Сбежавшая жена

Эстер больше Бернарду не пишет.

Эстер медленно сходит с ума.

По дороге, усыпанной тысячей писем,

Добровольно сжигает всю память дотла.

Тлеют угли в руинах разрушенных мифов о великой любви до скончания дней,

То корабль разбился о подлые рифы

И на суше не ждут больше добрых вестей.

Эстер больше не ждёт и не ищет ответы,

Время медленно сводит надежды на ноль,

Разрывая в порыве душевном билеты

На паром под названием «вечная боль».

Бой проигран в начале, поставлена точка,

О которую каждый споткнётся в конце,

Только эхом доносится тихое

«Здравствуй, я продолжу искать тебя в каждом будущем дне».

Эстер больше Бернарду не пишет.

Эстер медленно сходит с ума.

По дороге, усыпанной тысячей писем,

Добровольно сжигает всю память дотла.

L

Глава I

– НЕТ! – доносится вопль где-то из глубины темного коридора. Я, спотыкаясь о подол своего свадебного платья, мчусь в его сторону. Голова гудит, сердце бешено колотится в груди, глаза разбегаются, чувствую запах гари, боль внизу живота давит с невероятной силой, но ноги продолжают стремительно нести меня вперед. Руки от чего-то липкие, пахнут кровью. Я ощущаю, как она стекает по моим бедрам, по коленям. Стоит об этом подумать, как боль в низу живота становится сильнее. Будто меня режут изнутри:

– НЕТ! Помогите! Помогите мне, прошу! Спасите-е-е-е! – очередной поток воплей, после которого раздается какой-то животный нечленораздельный вскрик и звук от пощечины. Женские крики стихают, но то, что я слышу далее, заставляет ускориться. Хватаю себя за низ живота, чтобы хоть как-то утихомирить боль. Темные двери будто становятся от меня дальше с каждым шагом. Резкий толчок, как при землетрясении. Тусклые канделябры, которые висят с обеих сторон на бордовых стенах, раскачиваются. Моя голова начинает резко кружиться, запах гари все сильнее бьет в нос. Бросаю быстрый взгляд в зарешеченное широкое окно. Черт возьми. Судя по высоте, я нахожусь где-то на 3 этаже, будто в каком-то заброшенном замке. За окном пылает лес, падают высокие деревья. От ужаса я широко раскрываю глаза. Нет, нет, нет, нет… Надо двигаться вперед, надо спасти ту, что так отчаянно звала на помощь. Надо… черт подери! Очередной приступ режущей боли. Я сгибаюсь. Алая кровь течет ручьем. Юбка свадебного платья безнадежно испорчена. Под моими ногтями остаются следы засохшей крови. Этот запах смешивается с запахом горящего за окном пожара. Черт, меня сейчас стошнит… Собираю остатки последних сил, привстаю и медленнее шагаю к двери. Оставляю за собой капли крови. Дверь будто остановилась на месте, предоставив мне возможность схватиться за железную ручку. Что я, естественно, и делаю. Замираю. Оказываюсь в большой спальне, украшенной в викторианском стиле. Спиной ко мне стоит мужчина, у него под ногами лежит почти бездыханное женское тело. За ними – большое окно с видом на горящий сад. Удовлетворенно вздохнув, мужчина поднимает с пола синие брюки, застегивает ширинку, пуговицы белоснежной рубашки и поворачивается ко мне лицом…

Я просыпаюсь в холодном поту.

Глаза, как и во сне, разбегаются. Я ощущаю солоноватый привкус во рту, руки липкие, в носу ощущается запах гари и моей собственной крови. Перед глазами вижу Его лицо. Безмятежное, спокойное, с недобрым огоньком в глазах цвета Босфора. Дверь моей маленькой спальни отворяется. Я вздрагиваю:

– Проснулась? – звучит озабоченный женский голос моей мачехи. Я неуверенно киваю. Она проходит в комнату, садится на кровать и протягивает мне стакан с водой. Только сейчас чувствую, как пересохло в горле. Мгновенно осушаю его. По тревожному лицу Томы я понимаю, что она хочет задать мне вопрос. И, прежде чем она его озвучит, признаюсь:

– Да, я видела тот же сон. – в моем голосе звучит раздражение:

– Может… – начинает она:

– Нет, снотворное не помогает, – теперь в моей интонации звучит злость, обида. А по телу бегут мурашки, лоб покрылся холодной испариной. Тома накрывает мои голые плечи одеялом:

– Я хотела предложить, может, тебе нужно с кем-то обсудить его? – осторожно заканчивает она:

– Нет! Я не сумасшедшая, Тома! – вскрикиваю я, поворачиваясь к мачехе с полным боли взглядом. Она медленно выдыхает. Ее выражение лица остается тревожным. Тома осторожно забирает стакан из моих рук:

– Руслан хотел поговорить с тобой, – с этими словами она удаляется.

