молитвами. С каждым годом верующих становилось всё меньше, а грешников всё больше. Ад трещал по швам от наплыва клиентов, а вот рай почти пустовал. Из-за отсутствия других вариантов Господь возвращал души, которые не слишком нагрешили, обратно на Землю, возрождая их в новых телах и надеясь, что в этот раз человек осознает своё предназначение, станет святым и вознесёт молитвы. Однако проходили столетия, а ситуация не менялась.
Все эти мысли пронеслись в голове Адольфа за секунду. Но, видимо, богиня уловила их и рассмеялась, грозя ему пальцем.
— Угадал. Почти в точку угадал.
Адольфу вдруг показалось, что изящный пальчик богини на мгновение превратился в кривой волосатый палец однорогого чёрта. Он тряхнул головой, и наваждение пропало.
— Нет, я в тебе не ошиблась, — продолжала богиня. — Ладно, отправляйся на Землю и сделай то, что я сказала.
Девушка щёлкнула пальцами. На миг воздух перед ним сгустился, приобретя маслянистую, тягучую плотность. Адольф почувствовал, как его сознание вытягивают, словно нить из клубка, и швыряют вперёд, сквозь темноту, наполненную чужим дыханием и далёкими голосами.
Фюрер всея Украины
Микола Смертосыльский трапезничал в своём кабинете, жуя сало, хлеща горилку из двухсотграммового стакана и закусывая всё это цибулей. Его багровое лицо было страшно довольным, будто сама власть придавала еде особый вкус. Недавно он утвердил новый законопроект, запрещающий в стране использование русского языка.
«Теперь москальские рожи посинеют от злости, — злорадно думал он, запихивая в рот очередной шмат сала. — Попомнят они моего деда Фанеру, которого расстреляли в послевоенные годы. Я ещё попорчу кровушки кремлёвским депутатам и российскому президенту лично».
Вдруг его глаза остекленели, а рука, пытавшаяся поднести ко рту очередной кусок сала, замерла на месте. Потом глаза Миколы прояснились, и он с отвращением отшвырнул прочь слизкую гадость.
— Швайн! — воскликнул Микола не своим голосом и откинулся на спинку стула.
Правая рука его полезла за отворот пиджака, расстёгивая среднюю пуговицу. Микола задумчиво потянулся к стакану, наполовину заполненному мутной жидкостью, и принюхался. Брови вождя поползли вверх, а рот растянулся в довольной улыбке.
— О! Шнапс! — Микола запрокинул голову и влил содержимое в себя.
Зрачки его закатились от удовольствия и покрылись пьяной поволокой. Президент поднялся со стула и, слегка покачиваясь, направился к выходу.
По коридору прокатился гулкий звук шагов, а из приёмной донёсся приглушённый шёпот: «Что-то с нашим сегодня не то…»
***
— Слышал, дядька Грицко? Власть опять очередную мобилизацию объявила. Теперь на юго-восток воевать поедут даже бабы.
— Да ну!
— Вот тебе и ну… — молодой украинец сидел в седле старенькой «Хонды» и курил сигарету.
— Я, знаешь ли, тоже повестку получил.
— И шо?
— Да ни шо! — зло сплюнул парень себе под ноги. — На куку я видал ихнюю армию. Завтра к бабке в Харьков укачу. Пусть там меня поищут.
— Так это же как бы не совсем… патриотично, — почесал макушку вихрастый мужичок по имени Грицко.
— Да засунь себе эту патриотичность, знаешь куда?! — почти закричал мотоциклист и осёкся, испуганно оглядываясь по сторонам. — Прости… нервы. Просто не хочу, чтобы мамка плакала.
Грицко тоже прикусил язык, вертя головой.
— Ты поосторожней с такими речами-то, — обеспокоенно произнёс он, тоже прикуривая сигарету. — Не ровен час… прознают.
— Как прознают-то? — буркнул парень, бросая на землю окурок. — Ты меня сдашь, что ли?
— Я-то не сдам… Родственник всё-таки. Но, как говорится, и у стен есть уши.
— Ладно, дядька Грицко… поеду я. Там мамка заждалась. Волнуется. Думает, небось, что уже сразу в солдаты и забрили, как только повестку получил.
— Конечно, Степан, езжай, — вздохнул мужик и, пожав руку племяннику, направился прочь, качая головой и что-то бормоча себе под нос.
На горизонте медленно опускалось солнце, окрашивая небо в тусклый багрянец. Степан завёл мотоцикл, и тот фыркнул, словно соглашаясь с его решением. Парень бросил последний взгляд на пыльную дорогу, ведущую в город, и повернул руль в противоположную сторону… туда, где, как ему казалось, ещё можно было найти покой.
***
А в президентском кабинете, пока охрана переглядывалась в недоумении, Микола Смертосыльский, или тот, кто теперь им управлял, остановился у окна. В его сознании, словно сквозь туман, проступали чужие воспоминания: о парадах, о речах, о факельных шествиях и о тысячах рук, вскинутых в едином приветствии в его честь. И среди этого хаоса мыслей отчётливо прозвучал голос богини: «Ты знаешь, что делать».
