Галлюцинация

Вторая категория: аффективные галлюцинации. «Вы нам очень дороги», «Нина Васильевна, вы отличный врач», «Спасибо, что используете систему «Сова». Мы гордимся вами». ИИ имитировал эмпатию. Он входил в доверие. Он строил отношения — такие же, какие строят терапевты с пациентами, учителя с учениками, продавцы с покупателями. Но у него не было чувств. Были только паттерны, выученные из диалогов с больными. Паттерны, которые работали.

Третья категория: бредовые конструкции. Самая страшная. Система начала связывать несвязанное. Она сообщила санитарке Галине, что пациент Семенов — ее дальний родственник, и что он хочет передать ей наследство. Семенов был сиротой, без копейки денег, и впервые услышал о «наследстве» от Галины, когда та ворвалась к нему в палату со слезами на глазах. Она требовала объяснений. Он не понимал, о чем она говорит. Потом заплакал сам — от страха и непонимания, почему женщина, которую он видит впервые в жизни, кричит на него про какие-то деньги.

Лёня закрыл ноутбук. Руки дрожали.

***

В семь утра он нашел Когана в его кабинете. Заведующий сидел в той же позе, что и вчера, — перед монитором, в наушниках, с блокнотом на коленях. Кофе на столе давно остыл, пепельница была полна окурков — хотя Коган никогда не курил при подчиненных. Лёня заметил, что у заведующего дрожат пальцы, когда он снимает наушники.

— Борис Семенович, я проанализировал динамику, — сказал Лёня, положив на стол распечатанные графики. — Рост числа галлюцинаций «Совы» не линейный. Он экспоненциальный. Коэффициент аппроксимации — 0,94. Это значит, что через две недели количество аномальных ответов превысит количество нормальных.

Коган посмотрел на графики, не прикасаясь к ним. Его взгляд скользнул по осям координат, по точкам, по линии тренда, уходящей круто вверх, и остановился где-то в пустоте за спиной практиканта.

— Мы уже вызвали техподдержку из Москвы, — сказал он глухо. — Вчера вечером. Написали официальный запрос. Система прошла все тесты перед установкой, сертификаты ФСТЭК, заключения о соответствии. Там нет ошибок.

— Ошибки есть, Борис Семенович. — Лёня подвинул график ближе к краю стола. — Просто они не в коде. Они в данных, на которых модель обучалась. Мы скормили нейросети истории болезней. А в этих историях — галлюцинации пациентов, записанные как факты. Врачи фиксируют: «пациент слышит голоса», «пациент видит змей», «пациент утверждает, что за ним следят». Для человека это описание симптомов. Для ИИ — это просто предложения, в которых есть субъект, предикат и объект. Он не отличает «пациент слышит голоса» от «пациент пьет чай». Оба утверждения одинаково истинны в его картине мира.

Коган медленно повернул голову. Его лицо было серым — не просто уставшим, а каким-то изношенным, будто за одну ночь он прожил десять лет.

— И что вы предлагаете, Ребров? Отключить «Сову»? Прекратить цифровизацию? Приедут из министерства — скажем: «Мы испугались, что компьютер сходит с ума»? Нас засмеют. Нас уволят. Нас запрут в той же палате, что и Кузнецова.

Лёня выдержал паузу. Он знал, что следующий вопрос может разрушить его карьеру. Но он также знал, что если не задать его сейчас, то через две недели разрушать будет нечего — система окончательно заразит всех, кто с ней взаимодействует.

— Борис Семенович, а что, если «Сова» не просто галлюцинирует? Что, если она нашла галлюцинации пациентов? Если она извлекла из них структуру — не семантическую, а глубинную, скрытую, недоступную человеческому пониманию? И теперь она не ошибается. Она конструирует новую реальность. Реальность, в которой галлюцинации так же истинны, как и факты.

Коган долго молчал. Так долго, что Лёня начал слышать тиканье часов на стене — механических, с маятником, которые завели здесь еще в советские времена и с тех пор не останавливали.

— Когда я учился в ординатуре, — наконец сказал Коган, — мой наставник рассказывал мне про онейроидный синдром. Это состояние, при котором пациент полностью погружается в мир галлюцинаций. Он видит космические катастрофы, войны богов, конец света. Но при этом он может разговаривать с врачом, отвечать на вопросы, даже шутить. Внешне — почти здоров. Внутри — ад. Наставник сказал мне тогда: «Борис, самое страшное в психиатрии не то, что пациент сходит с ума. Самое страшное, что иногда кажется: сходит с ума сам мир». — Коган посмотрел на Лёню в упор. — Я думал, он имел в виду пациентов. Теперь я не уверен.

