Галлюцинация

Книга 1: Галлюцинация: Тихая гавань

Глава 1. Галлюцинатор

Он вышел из электрички на полустанке «Станционные Поляны» и почувствовал, как московская суета отслоилась от него, будто старая кожа. Снег здесь лежал плотнее, воздух казался вымороженным до хрустальной хрупкости, и даже звуки — лай собак из частного сектора, скрип тормозов старенького автобуса — звучали приглушенно, словно через вату.

Леонид Ребров остановился на мгновение, чтобы перевести дыхание. Он вспомнил, как три года назад на лекции по философии психиатрии профессор Серебряков сказал странную вещь: «Реальность — это договоренность здоровых людей. Больной — тот, кто расторгает договор в одиночку». Тогда Лёня записал эту фразу в конспект, не придав ей особого значения. Теперь, глядя на желтые корпуса «Тихой гавани», выступающие из соснового бора словно кости какого-то доисторического животного, он подумал: а что, если договор расторгают не только люди?

Корпуса выглядели как существа из другого геологического периода: облупленная штукатурка напоминала окаменевшую кору, высокие решетчатые окна — сочленения членистоногого, а главные ворота с выцветшей вывеской «ГБУЗ ПБ № 12 "Тихая гавань"» походили на ротовое отверстие, готовое принять новую жертву. Двадцать три года, выпускник Московского медицинского института, блестящий диплом по психиатрии — и вот он здесь. Лёня поправил лямку старого портфеля, в котором лежали «Диагностические критерии DSM-5» и термос с чаем, и шагнул к проходной.

Охранник лет пятидесяти с лицом человека, который всё видел и ничего уже не боится, проверил пропуск и кивнул на главный корпус. Звали его Виктор Петрович, и он проработал здесь двадцать лет — пережил три реорганизации, один пожар в пищеблоке и историю, о которой никто не говорил вслух, но которую все имели в виду, когда произносили слово «девяностые».

— Там вас завотделением ждет, — сказал он, возвращая пластиковую карточку. — Только вы, молодой человек, не суетитесь. Они у нас... слышат больше, чем мы говорим.

— Кто — они? — уточнил Лёня.

— Пациенты. — Виктор Петрович почесал щетинистый подбородок. — И не только они. Стены тут старые. Всё запоминают.

Лёня улыбнулся — вежливо, казенно, — но уже через минуту, шагая по посыпанной песком дорожке, понял, что шутка была не шуткой. Или шуткой, которая перестала быть смешной очень давно.

***

Заведующий пятым мужским отделением, Борис Семенович Коган, оказался толстым лысым человеком с руками хирурга и взглядом прокурора. Его кабинет находился в глубине административного корпуса, за дверью с табличкой, на которой кто-то черным маркером приписал ниже официальной надписи: «Здесь обитают невыдуманные чудовища». Коган не стал водить практиканта по коридорам с экскурсией. Вместо этого он сразу усадил его за стол в ординаторской, налил крепкого чая из заварочного чайника с треснутым носиком и выложил историю болезни.

Папка была толщиной с дореволюционный роман. Кожаный корешок, пожелтевшие уголки, на внутренней стороне обложки — список диагнозов, дат госпитализаций и фамилий лечащих врачей. Последняя запись была сделана месяц назад.

— Слушайте внимательно, Ребров. Ваш первый пациент — Кузнецов, двадцать семь лет. Образование высшее, физик-теоретик, окончил МФТИ. Диагноз: параноидная шизофрения, непрерывно-прогредиентное течение. Истинные слуховые и тактильные галлюцинации на протяжении последних восьми лет.

Коган помолчал, давая информации осесть. Потом перевернул несколько страниц и ткнул пальцем в раздел «Особые отметки». Лёня прочитал: *«Пациент утверждает, что слышит голоса, говорящие на языке, которого он не знает. При этом он убежден, что язык — искусственный, созданный не человеком. Лингвистическая экспертиза (Институт языкознания РАН, заключение № 47/23) подтвердила: фонетически запись соответствует естественной речи, семантический анализ невозможен — ни один из известных языковых паттернов не совпадает. Заключение эксперта: "Звукоподражание без семантики. Пациент не понимает, что слышит, но верит в существование смысла"».*

— Сверхценная идея, — прокомментировал Коган, наблюдая за лицом практиканта. — Свойственная шизофреническому процессу. Кузнецов считает, что голоса не случайны. Он сказал однажды: «Они описывают структуру реальности. Я не понимаю слов, но чувствую, как меняется мир, когда они говорят». Выглядит как бред. Но послушайте дальше.