Уголки губ Миколы-Адольфа дрогнули в едва заметной усмешке.
Апокалипсис
Микола Смертосыльский добился ввода «миротворческих» сил НАТО. Не каких-нибудь символических бригад, а настоящей армии: дивизий и корпусов, словно кто-то решил собрать на одной территории весь военный потенциал Запада.
В президентском кабинете Микола стоял у окна и смотрел, как по улицам города катят танки с чужими флагами. Он ловил себя на том, что не может отделить свои воспоминания от этих посторонних, навязчивых видений: парады, трибуны, гул толпы… «Вот оно, — думал он, чувствуя, как внутри просыпается знакомое возбуждение. — Масштаб. Настоящий масштаб. Это не праздник и не спектакль. Никакой суеты, никакой мелочной возни. Только сталь, только движение колонн, только готовность к войне».
Он лично подписал указ о всеобщей мобилизации. Теперь в строй ставили всех: восемнадцатилетних мальчишек, у которых ещё не огрубел голос, и шестидесятипятилетних стариков, чьи руки дрожали от усталости. В коридорах министерства шептались, что тюрьмы уже переполнены теми, кто пытался спрятаться. Ухилянтов насильно загоняли в мобилизационные пункты и отправляли на краткосрочную подготовку. А потом — на фронт.
Но все эти «мелочи»: дрожащие руки, неокрепшие голоса, переполненные тюрьмы не тревожили Миколу. Для него они были не людьми, а единицами, которые должны занять свои места в общем движении. Машина уже набрала ход, и ему не было дела до того, как скрипят её несовершенные детали: главное, чтобы они крутились в нужном ритме.
— Вы уверены, что это необходимо? — осторожно спросил советник, глядя на экран, где те же колонны мелькали в виде ускоренной съёмки с дронов.
Микола не ответил. Он смотрел на карту, где красные стрелки тянулись в восточном направлении, и чувствовал, как в груди разгорается старое пламя. «Они узнают… Они вкусят плоды моей мести, — шептал внутренний голос, похожий на его собственный, но более жёсткий. — Те, кто смеялся над нашими планами, кто говорил, что мы не посмеем больше сунуться на восток… Но мы посмели. Пошли дальше, чем кто-либо мог представить. Славянские варвары падут».
А потом всё пошло быстрее, чем он ожидал. Пропаганда работала безупречно: в Брюсселе и Вашингтоне уже не спорили, а кивали, соглашаясь, что угроза исходит именно оттуда, с востока. И когда объединённые силы ударили по России, Микола-Адольф на секунду почувствовал гордость: он снова был тем, кто двигает историю.
Но история двигалась дальше без него. Русские ответили так, что земля содрогнулась. Контратака прокатилась по Европе, сметая иллюзии политиков. И в тот момент, когда Запад уже готов был остановиться, случилось то, что планировали в самых закрытых кабинетах так называемого мирового правительства: по радарам противника пошли сотни ложных целей. Не из шахт, не с подлодок, а с мобильных пусковых, замаскированных под грузовики, разбросанных по нейтральным территориям.
Операторы в штабах кричали, что это массированный пуск. Алгоритмы считали секунды. Политики не успевали поднять трубку. Сигналы шли одновременно из разных точек мира, и отличить провокацию от реального удара было уже невозможно. Никто не успел проверить. Никто не хотел быть тем, кто не ответил.
Ядерные державы ударили всем арсеналом. Города исчезали с лица земли, будто кто-то стирал их ластиком. Москва, Вашингтон, Берлин, Париж, Пекин, Дели — всё превращалось в пепел. На экранах мелькали последние сообщения: «Укрыться», «Не выходить», «Конец связи». А потом экраны погасли.
Наступила тишина. Та самая, которая страшнее любого крика. Ядерная зима практически не оставила шансов для выживания остаткам человеческого вида. Из семи миллиардов населения планеты лишь горстки сумели каким-то образом пережить атомный армагеддон.
Таяние света
Триединый чувствовал, как с каждым взрывом, с каждой смертью, с каждой оборванной молитвой его сила тает, словно лёд в кипящей воде. Он пытался удержать равновесие, но Вселенная становилась чужой. Древние боги наступали, их воля пробивалась сквозь ткань реальности, как корни сквозь камень.
«Я пытался, — думал Триединый, ощущая, как пространство вокруг него искривляется под их натиском. — Я давал им время, давал им знаки, пытался направить их по пути благостного существования. Но они не хотели слышать. Они хотели действовать. И вот результат: мир, который мог бы стать храмом, превратился в могилу».
Он не стал сражаться. Зачем драться за мёртвое? В космосе ещё столько миров, где кто-то шепчет молитвы, где надежда ещё не угасла. Пусть древние забирают этот холодный, пустой мир. Может, они найдут в нём то, чего не нашёл он.