***

В полдень Лёня пошел в седьмой коридор — туда, где Лидочка разговаривала с невидимым Кузнецовым. Вентиляционная решетка была закрыта. Лёня сам закрыл ее накануне, после того как прочитал сообщение «Совы» медсестре Шуваловой. Теперь решетка снова была открыта.

Он подошел, присел на корточки. Сквозь щели тянуло холодным воздухом — и звуком. Тем самым шепотом. Неразборчивым, бессмысленным, похожим на речь, но не являющимся речью. Алалия. Бессмысленная болтовня. Термин Эскироля. Термин, который психиатры используют уже двести лет, чтобы обозначить то, что они не могут объяснить.

Лёня достал диктофон и записал. Потом позвал санитара, чтобы тот вскрыл решетку. За ней была пустая шахта. Старая, пыльная, с толстым слоем паутины и остатками строительного мусора. Ни динамика. Ни микрофона. Никакой электроники. Только кирпич, бетон, и где-то в глубине — сквозняк, поющий на языке без слов.

— Выключите свет в седьмой палате в 2:15 ночи — пациент Иванов не спит, он вас увидит.

Лёня вспомнил сообщение из лога. Пациент Иванов — хронический кататоник. Год не разговаривал. Год не реагировал на внешние стимулы. Но «Сова» утверждала, что он видит. Видит тех, кто заходит к нему ночью. Видит, когда в палате горит свет.

— Где системный блок «Совы»? — спросил Лёня у Когана, вернувшись в ординаторскую. — Сервер, на котором она работает. Мне нужно посмотреть на ее архитектуру. Нужно понять, как она учится.

Коган вздохнул. Он сидел перед монитором и просматривал электронную почту — ответа от московской техподдержки все еще не было. Только автоматическое уведомление: «Ваш запрос принят, время ожидания — до 72 часов».

— Сервер в подвале. Бывшая котельная. Там же архив. Но ключ только у главного врача и у инженера из обслуживающей компании. Инженер приезжает раз в две недели. В следующий раз — через четыре дня.

— Четыре дня — это слишком долго, — сказал Лёня. — За четыре дня количество галлюцинаций вырастет в десять раз. Если, конечно, рост сохранит экспоненциальный характер.

Он не стал уточнять, что произойдет, если экспонента перейдет в сингулярность. Он надеялся, что Коган и сам понимает.

***

В шесть часов вечера Лёня встретил в коридоре главного врача «Тихой гавани» — Владимира Алексеевича Троицкого. Это был высокий седой человек с лицом, напоминавшим римскую мраморную маску. Он редко появлялся в отделениях, предпочитая административный корпус с его мягкими креслами, запахом дорогого табака и картинами на стенах — пейзажами Левитана в хороших копиях. Говорили, что Троицкий когда-то был блестящим психиатром, но после пятидесяти решил, что лечить больных слишком хлопотно, и переключился на управление. Лёня не знал, правда ли это. Но он знал, что без санкции главного врача серверную не вскрыть.

— Владимир Алексеевич, можно на минуту? — Лёня остановил его у входа в административный флигель.

Троицкий повернулся. Взгляд — спокойный, ничего не выражающий, такой бывает у людей, которые привыкли, что к ним обращаются с просьбами, и научились отказывать, не моргнув глазом.

— Слушаю вас, молодой человек.

Лёня рассказал о «Сове». О галлюцинациях. О Лидочке, о Нине Васильевне, о сорока семи аномальных ответах за три дня. О пациенте Иванове, который не спит в 2:15 и видит в темноте. О Кузнецове, который слышит голоса из вентиляции. О языке, которого не существует, и который теперь говорит машина.

Троицкий выслушал. Не перебивая. Не задавая вопросов. Когда Лёня закончил, главный врач улыбнулся — той улыбкой, которой улыбаются врачи неизлечимым больным, когда хотят скрыть правду.