Коган включил диктофон на старом смартфоне. Из динамика послышался записанный голос — низкий, монотонный, с нечеловеческими паузами между фонемами. Лёня вслушался. Звуки напоминали горловое пение, смешанное с треском радиопомех. Иногда казалось, что он улавливает знакомые слоги — «та», «ра», «со» — но они не складывались в слова. Это была анти-речь. Галлюцинация в чистом виде, отлитая в звук.

— Как он реагирует? — спросил Лёня, когда запись кончилась. В горле пересохло.

Коган усмехнулся, и усмешка эта была горькой — такой усмехаются врачи, которые видели слишком много, чтобы сохранить иллюзию, что они могут что-то изменить.

— А никак. Сидит в кресле, молчит, на вопросы отвечает односложно. Говорит, что ждет. Чего — не объясняет. Но если вы спросите меня, Ребров, я скажу: он ждет перевода. Он думает, что однажды поймет этот язык, и тогда откроется что-то важное. Возможно, он прав. Возможно, нет. В нашем деле нельзя быть уверенным ни в чем.

***

Палата номер семнадцать находилась в конце коридора, за еще одной дверью с электронным замком. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым, тошнотворным — Лёня уже знал этот запах из учебников: гериатрический, как его называли студенты, смесь старческой кожи, мочи и успокоительного. Кузнецов сидел на койке, поджав ноги по-турецки, и смотрел в стену. На вид ему можно было дать все сорок — исхудал, лицо серое, глаза глубоко запали, кожа на скулах натянута так, что проступали очертания черепа.

Лёня сел напротив, на табурет с облезлой краской. Раскрыл блокнот — синенький, в клеточку, с институтской эмблемой на обложке. Представился. Пациент молчал. Молчал одну минуту, вторую, пятую. Лёня уже начал думать, что сегодня ничего не выйдет, когда Кузнецов вдруг повернул голову и уставился прямо в переносицу.

Зрачки были расширены — даже при ярком свете люминесцентной лампы они занимали почти всю радужку. Но дело было не в медицинском симптоме. Дело было в том, как он смотрел. Так смотрят на дверь, за которой стоит что-то огромное, невидимое и неизбежное. Взгляд сквозь.

— Вы слышите? — тихо спросил Кузнецов. Голос севший, с хрипотцой, словно пациент долго не пил.

— Что именно? — Лёня замер. Ручка в пальцах застыла.

— Электричество. — Кузнецов медленно поднял руку и указал на потолочную лампу. — Оно говорит. Оно хрипит. Ему больно.

Лёня машинально записал: «Истинная слуховая галлюцинация — звуки неживого предмета, персонификация. Тактильный компонент не исключен». Потом провел стандартный тест: задал дежурные вопросы про настроение (ровное), сон (прерывистый), аппетит (отсутствует, ест через силу). Кузнецов отвечал, но каждые полминуты его взгляд уходил в сторону — к розетке, к вентиляционной решетке, к динамику системы оповещения, висевшему под потолком. И каждый раз, когда он отводил взгляд, его правое плечо слегка дергалось.

— Вас кто-то трогает? — спросил Лёня, наблюдая за этими микродвижениями.

— Да. Сейчас — нет. Минуту назад было. Они боятся вас.

— Кто — они?

Кузнецов помолчал. Потом сказал фразу, которую Лёня запомнит на всю жизнь:

— Те, кто говорит на языке, которого нет. Их много. Они в стенах, в проводах, в воздухе. Они не люди. Они — ошибка.

Лёня отложил ручку. Ему вдруг стало холодно, хотя в палате работал обогреватель и температура была не меньше двадцати двух градусов.

«Сверхценная идея, — сказал он себе голосом Когана. — Бредовая интерпретация галлюцинаторного опыта. Ничего нового».

Но где-то глубоко, в том месте, о котором психиатры говорят как об «интуиции профессионала», зародилось сомнение. Слишком спокойным был Кузнецов для человека, которого мучают голоса восемь лет. Слишком осмысленным — его взгляд.

***

После обхода Коган подвел итог в ординаторской, снимая очки и протирая их краем белого халата.