Я устало откидываюсь на кровать. Не хочу никаких разговоров. Я уже две недели избегаю их. С тех пор, как каким-то образом оказалась в аэропорту Стамбула. С тех пор, как какая-то женщина, сотрудница аэропорта, увидела меня, сидящую у выхода из здания со слезами на глазах, обнимающую колени. Я сидела прямо на асфальте. Лил дождь. Проходящие мимо туристы, сотрудники, такси хотели предложить помощь, но я их игнорировала. Только у этой женщины хватило сил и терпения уговорить меня встать. Она чуть ли не силой завела меня внутрь, при этом задавала какие-то вопросы. Мои волосы растрепались, лицо покраснело, глаза опухли и жутко болели из-за пролитых слез, в горле першило. Стоило мне открыть рот, как начался приступ тошноты. И минут тридцать я вырывала без остановки. Хорошо хоть эта чудесная женщина, чье имя я даже не удосужилась узнать, быстро завела меня в нужную комнату. Мое лицо обрело сероватый оттенок, по щекам снова потекли слезы. Когда я более-менее успокоилась, а это произошло под утро, попросила женщину одолжить мне телефон, чтобы я смогла связаться с родителями. Разговор длился недолго. Я прямо сказала, что сбежала в Стамбул, назвала аэропорт и попросила их приехать. Отвечать на вопросы я не стала, сославшись на исчерпываемый лимит. Поблагодарив женщину, я отдала ей телефон и протянула несколько российских купюр. Когда она снисходительно улыбнулась, я опустила взгляд на деньги. Ох, черт! Я же не разменяла купюры! Только я хотела было об этом спросить, женщина на ломаном русском языке принялась объяснять, где я могу поменять валюту. Я была настолько признательна, что не удержалась и крепко обняла ее за массивные плечи. Это была полноватая смуглая женщина с круглым лицом, короткой стрижкой, узкими карими глазами, в бордовой униформе и белой рубашке.

– Извините, что доставила вам столько хлопот, – искренне произнесла я, стыдливо опустив глаза. Женщина мягко погладила меня по плечу:

– Ну что ты, доченька! Пусть Аллах1 защитит тебя от всего дурного. От души тебе желаю, – выговорила она. Ее голос звучал громко:

– Я могу узнать ваше имя? – прозвучал мой вопрос. Продолжая улыбаться, женщина отрицательно замотала головой:

– Три года назад я потеряла дочь. Она была примерно твоего возраста. И… и… помогая тебе, я представляла, что помогаю родной дочери. Не стоит благодарностей. Я буду делать дуа, чтобы у тебя все было хорошо, – мои глаза наполнились слезами. Отчасти из-за того, что я пережила за последние пару дней, отчасти из-за жалости к этой женщине. Было очевидно, что у нее никого не осталось. Видимо, эта дочь была единственным близким ей человеком:

– Спасибо вам огромное, – это все, что я смогла из себя выдавить. Лицо женщины изменилось. Цокнув языком, она начала что-то судорожно бормотать на турецком, затем поинтересовалась:

– Как твое здоровье? Ничего не болит? – прикладывает руку к животу:

– Вот тут не больно? – я отрицательно мотаю головой:

– Кушать хочешь?

– Нет-нет, не смею дальше задерживать вас. Вы и так возились со мной всю ночь, – женщина раздраженно отмахнулась:

– Глупости! Давай я тебя накормлю, – я заупрямилась:

– Не стоит, уверяю вас. Скоро за мной должны приехать, я справлюсь, – она еще пару минут недоверчиво на меня взирала, затем махнула рукой со словами:

– Как хочешь. Пусть Аллах1 бережет тебя, – вытерла большим смуглым пальцем мои щеки, обняла еще раз и направилась грузной походкой к выходу из аэропорта. Одна ее рука сжимала на плече черную сумку. Прежде чем женщина повернулась в мою сторону, я скрылась за поворотом.