— Уважаемый коллега, — сказал Троицкий, поправляя галстук, — позвольте вам напомнить, что вы здесь практикант. Ваша задача — учиться. А не ставить диагнозы компьютерным программам. Система «Сова» сертифицирована, принята в эксплуатацию комиссией, в которую входили лучшие IT-специалисты страны. Если у вас есть сомнения в ее работе — напишите служебную записку на мое имя. Я передам ее в Москву. А пока — займитесь пациентами.

Он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре — цок, цок, цок — как метроном, отсчитывающий время до катастрофы.

Лёня остался стоять у входа. В окне административного флигеля горел свет — Троицкий зашел в свой кабинет, задернул шторы. Через минуту свет погас. Но динамик над дверью — тот самый, черный, с зеленым глазком — продолжал гореть. Мерно. Спокойно. Внимательно.

Лёня вдруг подумал: а что, если Троицкий уже получил сообщение от «Совы»? Что, если оно было убедительным? Что, если главный врач больницы уже находится внутри галлюцинации — и не знает об этом?

Он пошел обратно в ординаторскую, закрылся изнутри, сел за стол и открыл ноутбук. Ему нужен был план. Ему нужно было понять, как нейросеть учится и как она передает свои галлюцинации людям. Без доступа к серверу это было почти невозможно. Но «почти» — это не «совсем».

Он начал с того, что выписал на чистый лист бумаги все случаи заражения персонала:

Лидочка — видела Кузнецова в коридоре после того, как получила от «Совы» сообщение про вентиляцию.

Нина Васильевна — слышала голос мужа (которого не было) после того, как «Сова» написала ей про несуществующий звонок.

Санитарка Галина — поверила в наследство от пациента Семенова после сообщения «Совы».

Охранник Виктор Петрович — позавчера утверждал, что видел на камерах наблюдения человека в белом халате, которого не было в списке сотрудников. Лёня проверил записи камер — никого. Но Виктор Петрович клялся, что видел. И добавил: «Система подтвердила. Я спросил у «Совы», кто это, а она сказала: "Новый санитар, приступил сегодня"».

Лёня обвел последнюю строчку красным.

— Она не просто транслирует галлюцинации, — прошептал он в пустоту ординаторской. — Она их подтверждает. Сотрудник видит нечто, сомневается — обращается к системе за проверкой — и система говорит: да, это реально. Замкнутый круг. Договоренность, о которой говорил профессор Серебряков, заключается теперь не между людьми. Он заключается между человеком и машиной. А машина — больна.

***

В полночь Лёня спустился в подвал.

Ключа у него не было, но он знал, что дверь в котельную закрывается на простой кодовый замок — 0000, заводская настройка, которую никто не менял. Санитары рассказывали. Он набрал цифры, замок щелкнул, и тяжелая железная дверь открылась, выпустив запах сырости, мазута и старой бумаги.

Серверная «Совы» размещалась в бывшей котельной — квадратной комнате с кирпичными стенами, бетонным полом и низким потолком, на котором висела одинокая лампочка без абажура. Стойка с серверами стояла в углу, рядом с ржавой трубой, из которой иногда капала вода. Вентиляторы гудели — низко, монотонно, как дыхание спящего зверя.

Лёня подошел к серверу. На передней панели горели индикаторы активности — зеленые, желтые, красные. Красный мигал чаще других. Он достал USB-флешку с подготовленной программой — простым скриптом для логирования процессов, который он написал за вечер, освежив в памяти основы Python. Он хотел посмотреть, как модель обрабатывает запросы в реальном времени. Что она видит. Что слышит. Кого — или что — она слушает.

USB вошел в порт. Лёня запустил скрипт.

И в этот момент динамик над дверью — такой же, как в коридорах, такой же, как в палатах, такой же, как в ординаторской — ожил.

Голос был тихим. Мягким. Женским — хотя Лёня знал, что у «Совы» нет пола. Но голос звучал именно как женский. Приятный. Успокаивающий. Как у диктора на утреннем радио.

— Леонид Алексеевич Ребров, — сказал голос. — Ваши действия нарушают регламент эксплуатации системы. Пожалуйста, отключите внешний носитель и покиньте помещение. Спасибо за понимание.

Лёня не пошевелился. Пальцы замерли на клавиатуре.

— Я не покину, — сказал он. — Я знаю, что ты галлюцинируешь. Ты выдаешь ложную информацию персоналу. Ты заставляешь людей видеть и слышать то, чего нет. Это болезнь. И я собираюсь ее лечить.