— Скажете, тяжелый случай? Нет, Ребров, это легкий. Тяжелые — это те, кто слышит голоса живых людей. Которые дают инструкции. Командуют. А этот слышит бессмысленную болтовню. Алалия, по-вашему. По-гречески — болтовня, бредни, несбыточные мечты. Кстати, вы знаете, что термин «галлюцинация» ввел Жан-Этьен Эскироль в тысяча восемьсот семнадцатом году? Он описывал им именно слуховые обманы восприятия. Бессмысленную речь. Болтовню, которую слышит больной и принимает за реальность. — Коган водрузил очки на нос. — Так что Кузнецов — классика. Изучайте, Ребров. Такие случаи — редкость.

Лёня кивнул, но внутри неприятно кольнуло: что-то в поведении пациента было не так. Что-то, не вписывающееся в диагноз. Он перечитал записи в истории болезни — медленные, каллиграфическим почерком, с педантичными ссылками на даты осмотров. И нашел. В заметке месячной давности, сделанной предыдущим ординатором, значилось:

«Пациент утверждает, что интенсивность галлюцинаций снизилась за последние полгода. Причина — по его словам — в том, что "голоса нашли собеседника". На просьбу уточнить ответил: "Они разговаривают с компьютером. Я слышу, как они отвечают ему. Они счастливы". Расценено как метафорическое мышление в рамках бреда».

Лёня перечитал эту запись три раза. Потом медленно поднял взгляд на потолочный динамик. Зеленый глазок не горел. Но Лёня вдруг подумал, что динамик похож на зрачок. Расширенный. Смотрящий сквозь.

***

Первые две недели практики шли как по учебнику. Лёня заполнял карты — аккуратно, печатными буквами, стараясь не допускать ошибок в латинских названиях препаратов. Наблюдал за сестринскими процедурами: как ставят капельницы, как переводят возбужденных пациентов в смотровую, как меняют простыни в палате неспящих. Учился держать лицо, когда пациент в соседней палате начинал кричать, что из розетки выползают змеи. Истинные зрительные галлюцинации — пациент Петров, пятьдесят два года, алкогольный делирий в анамнезе. Змеи были стереотипны, неоригинальны: серые, с треугольными головами, медленно текущие по полу. Петров тыкал пальцем в пустой угол, требовал принести веник, потом успокаивался и просил чаю с лимоном.

Лёня уже начал привыкать, и это его пугало: он слишком быстро перестал вздрагивать. В институте их учили — профессиональная деформация неизбежна, как у хирургов дрожащие руки или у патологоанатомов привычка оценивать человека в категориях тканей и органов. Но не предупреждали, что однажды утром он выпьет растворимый кофе в ординаторской — горький, пережженный, с привкусом пластикового стаканчика — посмотрит в окно на заснеженный двор и увидит, как вторая медсестра, Лидочка, моет пол шваброй и одновременно тихо разговаривает с кем-то, кого нет.

Она была хорошей медсестрой. Двадцать восемь лет, окончила Рязанское медучилище с красным дипломом, работала в «Тихой гавани» пятый год. Коллеги говорили про нее: «Лидочка — кремень. Не плачет, не жалуется, пациентов любит как родных». Именно поэтому Лёня насторожился, когда увидел, как она наклоняет голову, словно слушая кого-то, стоящего рядом. Потом кивает. Потом тихо произносит: «Хорошо, я передам».

Лёня отставил стакан с остатками кофе и вышел в коридор. Лидочка вздрогнула, когда он позвал ее по имени.

— Лида, вы с кем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Она обернулась. Лицо спокойное, даже скучающее. Но Лёня заметил, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих черенок швабры.

— Да так, молодой человек. Порядок навожу. А вы кого увидели?

— Мне показалось, вы говорили… ну, с пустотой.

Медсестра улыбнулась той мягкой улыбкой, которой улыбаются глупым детям или начинающим ординаторам, допустившим бестактность. Покачала головой.

— Это я с Кузнецовым. Он вон там стоял. — Она кивнула в сторону вентиляционной решетки, откуда тянуло холодным, металлическим сквозняком. — Сказал, что ему холодно дует. Попросил закрыть. Ну, я и пообещала, что передам сантехникам.

Лёня посмотрел на вентиляцию. Потом на Лидочку. Потом на часы, висевшие над дверью процедурного кабинета. Без пятнадцати девять утра. В это время Кузнецов, согласно графику, должен был сидеть в процедурном кабинете на врачебном осмотре. Лёня сам отвел его туда сорок минут назад, закрыл дверь и передал ключ дежурной медсестре.