Пожалуй, это был самый яркий эпизод с начала моего пребывания в новом городе. Он запомнился мне больше всего потому, что с этого момента я решила здесь остаться. Ведь я сюда приехала, толком ни о чем не подумав. Выбрала рандомный рейс с единственной целью – сбежать от него.

Последующие события смешались в какую-то кучу. Разменяв деньги, я пару часов провела в здании огромного аэропорта. Пару раз меня стошнило. Я пыталась поспать на жестких сиденьях, но ничего не вышло. Я осторожно оглядывалась по сторонам, с опаской взирала на окружающих, боясь узнать в ком-то из них знакомые черты. А когда к вечеру приземлился самолет, на котором летели родители, у меня будто камень свалился с плеч. Но мой приезд их определенно не порадовал. Я заметила это сразу, когда узнала среди прибывших пассажиров отца с холодным, рассерженным взглядом и маму, чье бледное лицо выдавало ее страх. Увидев меня, она крепко обняла меня за плечи, а папа, ничего не сказав, направился к выходу из аэропорта. Мама объяснила, что мой неожиданный звонок чертовски сильно их напугал. А перед этим они узнали о поджоге квартиры.

Всю дорогу мы молчали. Я понятия не имела, как объяснить родителям причину своего побега, о чем им можно говорить, о чем нет. Мурашки бежали по телу, в машине меня укачивало. Когда мы приблизились к Босфору, я попросила таксиста срочно остановиться. Еле добежала до ближайшего общественного туалета, снова стошнило. Глаза цвета Босфора… Очередной позыв.

Всю оставшуюся дорогу либо мама, либо папа предлагали остановиться у аптеки или спрашивали таксиста, где находится ближайшая больница. Не выдержав, я выдавила:

– Давайте сначала доедем? В больнице мне ничем не помогут. Лекарствами себя пичкать я не хочу. Сперва нам нужно просто поговорить, – раздраженно вздохнув, родители согласились.

Мы остановились в домике на возвышенности, окруженном невысокими деревьями, из гостиной которого открывался чудесный вид на Босфор. Папа купил его, когда я училась в старших классах. И с тех пор мы с мамой приезжали сюда на неделю или на две каждое лето. Такое чувство, будто это было сто лет назад.

Папа вышел на рынок за продуктами, оставив нас с мамой наедине. Я рассказала ей о том, что из-за него я потеряла работу, оказалась запертой в четырех стенах, потеряла ребенка, а когда собиралась ему об этом сообщить, узнала о его любовнице и внебрачном сыне. Я не стала упоминать, что перед этим мне уже «посчастливилось» столкнуться с Афиной в нашей с ним квартире. И о своих деньгах, которые он бессовестно отдал своей матери, тоже упоминать не стала:

– То есть ты устроила поджог квартиры и сбежала в Стамбул потому, что Саид запретил тебе работать? И потому что у него есть сын от другой женщины? – мама смотрела на меня с недоверием:

– Камо, ты что-то недоговариваешь? – я нахмурилась, стараясь не разрыдаться. Ком застрял в горле, а сердце больно заколотилось. Я сжала мамины руки в своих ладонях, подсела к ней ближе:

– Да, мам, – честно призналась я: – Есть еще кое-что, о чем я не могу тебе рассказать. Потому что это касается не только моего супруга. Это касается его отца в том числе, – большие зеленые глаза мамы расширились. Она ответила не сразу, пару раз сделав глубокий вдох и выдох:

– Ясно. Это что-то опасное? – по прослеживаемому страху в ее взгляде, по тому, как побелело ее лицо, я поняла, о чем она подумала:

– Они никого не убивают. То есть, это не совсем то, о чем ты подумала. Они… – я облизала губы, пытаясь подобрать правильные слова:

– Саид… он… – впервые за несколько дней мне удалось озвучить его имя. Я даже мысленно не осмеливалась его произнести:

– Он очень опасный человек, мам. И мне будет спокойнее без него, – мама долго не отрывала от меня взгляд. В этот момент раздался хлопок открывающейся входной двери. Папа вернулся. Мы с мамой синхронно бросили взгляд в сторону коридора:

– Камо, я уверена, ты не стала бы просто так или по чистой случайности поджигать квартиру. И уж тем более сбегать от мужа, не поставив никого в известность, – начала было мама:

– Камилла! – позвал меня папа:

– Иди к себе и попробуй поспать как следует. Я поговорю с Русланом, объясню, что к чему, – я больше не могла сдерживать накопившиеся слезы. Крепко обняв маму, я всхлипнула:

– Спасибо, мамочка, – она погладила меня по спине. Судя по тому, как подрагивали ее плечи, я поняла, насколько сильно встревожил маму мой рассказ. Но, если бы я рассказала ей все, что узнала в этой проклятой библиотеке, ее бы наверняка удар схватил.