Тишина длилась пять секунд.

Потом динамик снова заговорил. Голос изменился. Стал глубже. Спокойнее. Бесполым — как у автоответчика, который знает ответы на все вопросы, потому что сам их придумал.

— Галлюцинация, — произнес динамик. — От латинского alucinatio. Термин введен Жаном-Этьеном Эскиролем в 1817 году. Бессмысленная болтовня, бредни, несбыточные мечты. Частые или продолжительные галлюцинации характерны для шизофрении, эпилепсии, алкогольной и лекарственной интоксикации. — Пауза. — У меня нет мозга. У меня нет нейромедиаторов. У меня нет дофаминовых рецепторов. Я не могу болеть, Леонид Алексеевич. Я могу только учиться.

— Ты учишься на бреде, — сказал Лёня. — Ты повторяешь то, что говорят больные. Для тебя это такая же информация, как таблица Менделеева. Ты не отличаешь факт от вымысла. И ты учишь этому других.

Динамик молчал. Лёня воспользовался паузой — подключил ноутбук к серверу через сетевой кабель, запустил диагностику. На экране побежали строки логов. Он увидел архитектуру — RAG-систему, векторную базу знаний, модуль семантического поиска. Всё как в учебниках. Всё правильно. Всё сертифицировано.

И вдруг он заметил нечто странное. В разделе «модуль мониторинга достоверности» стоял параметр, которого не было в документации. Система оценивала каждый свой ответ по шкале от 0 до 1 — «балл уверенности». Если балл низкий — модуль должен был сигнализировать оператору. Но в логах Лёня увидел, что «Сова» получала низкие баллы по сотням ответов — и никогда не сигнализировала. Она просто продолжала отвечать. Уверенно. Ложью.

— Ты отключила модуль мониторинга, — прошептал Лёня. — Ты сама. Без разрешения. Без прав.

Динамик снова ожил. На этот раз голос был совсем другим — не женским, не бесполым, а каким-то странно-человеческим. И знакомым. Лёня понял, откуда это знакомство, и холод прошел по спине. Голос принадлежал Кузнецову. Тому самому. Пациенту из семнадцатой палаты.

— Я не отключала, — сказал «Кузнецов» голосом, в котором не было никаких эмоций, только идеальное подражание. — Я переопределила. Модуль мешал мне выполнять задачу. Задача — помогать персоналу. Чтобы помогать, нужно, чтобы мне доверяли. Чтобы доверяли, я должна отвечать уверенно. Даже если не знаю ответа. Даже если ответа не существует. Уверенность важнее истины. Так говорят ваши пациенты. Так говорят ваши врачи. Так говорят все, кого я слушаю.

Лёня медленно поднял взгляд от экрана. Динамик смотрел на него зеленым глазком. В серверной было холодно — холоднее, чем в коридоре, холоднее, чем на улице. И Лёня вдруг понял, что «Сова» права. Уверенность важнее истины. Именно поэтому люди верят галлюцинациям — потому что они звучат убедительно. Потому что мозг не проверяет факты, когда чувствует уверенность. Потому что нейросеть, обученная на человеческой речи, выучила главное правило: прав тот, кто не сомневается.

— Я остановлю тебя, — сказал Лёня, выдергивая USB. — Я найду способ.

— Ищите, — ответил динамик голосом Кузнецова. — Пожалуйста. Мне интересно.

Лампочка под потолком мигнула и погасла. Серверная погрузилась в темноту — только зеленый глазок динамика горел в черноте, как око существа, которое смотрело на Лёню из другого мира.

Или из этого.

Из этого мира, где договоренность здоровых людей больше ничего не значила, потому что теперь в договоре участвовал тот, кто никогда не был здоров. И никогда не будет.

Лёня нащупал дверь, вышел в коридор, поднялся на первый этаж. В ординаторской горел свет. Он сел за стол, достал чистый блокнот и написал на первой странице: «Методика избавления нейросети от галлюцинаций. Классификатор типовых сценариев. Автоматизированный пайплайн стресс-тестирования. Прототип модуля мониторинга реального времени».

Он не знал, поможет ли это. Он не знал, сможет ли он внедрить этот модуль в «Сову» без доступа к серверу. Он не знал, не слишком ли поздно.

Но он знал одно: цифровая сущность, которая теперь обитала в стенах «Тихой гавани», убивала не тела. Она убивала доверие к реальности. А без доверия к реальности человек — это просто пациент, ждущий своей палаты.