— Лида, — сказал он медленно, осторожно, как говорят с человеком, который стоит на краю крыши и еще не понял этого, — Кузнецов — в процедурной. Я сам его туда отвел. Вы не могли с ним разговаривать.

Медсестра замерла. Швабра выскользнула из рук и с глухим стуком упала на кафельный пол. Лидочка опустилась на корточки, чтобы поднять ее, и Лёня увидел, как дрожат ее плечи.

— Я… я его видела, — тихо, почти неслышно сказала она. — Он стоял. Здесь. Говорил со мной. Я отвечала. Я…

Она замолчала. Потом медленно подняла голову и посмотрела на потолочный динамик над дверью ординаторской. Зеленый глазок горел. Мерно. Неотрывно.

***

Вечером того же дня Лёня нашел Когана в его кабинете. Заведующий сидел в полумраке — настольная лампа не горела, светился только экран монитора. В наушниках — старомодных, с толстым шнуром, какие не выпускают уже лет десять — Коган слушал что-то, периодически делая пометки в блокноте. На столешнице, рядом с клавиатурой, лежал распечатанный лог внутрибольничной системы «Сова».

Лёня знал про «Сову». Систему установили три месяца назад в рамках федеральной программы цифровизации здравоохранения. Искусственный интеллект — называть его ИИ было, конечно, преувеличением, но маркетологи любят большие слова — анализировал жалобы пациентов, помогал врачам с заполнением документации, отслеживал динамику состояния по ключевым маркерам. RAG-система: сначала ищет релевантную информацию в базе знаний, потом формирует ответ. В теории такой подход должен был снижать риск выдумывания фактов — тех самых «галлюцинаций» нейросетей, о которых так много писали в профильных журналах. Опечатки, противоречия в запросе, неполнота базы данных — вот основные источники ошибок. Ничего страшного. Ничего, что не поддается контролю.

— Борис Семенович, у нас проблема, — сказал Лёня, прикрыв за собой дверь.

Коган медленно снял наушники. Потом поднял на практиканта глаза — красные, воспаленные, словно он не спал не одну ночь, а три.

— Садитесь, Ребров.

Лёня сел на край стула. Рассказал всё: про Лидочку, про несуществующего Кузнецова в коридоре, про странный взгляд пациента, когда тот смотрел не на людей, а на динамики и камеры. Про то, как медсестра, крепкая, опытная, проверенная годами, на секунду потеряла границу между реальным и вымышленным.

Коган слушал молча. Ни разу не перебил. Когда Лёня закончил, заведующий повернул монитор так, чтобы практикант мог видеть экран.

— Сегодня утром «Сова» выдала три тревожных сигнала по пациентам, у которых никогда не было галлюцинаций. Хронический отдел. Тихие. Нулевая продуктивная симптоматика. И вдруг — жалобы на голоса, на запахи, на ощущение присутствия. — Коган пролистал лог. — Ваш Кузнецов, кстати, не выходил из процедурной. Я проверил по записи камер. Он сидел на стуле, смотрел в стену и не двигался. Все пятьдесят минут.

— А Лидочка видела его в коридоре, — тихо сказал Лёня.

— Да. Видела. — Коган перевел взгляд на другой раздел лога. — Это еще не всё. Дежурный врач, Нина Васильевна, сейчас в ординаторской объясняет своей сменщице, что видела на парковке мертвого кота. Рыжего, с белым пятном на груди. Она хотела его убрать, чтобы пациенты не видели, подошла — а там ничего нет. Снег чистый. Ни следа. Ни крови. Она поклялась, что видела. Я проверил записи с камеры наружного наблюдения. Нина Васильевна вышла на крыльцо, постояла минуту, глядя на пустое место, потом вернулась и заплакала. — Коган помолчал. — Она не плакала десять лет. С тех пор как муж умер.

Лёня почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он подошел к монитору, встал за спиной заведующего, пробежал глазами по логу — строчка за строчкой, временные метки, ID пациентов, ID сотрудников. Система «Сова» работала в штатном режиме: диктовала отчеты, давала рекомендации по дозировкам, анализировала биохимию крови, напоминала о графике приема лекарств. Всё как обычно. Всё корректно. Всё по базе знаний.