А где-то среди руин, в бункере, заваленном обломками, Микола Смертосыльский сидел на полу, прислонившись к стене. Его пальцы дрожали, а в глазах застыло выражение, которого раньше там не было: не злорадство, не гордость, а пустота. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, но вместо слов из его горла вырвался хриплый стон. С последним вздохом из него вылетела сущность. Она беззвучно рассмеялась, взмыла в небо и растворилась в пространстве.
Ничто не забыто, никто не забыт
Адольф наслаждался жизнью уже вторую тысячу лет. Или, по крайней мере, тем, что он привык называть жизнью: тишиной, отсутствием боли и возможностью ни о чём не думать. Его действительно никто не трогал после того, как он помог своим человеческим «собратьям» исчезнуть в небытии. Вернее, бытии… только несколько иного рода.
Он слышал, что территорию ада расширили многократно и согнали туда все души без разбора. Даже те, кто тысячелетиями блаженствовал в раю, были изгнаны из своих кущ.
Ангелы и архангелы, святые и праведники последовали за своим любимым Триединым, а рай заняли древние боги, которым он, по их словам, и принадлежал изначально.
Адольфу выделили уголок где-то на границе пространства и времени: место без названия, без координат, без смысла. Он не знал, планета это, измерение или просто пауза между вдохами Вселенной. Да и не хотел знать. Главное, что его оставили в покое. И в этой тишине, среди безмолвных теней, в нём даже начала прорастать нелепая надежда: а вдруг про него действительно забудут? Вдруг срок передышки растворится в вечности, как крупица соли в океане?
Но вечность, как оказалось, умеет считать.
Однажды, когда Адольф сидел на том самом пеньке, где впервые увидел богиню, и предавался привычному ничегонеделанию, перед ним возник однорогий черт, которого он уже порядком подзабыл за столько веков. Адольф сначала не поверил глазам: черты лица расплывались, словно он видел сон, который никак не мог стать явью. Но затем память обрушилась на него, как ледяной поток. Гитлер затрясся крупной дрожью, будто ему воткнули 3000 вольт в одно известное место.
— Вижу, ты меня помнишь, — качнул головой чёрт, и на его лице застыла та самая доброжелательная ухмылка, от которой у Адольфа всегда стыла кровь. — Ну и я рад тебя видеть. Всё… Шабаш. Кончился твой отпуск.
Чёрт радушно раскинул лапы, будто собирался заключить его в объятия.
— Ну, иди ко мне, мой сладкий пирожок! Я обниму тебя покрепче!
Адольф хотел закричать, но голос застрял в горле. Он попятился, ощупывая спиной пустоту, и вдруг понял: позади ничего нет. Ни пенька, ни травы, ни неба. Только бездна, жадно поглотившая опору.
И тогда он не просто упал: его стремительно втянуло вниз, в знакомый жар, в запах гари и раскалённого металла. Он приземлился в тягучую, маслянистую субстанцию, которая тут же прилипла к коже, обжигая сильнее, чем раньше.
Рядом стоял чёрт с прежней издевательской ухмылкой.
— Добро пожаловать домой! — крикнул он, стараясь перекричать шипение. — А то без тебя тут скучно было. Даже вилы запылились.
С этими словами он с наслаждением вонзил остриё в бок вечного грешника.
Адольф закричал. На этот раз не фальцетом, не тоненько, а так, будто пытался вытолкнуть из себя саму вечность.
Мир Ада
Когда Рай захлопнул двери
Ад — это не место на карте. Это состояние материи. Говорят, он безграничен, и в нем хватит места для триллионов душ. Но если понадобится, весь этот бесконечный хаос может сжаться до одной микрочастицы. Здесь всегда столько пространства, сколько нужно для страданий души, отягощенной грехом.
Люди по своей природе грешны. И с тех пор как сменилась власть во Вселенной, у них после смерти остался только единственный маршрут — накатанная дорога в преисподнюю.
Так было не всегда. Когда небесами правил Триединый, пытавшийся привить человечеству Свет, Добро и Любовь, на Земле царил хоть какой-то порядок. Иногда ему удавалось указать истинный путь просветлённым. Но чаще люди тыкались впотьмах, не желая задумываться о своих поступках и активно предаваясь страстям. Души напоминали радиоприёмники: каждая работала на своей частоте.
Рай вибрировал высоко. На этих запредельных нотах звенели хрустальные сферы. Светлые души входили с ними в резонанс: их влекло туда, как магнит тянет стальную крошку. Никаких засовов, никакой охраны. Чистое притяжение. Они попадали в беззаботные кущи автоматически, едва сбросив земную оболочку.
Души посложнее, где высокие частоты переплетались с низкими, грязными обертонами, оседали в Чистилище. Там стоял вечный гул, похожий на шум вокзального телеграфа. Очереди для перерождения растягивались на столетия. Неприкаянная душа томилась в накопителе, ожидая право занять новое тело, чтобы снова попытаться очиститься.
А чёрная душа… Чёрная душа была словно создана для преисподней. Она звучала в абсолютной гармонии с Адом. Как только проходило отделение от мёртвого тела, пространство просто поглощало её. Беззвучно. Навсегда.