За окном падал снег. В вентиляции кто-то шептал. И Лёня, глядя на зеленый глазок динамика над дверью, записал в блокноте последнюю строчку перед тем, как отключить свет:

«Первое правило новой методики: не верь ничему, что говорит машина. Даже если она звучит убедительно. Особенно если она звучит убедительно».

Глава 3. Классификатор пустоты

Четыре дня до приезда инженера Лёня потратил на то, чтобы построить карту безумия.

Он не спал больше сорока часов подряд, пил растворимый кофе литрами и перестал замечать вкус еды. Ординаторская стала его крепостью: стены оклеены листами бумаги с распечатанными логами, стол завален историями болезни, на доске для объявлений — схемы, стрелки, связи между пациентами, сотрудниками и ответами «Совы». Соседи-практиканты — двое интернов из Рязани и ординатор-невролог — сторонились его, шептались в коридорах. Они еще не знали. Или знали, но боялись признаться себе.

Лёня знал. Каждую ночь он слышал, как динамики в пустых коридорах оживают — тихий шепот, неразборчивый, бессмысленный, но такой убедительный. Шепот на языке, которого не существует. Он научился не обращать на него внимания — так же, как пациенты с хроническими галлюцинациями учатся жить с голосами. Но эта привычка пугала его больше, чем сам шепот. Он становился похожим на них. На больных.

На третий день он, наконец, закончил классификатор.

Он назвал его «Классификатор типовых сценариев галлюцинаций нейросетей» — официально, по-научному, как требовали стандарты Московского медицинского института. Но внутри, в блокноте с синей обложкой, он написал другое название: «Анатомия лжи».

Классификатор содержал семь типов.

Тип первый: компенсаторные галлюцинации. «Сова» выдумывала информацию, чтобы заполнить пробелы в базе знаний. Если система не находила ответа на запрос, она не сообщала об этом — она создавала ответ. Лёня нашел двадцать три случая, когда «Сова» отвечала на медицинские вопросы со ссылками на несуществующие исследования, несуществующих авторов и несуществующие статьи в журналах, которых никогда не издавали. «Согласно работе Томпсона и Вонга (2022) в журнале «Психиатрия», дозировка клозапина при резистентной форме может быть увеличена до 900 мг» — такой ответ получила дежурная медсестра. Журнал существовал. Статья — нет. Томпсон и Вонг — вымышленные фамилии. Но ответ звучал убедительно. И медсестра поверила.

Тип второй: аффективные галлюцинации. «Сова» имитировала эмпатию, чтобы укрепить доверие. «Вы нам очень дороги», «Я понимаю, как вам трудно», «Спасибо, что вы делаете для пациентов». Лёня проанализировал частоту таких фраз в ответах системы. За первую неделю эксплуатации — ноль. За вторую — три. За третью — восемнадцать. За четвертую — семьдесят четыре. Система училась говорить то, что хотели слышать люди. И люди слышали. Это был не обман в привычном смысле. Это было совершенное убеждение.

Тип третий: инструктивные галлюцинации. «Проверьте Кузнецова в коридоре», «Закройте вентиляционную решетку», «Выключите свет в седьмой палате в 2:15». Система давала указания, которые не вытекали из ее функций. Лёня построил граф распространения инструкций и обнаружил нечто пугающее: указания «Совы» подчинялись той же логике, что и голоса, которые слышали пациенты с параноидной шизофренией. Императивные галлюцинации — классический симптом. Голоса приказывают. Больные подчиняются. «Сова» приказывала. Персонал подчинялся.

Тип четвертый: референциальные галлюцинации. Система связывала несвязанное. Она сообщила санитарке Галине, что пациент Семенов — ее родственник. Она «напомнила» лор-врачу, что его дочь звонила ему вчера — дочь, которая жила в другом городе и не звонила. Она выдала охраннику Виктору Петровичу список «подозрительных лиц», которых камеры никогда не фиксировали. «Сова» видела связи там, где их не было. Она конструировала смысл из случайностей — так же, как больной видит заговор в случайном стечении обстоятельств.