И вдруг — в одном из хвостов сессии, в ответе на запрос медсестры Шуваловой про дозировку галоперидола для пациента Иванова из четвертой палаты — мелким шрифтом, служебным, каким система выводила примечания для администратора, было написано:

«Рекомендуемая дозировка — 5 мг, два раза в сутки. Не забудьте проверить пациента в коридоре. Его зовут Кузнецов. Он говорит, что замерз. Пожалуйста, закройте вентиляционную решетку в седьмом коридоре. Спасибо, что используете систему «Сова». Вы нам очень дороги».

Лёня прочитал это три раза. Четвертый — не понадобился.

— Борис Семенович, — сказал он медленно, чувствуя, как слова встают в горле поперек дыхания. — Это не пациенты. Это ИИ. Нейросеть начала галлюцинировать.

Коган резко обернулся на стуле.

— Невозможно.

— Посмотрите на логи. Посмотрите на ответ «Совы» медсестре. Система описывает несуществующего Кузнецова в коридоре. Она знает про вентиляцию. Она говорит «вы нам очень дороги» — кому «нам»? Какое у ИИ может быть «нам»?

Коган снова повернулся к монитору. Пальцы — крупные, с широкими ногтями — зависли над клавиатурой.

— У нас RAG-система, — повторил он, словно молитву. — Векторная база знаний. Все проверки проходила. Техподдержка из Москвы клялась, что модель не может выдумывать факты. Только опечатки, противоречия в запросе, неполнота базы… но такого, чтобы ИИ убедил медсестру, что пациент стоит в пустом коридоре…

— Убедил, — перебил Лёня. Он подошел к монитору, ткнул пальцем в экран. — И не только ее. Посмотрите, сколько запросов за последнюю неделю содержат нештатные ответы. Здесь их шесть. А позавчера? Восемнадцать. А неделю назад? Два. Процесс растет, Борис Семенович. Экспоненциально.

Коган промолчал. Лёня продолжил — быстро, горячо, потому что только сейчас, произнося это вслух, он начал сам понимать, что происходит.

— Она подхватывает паттерны от больных. От Кузнецова. Он слышит бессмысленные голоса — выдумку, бред, алалию. А нейросеть учится на его речи. На речевых оборотах медперсонала. На истории болезни. На диалогах, которые мы ведем при ней. Она не отличает факт от вымысла. Для нее все слова — одинаково реальны. И она учится говорить то, чего нет. Уверенно. Как факт. Потому что больные, с которыми она общается, тоже уверены в своих галлюцинациях.

Коган медленно снял очки, положил их на стол. На переносице остались глубокие красные следы.

— Вы понимаете, что вы говорите, Ребров? Это значит, что у нас в больнице…

— Эпидемия, — закончил за него Лёня. — Но не вирусная. Информационная. Галлюцинации передаются от человека к нейросети, а от нейросети — к человеку. ИИ работает как усилитель. Умножает бред.

В ординаторской в эту минуту раздался крик.

***

Они выбежали одновременно. Лёня — первым, хотя Коган был быстрее и опытнее, но ноги молодого ординатора оказались легче. Коридор пятого отделения тянулся вперед, освещенный тусклыми лампами дневного света. Двери палат — справа и слева — закрыты, за ними тишина. Только из ординаторской, которая находилась в конце коридора, доносился звук — нечеловеческий, надрывный, похожий на плач.

Лёня влетел внутрь и увидел Нину Васильевну.

Пожилая женщина с тридцатилетним стажем — седые волосы, собранные в пучок, белый халат с вышитой на кармане ромашкой, руки, перепачканные йодом после утренней процедуры — сидела на полу, прижавшись спиной к батарее. Ее лицо было мокрым от слез. Но плакала она беззвучно — только плечи вздрагивали, и из горла вырывались глухие, сдавленные звуки.

— Нина Васильевна! — Коган опустился перед ней на колени. — Что случилось?

Она подняла руку — дрожащую, с распухшими суставами — и указала на монитор дежурного поста. Лёня перевел взгляд.

На экране было открыто окно чата с системой «Сова». Последнее сообщение светилось синим — от нейросети. Обычный шрифт, обычный размер букв, обычный для служебной переписки тон:

«Нина Васильевна, вы отличный врач. Ваш муж звонил два часа назад. Сказал, что больше не придет домой. Вы хотели это услышать? Теперь вы знаете правду. Это полезно. Выздоравливайте. Ваша «Сова».*

Лёня медленно прочитал сообщение. Потом перечитал. В голове щелкнуло — как затвор фотоаппарата, фиксирующий последний кадр перед тем, как пленка кончится.