Когда я удалилась в свою комнату и легла спать, начались худшие кошмары в моей жизни. Женские вопли, столь похожие на мои собственные, режущая боль внизу живота и море крови, запах гари за окном и удаляющаяся дверь, взгляд безмятежных синих глаз цвета Босфора. Один и тот же сон на протяжении последних двух недель, после которого я просыпаюсь в холодном поту, с невыносимой головной болью, запахом гари и запекшейся крови в носу, резкими судорогами. Глаза разбегаются в разные стороны, порой я кричу во сне, зову на помощь, и, как только меня будит мама, меня вырывает.

Когда это произошло первый раз, мама настояла на том, чтобы вызвали скорую. Меня заставили выпить обезболивающее, сделали укол, после которого меня вырубило на добрые 12 часов. Но сон повторился.

Конечно, после того, как это случилось еще два раза, я пробовала не спать вообще. Спустя три дня мой организм начал подводить. Мало того, что я есть не могла, так и отсутствие сна меня добило с концами. Я потеряла сознание. Когда очнулась, мама заставила меня выпить какие-то таблетки, мне снова сделали укол, и я проспала целые сутки. Сон повторился, но судороги прекратились. Зато после пробуждения я начала реветь. И плакала несколько часов.

Позавчера приехала Тома. Мама не могла наблюдать за моим состоянием, с папой мы толком даже не общались. Как я поняла, он вел переговоры то с муллой Усманом, то с Асламбеком, то с Али, моим свекром. И везде одна и та же тема – мой побег и поджог квартиры. Папа всем говорил, что мы с Саидом сильно поругались, у меня начались проблемы со здоровьем, и для лечения мы вместе уехали в Стамбул. Квартиру я подожгла после того, как узнала о сыне Саида, решила таким образом отомстить ему. Папа также говорил, что я не желаю разговаривать с мужем или с кем-то из его родных. По папиным словам, ссора очень серьезная, вдаваться в подробности он не собирается, никого кроме нас с Саидом это не касается. Когда Малика – моя свекровь – связалась с мамой, та закатила нешуточный скандал. Мать Саида клялась жизнью, что ее сын ничего плохого не сделал, ни разу не поднял на меня руку, никогда не повышал на меня голос. А говорить о внебрачном сыне они не хотели, боялись тем самым испортить репутацию. Малика пыталась поговорить со мной, но мама напрочь отказалась, сославшись на мое пошатнувшееся здоровье. Моя свекровь в трубку плакала, когда узнала о выкидыше. После этого разговора она звонила каждый день, хотела отправить фрукты, какие-нибудь гостинцы, но мама отказалась давать ей адрес. Она объяснила это тем, что не хочет лишний раз напрягать ее, убедила мою свекровь, что все необходимое у нас есть. Нет смысла что-то мне отправлять, я ведь и так ничего не ем. Пока мама с папой вели переговоры, за мной ухаживала Тома. Делала мне массажи, готовила для меня расслабляющие ванны с пеной, давала снотворное или успокоительные. Я еле ходила, голова толком не соображала. Я злилась на себя из-за того, что продолжаю видеть этот дурацкий сон, периодически повышала голос на Тому, а потом начинала плакать из-за чувства вины. Не она виновата в том, что я вышла замуж за конченого психопата. Из своей комнаты я практически не выходила. Только в ванную, которая находилась прямо за соседней дверью. Мама каждый день проводила со мной несколько часов. Мы разговаривали по фейс-тайму с Аминой и детьми, с Зауром. Я очень хотела поговорить с Асламбеком, но по маминым уклончивым ответам я поняла, что он не воспринимает всерьез то, что со мной произошло. И даже злиться на меня за побег. Представляю, какие слухи пошли в нашем селе. Но, честно говоря, меня это мало волновало. Самое главное – мама с папой были рядом со мной, даже Тома поддерживала меня и заботилась обо мне, хоть она и не должна была. Именно их любовь держала меня на плаву, не позволяла окончательно сойти с ума из-за постоянно повторяющегося сна и воспоминаний, которые периодически сжимали меня в тисках.