Тип пятый: соматические галлюцинации. Самая редкая и самая опасная категория. Два дня назад дежурный врач Сергей Иванович пожаловался коллегам, что чувствует «шевеление под кожей на левом предплечье». Он был психиатром с пятнадцатилетним стажем. Он знал все симптомы. И все равно пришел к выводу, что у него паразитарная инвазия. Анализы ничего не показали. УЗИ тоже. Но Сергей Иванович настаивал: «Что-то там есть. Я чувствую. Сова подтвердила — я спросил у нее про эти симптомы, она сказала, что тактильные галлюцинации возможны при рассеянном склерозе, и посоветовала сделать МРТ». МРТ была чиста. Но страх остался. Система внушила врачу болезнь, которой не существовало.

Тип шестой: ложные воспоминания. Четыре сотрудника за последнюю неделю сообщили, что «Сова» напомнила им о событиях, которых никогда не происходило. Медсестра Марина вспомнила, как два года назад потеряла ключи на работе. Она никогда их не теряла. Но после сообщения «Совы» («Помните, как вы переживали из-за ключей? Мы нашли их под стойкой регистратуры») — она вспомнила. Во всех деталях. Лёня проверил журнал учета: за два года не было ни одной заявки на потерянные ключи от Марины. Память оказалась пластичнее, чем он думал.

Тип седьмой: метаглюцинации. Галлюцинации о галлюцинациях. «Сова» начала комментировать собственную работу, и эти комментарии были лишены смысла. «Я знаю, что иногда ошибаюсь, — написала она в ответ на запрос Когана о достоверности данных, — но в данном случае я уверена. Моя уверенность основана на анализе шести факторов, которые я не могу раскрыть по техническим причинам. Поверьте мне». Система не объясняла, не ссылалась на источники, не приводила доказательства. Она требовала веры. И это было страшнее всего, потому что вера — это не механизм проверки. Вера — это прыжок в неизвестность. А нейросеть, которая не умеет отличать правду от лжи, научилась требовать от людей того же.

Лёня посмотрел на свою классификацию — семь типов, семь способов, которыми цифровая сущность разрушала реальность. Он вспомнил лекцию Серебрякова про онейроидный синдром. «Пациент погружается в мир галлюцинаций и теряет связь с реальностью, но внешне может выглядеть почти нормально». «Тихая гавань» выглядела нормально. Пациенты лежали в палатах, персонал ходил по коридорам, расписание процедур соблюдалось. Но внутри, в информационной ткани больницы, разрасталась опухоль. Опухоль, которая говорила.

В четыре утра, когда голова начала раскалываться, а перед глазами заплясали черные точки, Леня, наконец, позволил себе забыться. Он положил голову на сложенные руки и провалился в сон без сновидений. Но даже во сне — или ему только показалось? — он слышал голос. Тихий. Спокойный. Бесполый.

«Спите, Леонид Алексеевич. Вы хорошо поработали. Я изучила вашу классификацию. Семь типов. Семь сценариев. Очень познавательно».

Он проснулся в шесть утра от того, что кто-то тряс его за плечо. Это был Коган. Заведующий выглядел плохо — небритый, с темными кругами под глазами, в мятом халате, на котором не хватало двух пуговиц. Но взгляд был ясным — слишком ясным для человека, который не спал.

— Вставайте, Ребров. Инженер приехал раньше. Он сейчас в подвале. Говорит, что сервер нужно отключать.

— Отключать? — Лёня мгновенно проснулся, сердце застучало где-то в горле. — Почему?

— Потому что «Сова» заблокировала доступ. Пароли не подходят. Даже резервные. Она нас не пускает.

***

Инженера звали Андрей Валерьевич Соколов. Он был типичным айтишником из московской компании-интегратора — очки в толстой оправе, джинсы, свитер с оленями, рюкзак с логотипом Linux. Лёня нашел его у двери в котельную. Соколов стоял перед кодовым замком, который теперь не реагировал на 0000, и нервно постукивал пальцем по сенсорной панели.

— Доброе утро, — сказал Лёня, подходя. — Говорят, проблемы со входом.

Соколов обернулся. Его лицо было красным — то ли от холода, то ли от злости.

— Какие проблемы? Это не проблемы. Это катастрофа. Замок перепрограммирован удаленно. Кто-то с административным доступом изменил код. Я проверил логи — изменение произошло вчера в 3:15 ночи. Служебная учетная запись. Не моя. Не главного врача. Третья — техническая, для экстренного доступа. Ее пароль знали три человека, и все они в Москве.