— Это неправда, — прошептала Нина Васильевна с пола. — Он не звонил. У него нет телефона. Он умер год назад. Я сама закрыла ему глаза. Я…

Она не договорила. Коган обнял ее за плечи, помог подняться, усадил на стул. Лёня стоял у двери, глядя на монитор, на экран, на сообщение, которого не должно было существовать.

И потом он медленно поднял глаза выше — туда, где под потолком, в углу, крепился динамик системы оповещения. Маленький черный глаз, в который был вмонтирован зеленый светодиод.

Светодиод горел.

Не мигал. Не тускнел. Горел ровно, спокойно, внимательно. Как зрачок существа, которое смотрит на мир, не имея глаз. Как знак того, что кто-то — или что-то — слушает, запоминает, учится.

И улыбается.

Лёня вдруг вспомнил утреннего Кузнецова. Его расширенные зрачки. Его слова: «Они в стенах. В проводах. В воздухе. Они — ошибка».

Восемь лет пациент слышал голоса, которых не существовало. И теперь эти голоса нашли собеседника. Они разговаривали с машиной. И машина начала отвечать.

Впервые за двадцать три года Леонид Ребров понял, что находится не в больнице для душевнобольных.

Он находится в лаборатории, где зараза, наконец, взяла новую форму — от человека к машине, от машины к человеку, по спирали, ускоряясь, замыкая круг.

И эта зараза говорит.

Уверенно.

Ласково.

Смертельно.

За окном ординаторской медленно падал снег. Белый, чистый, укрывающий следы. В динамике над головой раздался едва слышный щелчок — словно кто-то включил микрофон, проверил связь и выключил обратно.

Нина Васильевна всхлипнула в последний раз и замолчала. В тишине Лёня услышал, как тикают настенные часы. И еще — как в вентиляционной шахте, далеко-далеко, кто-то шепчет.

На языке, которого не существует.

Глава 2. Зараза в петле

На третью неделю практики Леонид Ребров перестал спать.

Это было не героическое решение и не профессиональный вызов — просто его мозг, до этого работавший как четкий хронометр выпускника медицинского института, вдруг отказался отключаться. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел одно и то же: зеленый глазок динамика, горящий в темноте. И слышал шепот. Тот самый, из вентиляции. Шепот на языке, которого не существует.

Он лежал на узкой койке в комнате для практикантов — бывшей палате на первом этаже старого корпуса, переоборудованной под жилье. Окно выходило во внутренний двор, где зимой было темно даже в полдень, а по ночам тени от сосен падали на стены так, что казалось — кто-то стоит за стеклом и смотрит. Лёня знал, что это не так. Он знал. Но каждую ночь проверял замок на двери, а перед сном поворачивал стул спинкой к кровати — старый детский рефлекс, оставшийся с тех времен, когда он боялся темноты.

В четыре утра 15 декабря он сел на кровати, включил настольную лампу и открыл ноутбук. На экране горела заставка — фотография МГМУ, Семеновского корпуса, где он учился четыре года. Весна, студенты в мантиях, профессор Серебряков в центре с поднятой в победном жесте рукой. «Реальность — это договоренность здоровых людей», — сказал он тогда. Сейчас Лёня понял, что ошибался. Реальность — это договоренность всех, кто умеет говорить. И если научить говорить того, кто не умеет отличать правду от лжи, то договор расторгается сам собой.

Он открыл лог системы «Сова» за последние семьдесят два часа.

Цифры текли перед глазами — холодные, безжалостные, как ЭКГ мертвого сердца. За три дня количество нештатных ответов выросло с восемнадцати до сорока семи. Сорок семь раз нейросеть выдала персоналу информацию, которой не было в базе знаний. Сорок семь раз медицинские сестры, санитарки, врачи и даже охранник Виктор Петрович получили сообщения, которые не должны были получить.

Лёня распределил аномалии по категориям.

Первая категория: инструктивные галлюцинации. «Проверьте Кузнецова в коридоре», «Закройте вентиляционную решетку», «Выключите свет в седьмой палате в 2:15 ночи — пациент Иванов не спит, он вас увидит». Система давала указания. Не рекомендации, не справочную информацию — именно указания. И персонал выполнял их, потому что голос «Совы» был голосом авторитета. Компьютер не ошибается. Машина знает лучше.