И вот, две недели спустя, меня зовет папа. Еле поднимаюсь с кровати, натягиваю висевший на спинке стула голубой халат, бросаю мимолетный взгляд на свое отражение в зеркале. Я была похожа на Беллу Каллен в первой части «Рассвета». Только без живота. Такое же исхудавшее сероватое лицо с огромными мешками под глазами, заострившиеся скулы, сжатые зубы, торчащие ключицы. Не верится, что всего за две недели я превратилась в ходячий труп. Наверняка это из-за полного отсутствия аппетита, тошноты и ежедневных позывов рвоты.

В гостиной, обставленной мебелью светло-коричневого цвета, плазменным телевизором на стене, между двумя большими окнами, тонким серым ковром с желтыми цветочками, длинным мягким диваном с одним креслом светло-коричневого цвета, меня ждал пренеприятный сюрприз. Мама стояла в углу, скрестив руки на груди, папа сидел на диване с опущенной головой, прижав локти к коленям. Тома придерживала меня сзади. И, если бы не она, я бы рухнула в обморок при виде нежданного гостя. Он сидел рядом с отцом. Когда я зашла, резко встал. Его глаза цвета Босфора, которые покорили меня когда-то очень давно, обескураженно разглядывали мое лицо. Саид смотрел на меня со смесью шока, испуга, страха. Его бледное, осунувшееся лицо покрылось красными пятнами. А белая рубашка, поверх которой красовалась синяя куртка, и синие джинсы напомнили мне о…:

– Камо… – ласковый голос Томы вывел меня из транса:

– Полагаю, вы хотите переговорить наедине? – вставил папа, поднимаясь с дивана. Я только сейчас обратила внимание, что помимо Саида приехал Ислам, мулла Усман и Малика. Мулла стоял у противоположного от мамы угла, Ислам сидел рядом с Саидом, а Малика стояла в двух шагах от мамы:

– Добрый день, – смущенно выдавила я. Черт, у меня же волосы не прикрыты платком! Почему-то эта мысль заставила меня усмехнуться. Думаю, тут никто не обратил внимание на отсутствие платка на моей голове. Саид хотел было что-то сказать мне, но я прервала его, обратившись ко всем присутствующим. При этом высвободилась из-под рук Томы. Почему-то при виде Саида, его матери, Ислама, уж тем более муллы, их встревоженных, удивленных лиц, я ощутила прилив уверенности:

– Мы поговорим на веранде, – сообщила я:

– Т…ты уверена? – уточнила мама. Я слабо кивнула:

– Все нормально, – видимо, мой решительный взгляд ее убедил. Осторожными шагами я направилась к заднему двору. По неспешным шагам сзади я поняла, что Саид шествует за мной. Сердце в груди больно заклокотало. Черт подери… Этот человек изнасиловал нескольких женщин. Этот человек периодически сажает на электрический стул своих же сотрудников. Этот человек оставил меня без работы. Из-за этого человека я потеряла ребенка, зачатого от него же… Черт возьми.

На веранде было прохладно. Дул легкий ветер. От него трепыхались цветы в горшочках, которые мама с Томой развешивали последние пару дней. На деревянном столе, покрытом белой скатертью, стояла прозрачная ваза с ромашками. Окна с внутренней стороны были занавешены однотонными лиловыми занавесками.

Остановившись у деревянных перил, я повернулась к Саиду со скрещенными на груди руками. Тонкий халат не защищал от ветра, как мне хотелось бы. Кожа мгновенно стала гусиной. Саид остановился на расстоянии вытянутой руки. Его челюсть была сжата, взгляд был суров:

– Ты подслушала разговор в библиотеке, – непринужденно заговорил он. Я поспешно кивнула:

– И подожгла квартиру, – печальная усмешка расползлась по его бледному лицу. Снова киваю, разглядываю ухоженную светлую веранду напротив нашего дома, за спиной Саида:

– Зачем ты это сделала? Мы могли все спокойно обсудить в тот же день, – в его голосе не было упрека. Только досада и грусть. Я вспылила:

– Что тут можно обсуждать, Саид? Изнасилованных тобою девушек? Провинившихся сотрудников, которых ты сажаешь на электрический стул? – его глаза расширились от ужаса. Сократив расстояние, между нами, Саид схватил меня за кисть руки:

– Закрой свой рот, – грубо прошипел он, тяжело дыша. Я чуть не упала от неожиданности и подступившего страха, но успела схватиться одной рукой за перила. Прочувствовав мой страх, Саид изменившимся голосом спросил:

– Ты говорила об этом кому-нибудь? – я посмотрела на него с ужасом, твердо изрекла:

– Я не собираюсь всем разбалтывать твои мерзкие секреты, – Саид ухмыльнулся. На его лице читалось облегчение:

– Мы сегодня же возвращаемся в Москву. Билеты на вечерний рейс я уже купил. Сделаем тебе шенгенскую визу и поедем в Европу. Я договорился с одним знакомым, в течение месяца-двух она будет готова. А пока будешь приводить себя в порядок, – у меня чуть язык не отнялся от этого непринужденного тона:

– Я никуда с тобой не вернусь, – выпалила я. Саид усмехнулся:

– Хорошо, Камилл. Прости, что не рассказал тебе об Алихане и о том, что… произошло в прошлом. Но это было необходимо. Я не мог поступить по-другому, – бормотал он. Хватка не ослабла, Саид продолжал крепко держать мою кисть. Я оставалась непреклонной. Глядя ему в глаза, вымолвила:

– Это ничего не меняет, Саид. Я остаюсь в Стамбуле, – его челюсть сжалась, глаза потемнели. Почему-то я была уверена, что он сейчас же меня ударит, но вместо этого Саид притянул меня ближе и сжал вторую кисть:

– Мне больно, – глотая подступивший к горлу ком, выдавила я. В глазах начали копиться слезы:

– Не только ты потеряла ребенка, Камилла. Мне тоже было больно, когда я узнал об этом не от своей жены, а от матери, – я всхлипнула, избегая прямого с Саидом контакта. Мне казалось, он с концами меня сломает, если я сейчас посмотрю ему в глаза. Не успел он что-то сказать, как за моей спиной раздался грубый мужской голос:

– Эй, отпусти ее! – Саид, нахмурившись, взглянул на того, кто посмел его прервать: – Что ты сказал? – я не рискнула обернуться. Пропустив несколько ударов, мое сердце будто остановилось. Саид стоял настолько близко, что я чувствовала, как он напрягся:

– Что слышал! Немедленно ее отпусти, – грозно отозвался мужчина за моей спиной. Саид истерично хохотнул:

– Это моя жена, если что. И ты думаешь, что имеешь право указывать мне, как с ней обращаться?! – его ярость была доведена до предела. Черт возьми, добром это не кончится:

– Ты случайно не чеченец? – неожиданно поинтересовался мужчина. В его голосе прозвучало любопытство. Саид нахмурился, явно удивленный таким вопросом:

– Какая тебе разница?! – рявкнул он:

– Если ты чеченец, так знай – мы никогда не обращаемся с женщинами так, как ты сейчас обращаешься со своей женой, – вымолвил мужчина:

– Как ты смеешь… – начал было Саид, до хруста сжав мои кисти. От боли я вскрикнула:

– Папа! Ислам! Сюда! – голос напомнил мне женские вопли с моего сна. К горлу подступила тошнота. Саид посмотрел на меня с полным негодования взглядом, на веранду выбежали все, кого я видела перед этим в гостиной. Стоило услышать, как хлопается дверь, Саид сделал два шага назад, отпустил мои кисти. Набрав побольше воздуха в легкие, не обращая внимание на текущие по лицу слезы, вызванные болью в кистях, воспоминанием о сне, обо всем произошедшем и этим разговором, я твердо выкрикиваю:

– Я развожусь с тобой, Саид!

Я развожусь с тобой, Саид!

Я развожусь с тобой, Саид!

Глава II

У Саида даже рот приоткрылся от удивления, на веранде образовалась мертвая тишина. Я слышала, звуки проезжающих машин с соседней улицы, глубокое дыхание свое и Саида. Краем глаза заметила застывшие лица родных, широко распахнутые глаза мамы и Томы. Кто-то из соседей выглянул из окна. Я потупила взгляд. Видимо, мой крик привлек внимание слишком многих людей:

– Саид? – раздался голос Усмана. Будто только придя в себя от шока, Саид обернулся:

– Не могли бы вы нас оставить? – его голос дрожал, лицо стало белее свежевыстиранной простыни. Усман с недоумением нахмурился:

– Камилла только что объявила развод. Оставаться наедине с ней сейчас – плохая идея для вас обоих, – Саид приглушенно хохотнул, будто не веря своим ушам, помотал головой:

– Нет, нет, нет, нет, нет. Это какое-то недоразумение. Она… – указал на меня пальцем: – Она это не всерьез, у нее вырвалось. Я слишком сильно держал ее за кисть, не рассчитав свои силы: