- -
- 100%
- +
Повесть о событиях, имевших и не имевших место
1
Кругом кромешная тьма!
Из-за горы, едва озаряя вершины мрачным светом, выглядывает луна.
Село Култепа, укутавшись в одеяло темноты, погрузилось в сон. Скулит пёс – то тут, то там – так, будто храп сторожа Кодира эхом отзывается в собачьем горле. Время от времени с дальних склонов доносится зловещее уханье филина – глухое, как будто он выпил ледяной «Спрайт» и у него разболелось горло. В горах же воют – кто? шакалы? ветер, бьющий в камни? Или это джинны, выскочившие из своих трёхкомнатных нор, несмотря на родительские запреты?
Ёндош-полвон1 шёл по арыку – воду открыл для полива огорода. В душе тревога и страх. Он как раз проходил мимо старого холма – обители духов и джиннов.
Говорят, это руины древней крепости, под охраной государства. Ёндош же никакой крепости там не видел. Просто земляной бугор. Таких – вон сколько вон на той горе, не сосчитать! Некоторые – огромные!
Государству, видно, легче охранять вот эту маленькую кочку. Местный чиновник – Чори сори2 – забрался на крышу своего дома, глянул разок – и, считай, контролирует. Хотя вокруг сотни таких холмов, Чори сори почему-то охраняет именно этот. Видно, с джиннами у него договор? Или просто рядом с домом?
Он никому не разрешает копать на холме: «Исторический памятник, разрушишь!»
Жена Ёндоша как-то взяла немного глины с холма – для тандыра. После этого начался кошмар. Целых десять дней Ражаббой-милиционер и Чори сори приходили к ним домой – каждое утро.
– Привлеку к административной ответственности! – грозил милиционер. – Ваша жена покусилась на историческое наследие!
Ёндош пытался спорить:
– Да Нор-батыр со своим бульдозером снес полгоры, и ничего. А моя жена – чайной ложкой немного глины взяла – и такая трагедия?
Но милиционер лишь рассердился ещё сильнее – штраф поднял. Ёндош тогда сказал:
– Да пожалуйста, сажайте! Хоть на десять лет! Только не штрафуйте – платить всё равно мне.
С тех пор как Доли-дед женился на молоденькой красавице, Ёндош свою жену и видеть не мог – как бельмо на глазу.
Чори сори, между прочим, увёл Ёндоша в сторонку и прошептал:
– Если нашёл золотую монету – делим пополам.
Ёндош было хотел отдать ему две старые медяшки с запаса жены, сказать: «Вот, мол, нашёл!» Но побоялся – не милиционера, не Чори, а именно жену.
С этими ещё можно договориться. А вот с женой – никак.
Где же это золото, в какой могиле зарыто? Полвон и сам не знал. Что в нём такого, в этом золоте, что тянет людей, как магнит? Не съешь его, не потратишь – пустая вещь. Разве что поставить золотой зуб, чтоб соседей бесить. Хотя можно ведь из титана поставить – жёлтенький, блестящий, тот же эффект.
Нет, сейчас Ёндош, вышедший ночью поливать огород, вовсе не думал ни о золоте, ни о жене Доли-деда. Он пытался отвлечься не вышло.
Джинны в голове – как муравьи в узкой щели.
Сердце стучит. Кругом темнота. По словам Райима-раиса3, в такую темень джинны покидают свои логова и, как пчёлы, начинают кружить по холму.
Интересно, Садир рассказывал, что в городе наоборот – ночью парочки гуляют по паркам. Может, и правда джинны тоже гуляют парами? Но с тех пор, как Райима сняли с должности, деревня живёт в страхе. Он ведь раньше по ночам по воде не ходил. Вышел раз – увидел, что творится, – и чуть не умер от страха. Лежал целую неделю.
Говорил: джинны ночью заполняют деревню. Стоят – куда ни глянь. Многие пристают, гоняются, тянут за голову длинными руками.
– У некоторых, – уверял он, – руки метров по тридцать.
Видел сам!
В ту ночь, правда, его огород остался без воды.
Зато деревня получила свежие слухи. Правда, Райим не смог точно сказать – гуляют джинны поодиночке или парами.
Сначала кричал:
– Два на меня налетели!
Но Урак-далол4 напомнил:
– Испуганному вдвойне кажется.
С тех пор – молчал о числе.
А сейчас Ёндош стоит у арыка, вглядывается в журчащую воду. Луна только-только выплывает из-за гор.
Он делает вид, что не боится, но страх гложет изнутри, как муравьи.
Кажется, джинны идут за ним…
Повернуться – не хватает духу. А вдруг правда стоит что-то… трёхголовое, огнедышащее? Сделал вид, будто любовался водой.
Вдруг… Вода в арыке вспыхнула, осветила всё вокруг!
Огонь плыл по воде!
Похожий на киношное пламя из пасти дракона.
Ёндош сначала подумал:
– Померещилось!
Но нет – огонь всё плыл и плыл. Он заслонил лунный свет, и всё вокруг погрузилось в мрак. Там, где падал свет, плясали странные, неведомые существа…
– А… и… э… у… о… – только и смог пробормотать Ёндош то, что учил в первом классе.
Повернуться – боялся. Знал: если там трёхглавый дракон, одна пасть уже полыхает, а две другие – над его несчастной головой. Повернёшься – всё, проглотит. Когда пламя стало ослабевать, он вспомнил: надо читать дуа!
– Бис… бис…
Дальше язык не поворачивался. Холод пробежал по телу.
Он потерял равновесие и гуп! Рухнул.
2
– Ну вот, я же говорила – плохо кончится! А если он сдох?!
Над головой Полвона склонились две тени. Вода в арыке догорала, огонь угасал. Издалека силуэты походили на чудищ, вырвавшихся из самых страшных кошмаров Полвона.
– Ну, сдохнет – перевернём воду, зальём огород – и порядок, – сказал второй.
Голоса были до боли знакомы. Совсем недавно Урак-даллол именно таким тоном клял Нормата-Подачи5, когда тот с гор спустил козу и сломал ей ногу.
– Нас же посадят, идиот! Ражаббой-мелиса узнает – конец нам! – голос был до смешного похож на Машраба-Луччака6, когда тот проиграл в карты и сыпал проклятьями.
Полвон знал с детства: джинны умеют мастерски подделывать чужие голоса. Но чтобы джинны боялись тюрьмы – вот это было ново! Обычно они сквозь любые решётки проходят, будто их нет. Похоже, Ражаббой-мелиса настолько суров, что и им страшно…
В мутноватом лунном свете на одном лице вырисовывается клюв, длинный, как у орла. Напоминает разбитый в прошлом году плуг Доли-деда. Но если приглядеться внимательнее, окажется, что это всего лишь кривой и шершавый нос Машраба, искривлённый ещё прошлой весной, когда он дрался за воду. Луна отбрасывает тень – нос, кажется, в десять раз больше.
Сейчас их никто со стороны не наблюдает. Полвон, получив звонкую оплеуху, приоткрыл один глаз, увидел над собой двухголовое существо – и тут же снова зажмурился. Если съедят – хоть глаза пусть не видят… Может, в желудке уже не страшно будет.
Тени, похожие на Урака-даллола и Машраба-Луччака, заметно заволновались.
Один из них шлёпал Полвона по щеке, а тот, нахмурившись, ещё крепче зажмурил глаза. В тусклом свете фонаря его лицо, казалось, как старая, обугленная репа – морщинистое, чёрное, бугристое.
– Закидывай его на спину, оттащим к воротам и смоемся, – прошептал один. – Если сдох – пусть дома разбираются. Подозревать нас никто не станет… Честно, я всегда удивлялся, как он до сих пор не помер, живя столько лет с этой сварливой бабой!
Полвон всё слышал. И то, что они знали про его жену, удивило – может, родственники? Но сейчас не до этого. Утащат – и в ров, или в канаву! Потом хромать будешь, рот перекосит – точно знаю!
Он не раз слышал подобные истории. Да и сам видел.
Вот, например, как-то дед Олим уснул под орехом – и потом неделями не мог ноги выпрямить. А у Нормата-Подачи рот на бок перекосился – всё из-за джиннов!
Старики говорят: если кто-то зовёт ночью – не откликайся, пока трижды имя не повторят. Джинны иначе челюсть перекосят.
А Нормат глупо откликнулся со второго раза – и получил своё.
Пока зубной Дулан-доктор не вправил челюсть – тот с кривым ртом два дня ходил.
Кстати, этот Дулан хоть и калечил челюсти, зато вправлять их тоже научился. Теперь все деревенские говорят – в него вселилась душа старой знахарки Истам-момо. Та, говорят, была мастером: и вывихи вправит, и от джиннов отчитает. Лёгкая у неё была рука.
Полвон, к слову, в школе отличником не был, но науке общения с джиннами обучен сызмальства. Всё, что он помнит из учёбы – это алфавит и счёт до десяти (если после цифры стоит «сум», то и до миллиарда досчитает, особенно в сложении. А вот деление и умножение – уже с запинками). Формулы, законы физики, правила языка – всё выветрилось.
Тем временем два джинна, ворча и пыхтя, дотащили тело Полвона до ворот, будто мешок пшеницы весом в сто кило, и бросили. Их силуэты растворились во тьме. Полвон поднялся, отряхнулся, открыл калитку, вошёл во двор и закрыл за собой.
– Эй, чего это ты тут шастаешь? – послышался знакомый голос.
Жена! Услышав стук, вышла с фонарём в руке.
Голос донёсся с такого близкого расстояния, что Полвон едва не подпрыгнул.
– Это ты?! А не джинна ли?! – спросил он, сплёвывая на грудь. – Меня только что аж два джинна притащили к воротам!
– Я ж говорила: воды мало – он, поди, опять шляется где-то, пьянствует. Так и есть!
Жена принюхалась к его рту. Полвон насторожился.
– Ты чего это? Как джинна себя ведёшь! Скажи по-честному – ты кто?!
– Умри ты, мужа собственного не узнал? Совсем спился!
Она ещё раз принюхалась – запаха нет.
– Если уж принюхиваться – иди к Чори-Сориу, – буркнул Полвон, решив, что это всё-таки джинна. – Там вонь на весь район!
– Ты что, траву курнул, а? – жена разозлилась. – На старости лет! Позор! Пошли быстрее, вода высохла!
Тут уж Полвон ей поверил.
– Так это ты… Только голос свой не пускай – чуть не умер от страха. Там, у холма, вода горела! Джинны пир устроили!
– Что горело?! Тут огород чуть не сгорел!
– Клянусь, вода горела! Прямо как змея – извивалась, пылала… Скоро дотечёт!
– С кем ты там наркоманию развёл?! Какой позор!
– Не пил я! Честное слово! Пусть меня пес лизнёт, если вру! Джинна это была, у холма!
– Каждый раз, как в воду идёшь – потом придумываешь, почему не дошёл. Потому все дети у нас – апрельские!
– Нодир в феврале родился! – воскликнул Полвон, будто довод привёл.
– Он был семимесячный… Забыл, да? Ага, испугался – вот и сбежал. Тьфу ты… взрослый мужик, а боится джиннов!
Полвон и сам стыдился. Но ведь правда! Там джинны! Огонь! Тащили его, били! Если снова туда пойдёт – точно убьют.
Но он ошибся: домашняя ведьма – страшнее уличной.
Жена сунула ему в руки фонарь, вытащила среднего сына – и велела идти поливать. Сегодня же их очередь, если не польют – урожай погибнет.
Нодир пошёл первым, смелый. Отец – два шага сзади.
По дороге бормочет:
– Смотри в оба, сынок. Если вдруг джинна – сразу мне скажи. Вместе побежим. А то если по одному – поймают, измучают…
Нодир слушал – и усмехался. Не верил он отцовским страхам. Всё это выдумки. Он же член движения «Камолот» – в джиннов не верит.
3
Оказалось, джинны направили воду прямо к огороду Урака-даллола и Машраба-Луччака. Отец с сыном как-то смогли её оттуда снова перенаправить.
– Отец, вы оставайтесь здесь, – сказал Нодир, когда они закончили закладывать дерн в арык. – А я схожу, подгоню воду ближе к нашему дому.
Эти слова напрочь испортили Полвону настроение. Он с опаской покосился на холм и буркнул:
– Зачем бродить? Вода сама дорогу найдёт.
– А если вдруг уйдёт на чужие огороды? – засомневался Нодир.
– Не уйдёт… Лучше вместе держаться. Ты просто не знаешь, джинны – существа трусливые до смерти. К двум людям даже не приблизятся. Ни в жисть! Увидят нас вдвоём – и растворятся. Вот такие они – подлые и боязливые… – поучительно бурчал Полвон, а потом вслух, как для всех джиннов сразу, добавил: – Вот если бы вы храбрые были – вышли бы в открытую! Сильны вы только на одного напасть!
Нодир промолчал и пошёл к более сухому месту – туда, где заканчивался арык у подножия холма. Положил тяпку, сел прямо на её черенок. Он знал: если отцу станет совсем страшно – тот за ним пойдёт.
Так и случилось. Полвон потоптался, будто его привязали, потом всё-таки подошёл и замер рядом. Присесть не получилось – весь склон был усыпан чертополохом, можно ненароком наколоться. Стоять прямо, как свежеобрезанный тутовник, тоже неудобно – мерещится всякая всячина.
– Отец, садитесь, – Нодир поднялся и уступил место на черенке.
– Ладно, ты сиди, – сказал Ёндош Полвон, вертя головой. – Я лучше за арыком последю. Если вдруг огонь – бежим. А не убежим – джинны нас поймают и нашлёпают как следует.
Нодир посмотрел на отца. В темноте не сразу понял – тот шутит или всерьёз. По тону – вроде серьёзен, но раньше за ним таких речей не водилось. Наверное, выпил? Всё равно сел обратно.
Они молча сидели так довольно долго. Ни слова – ни отца, ни сына.
И тут Полвон странно приблизился к сыну, тихонько толкнул его и зашептал:
– Сынок, не оглядывайся… вставай аккуратно… вместе – рванём… Только смотри – не беги вперёд один. Жди тех, кто отстанет…
Нодир встрепенулся:
– Отец, что случилось?!
– Эй, не ори! Там, у арыка, что-то из-под земли вылезает… Одноглазое нечто… Только не смотри туда! Если поймёт, что мы испугались – погонится! Побежим незаметно…
Нодир прищурился в мутном лунном свете, посмотрел на отца. На лице – страшная тень от носа, бровей, ресниц. Больше – ничего. Глаза будто провалились, только что-то блестит.
– Отец, – сдержанно сказал он, – с вами всё в порядке? Почему пугаете?
– Тише… нельзя бояться… Джинн, если поймёт – усилится! Глаза у него жёлтые… Точь-в-точь как у нашего махаллинского председателя… – зашептал Полвон.
– Я не джинна боюсь – а вас, – сказал Нодир. – Что с вами?
– Не болтай! Бежим! Остальное дома расскажу! От меня не отставай!!
С этими словами Полвон рванул с места.
Послышался плеск, топот по воде, и как калиши, полные воды, издавали с каждой секундой всё более частое плюх-плюх.
А "тень", между тем, исчезла – будто тает мороженое во рту у избалованного младшенького сына Норкул-деда.
Нодир остолбенел. Ни туда, ни сюда. Хотел было побежать за отцом – но вспомнил: вода останется без присмотра. Стоит кому-нибудь подковырнуть берег – и всё, снова полчаса вожусь. А потом снова лень идти. Ночью воду гонять – тяжкий труд. Это всё равно, что в темноте нитку в иголку всовывать. Физически тяжело, да. Но потерпеть можно. Он остался.
Отец, как ушёл, так и вернётся. Мать его вернёт, это уж точно.
Нодира мучило другое – что отец увидел? Он огляделся. Темно, ничего особенного. Пошёл к месту, где стоял Полвон, посмотрел туда, куда тот пялился. У арыка что-то шевелилось – маленькое. Чуть дальше – что-то жёлтое, смутно заметное.
Он присмотрелся, но на Чори-Сориа это не было похоже.
И на глаз дракона, вылезающего из-под земли – тоже.
Сердце забилось. Что это за чудо-юдо?..
Нодир, затаив дыхание, медленно направился к таинственному объекту…
4
Жизнь дорога – и потому Ёндош-полвон добежал до дома, не оборачиваясь. Страшно же – он знал, что если джины почувствуют взгляд, тут же набросятся. Он мчался прямо, как стрела. Призна́ться никому бы не стал, но ведь сына-то… забыл! Вспомнил только тогда, когда уткнулся в запертую изнутри калитку и понял: через стену в одиночку не перелезешь – тут помощник нужен.
Нодира нет. Пропал. Как сквозь землю провалился.
"Неужто джины утащили?.. – с этой мыслью в голове у Полвона затряслись ноги. – Они ведь детей зачем им? На моей памяти джины никогда к подросткам не приставали. Пугают, да. Но чтобы уволочь… это впервые. Они больше любят забавляться со взрослыми". Поняв, что придётся возвращаться, Полвон стоял в нерешительности, пока не заскрипела засовом калитка, и в щели появилось лицо. Судя по зловещим чертам – лицо жены.
– Где Нодир?! – коротко, зло, без лишних церемоний.
– С тобой же ушёл, откуда мне знать?! – отрезала Хачча-хола7, округлив глаз, от чего у Полвона по спине побежали мурашки.
Он догадался: жена намекает на недавний скандал, когда он, не взяв её с собой на базар, отговорился – "тяжеловато, колесо может лопнуть". Хотя неделю назад двух телок туда запихнул, ничего, довёз. Тогда она хотела возмутиться, да, видно, себя с телками сравнивать постеснялась. Осталась дома, а он думал: “Тихо хоть будет…”
В тот злополучный день на базаре был аншлаг. В одной руке – пять кило картошки, в другой – мешок с рисом, на шее – новенькие туфли для сына. И вот, кто-то сзади рвёт пакет – картошка покатилась. Наклонилась – кто-то другой наступил на рис. Всё, на пол рис не соберёшь, тут тебе не молитвенный ковёр. Пока она металась, Полвон за одной картофелиной угнался, да врезался в кого-то.
– Осторожно, горячее! – рявкнули. Сбоку к нему прижался второй толстяк, как подушка безопасности. Случайно шнурок его кроссовки зацепился за пуговицу пиджака того самого жирного. Одна туфля – долой, вторая – висит на шее. Бац – удавка. Чуть было не задохнулся! Повезло, руками шнурок развязал, вдохнул – как заново родился. Но туфли – уплыли с потоком базарной толпы.
Вернулся он домой как побитый: ни туфель, ни картошки. А жене толком объяснить так и не смог – та и правде не верила. А сейчас – вон она, со всей злостью, на глазах:
– Потерял?!
– Не терял… – залепетал Полвон и замолчал. Как сказать правду?..
– Ну тогда где он?! – гнев Хачча-холы грозил перерасти в бурю.
– Не знаю… Может, вперёд убежал. Это всё джин виноват – глаза застлало, ничего не видел!
– Джин?! Где ты в эту пору джина нашёл?!
– Под землёй… Сначала только глазик жёлтый высунулся, потом бровка шевельнулась…
Терпению пришёл конец:
– Назад марш! Приведи Нодира! Без него хоть огород сгорит – не жалко! Глаз, потом бровь… Таких сказок даже самая глупая старуха не расскажет!
– Может, не бровь, а нос?.. – пробормотал Полвон. – Дай фонарь.
– С собой унесли, кажется?
И правда – унесли. Полвон помнил: ушёл с сыном – и фонарь с собой.
Но – честь дороже страха. Стряхнув оцепенение, Полвон двинулся назад. Не особо боялся за сына: джины, по слухам, детей жалеют.
Издалека увидел возле холма чёрную фигуру с фонарём. Подумал: «Похоже на Нодира… Но джины же могут и не в таких превращаться!» Осторожно:
– Нодир?
Фигура обернулась:
– О, отец, вы пришли?
Что-то делал, наклонялся.
– Ты сам? – переспросил Полвон.
– Сам. Смотрю, чтобы вода не утекла. Вот тут, у кучи – нора суслика. Думаю, туда воду залью.
Полвону не по себе: вдруг это и не сын? Джины ведь только на вид похожи. А настоящая тень – может, и есть тот самый дух? Но сын продолжал спокойно заниматься делом, и страх в отце отступил.
– Не надо, сынок, не лезь туда… Это тебе джин сусликом показался…
– Да нет, папа. Это монета, вот, суслик выкинул из земли.
Слова сына не дошли до сознания – в голове звенело: джин, тень, злато, зло…
– Пошли домой, мать разрешила. Потом польём.
Сыну не хотелось – ночью вода была в избытке, никто не мешал. А если уйдут, завтра ночью опять придётся караулить. Или мать с утра выгонит. А тут хоть отец рядом – надёжно.
– Сейчас польём – пока никого нет. – Он показал отцу находку. – А вы говорите – глаза, жёлтые… Это просто кусок железа!
Полвон медленно приблизился. Глянул – вроде и правда, не страшно…
Тем более – холм-то древний, там раньше крепость стояла! А где старина, там… золото. Вот почему Чори-сари с милиционером Ражаббоем здесь по ночам шастают! Золото!!!
Он резко выхватил находку из рук сына. Жёлтый, неровный кусок металла. Гладкий, но не совсем. Не ржавый, будто недавно отполирован. Вспомнил, как в кино один герой золото зубами проверял… Хотел и сам – но передумал. Во-первых – вкус золота он не знает. Во-вторых – может, суслик на него… эээ… отметился?
– Сынок, это точно не монета?
– Не, папа, круглая не бывает вот такая, края – как у картофелины. Может, просто железо. Вот если к велосипеду приделать – красота!
– Да у нас же есть старый казан – оттуда кусок отпилю, будешь прицеплять! А как ты это почистил? – Оно уже чистое было. Суслик, наверное, облизал…
Полвон запнулся. А вдруг – и впрямь золото?.. Хотя нет, вроде не похоже… А как должно выглядеть золото?.. Он в жизни-то его не видел. Чори-сари только болтает, а у него – будто зубные коронки: блестят, желтеют, а толку – ноль. И запах у тех золотых… А тут – ни запаха, ни блеска.
– Может, золото всё же?
– Да ну, папа! В земле золото не валяется. Оно у Дулан-дохтура дома лежит.
– Верно… – задумчиво кивнул Полвон. – Весь народное золото этот жмот собрал, а нам в зубы – титан на лемехе от плуга…
Он всё-таки не унимался:
– Может, покажем Дулан-дохтуру?
– Заберёт.
Сын уже начал верить, что это – настоящее золото. Хоть и противно выглядит. Ему оно представлялось круглым, как солнце, блестящим, как зеркало. А тут – комок.
Да и Полвон думал: если уж Дулан-дохтур летом свои золота на солнце выносит, чтоб загорели – должно блестеть. А тут – тускло и страшно.
– Пойдём, сынок, мать спросим. Хоть и сварливая, но у неё иногда и умное слово выскочит… Вдруг узнает, что это.
Мечта о богатстве начисто вытеснила из Полвона весь страх. Ни джин, ни тени – ничего больше не страшно.
Отец и сын пошли домой. Сын – с фонарём в руке, отец – с находкой, крепко сжатой в кулаке. В кармане. Потерять страшнее, чем на базаре туфли…
5
«Что ещё выкинет этой беспокойной ночью мой толпиш8-муженёк?» – с тревогой ворочалась Хачча-хола, так и не сомкнув глаз. Идущую по арыку воду она направляла в картофельные грядки. Услышав, как Ёндош-полвон с Нодиром громыхнули калиткой, сразу поняла – опять что-то случилось.
В эту ночь она своего мужа совсем не могла понять. Что с ним? Джин, что ли, наслал морок? Ведь ни пил, ни курил… А поведение – чужое. С юности, правда, был слегка трусоват. По ночам сам не ходил – всегда кого-то за руку тянул. Ещё на следующий день после свадьбы она это прочувствовала.
Муж, тогда ещё молодой и «горячий», предложил:
– Пойдём, выйдем немного на улицу.
Она-то подумала: «Ох, неугомонный какой!» – и обрадовалась. А когда они вышли, он тут же вцепился в её руку – не отпускает! Тогда-то она впервые поняла, что ночами её «полвон» не такой уж и герой. И тут же осознала: прозвище у него – не звание, а насмешка.
Сердце сникло. Но что уж теперь?
Так с тех пор и живут, рука об руку. Если не считать каждогодней летней нервотрёпки с поливом огорода, особых бед от этого трусости не было. Но этой ночью… этой ночью у неё голова кругом пошла. Хачча-хола сидела на крыльце, как в воду опущенная: «Неужто джин увёл, и теперь мужу мерещится всё подряд – то призрак, то золотой глаз?..»
– Ну, что опять?! – встретила она мужа и сына.
– Цыц, старая, тихо будь и заходи в дом! – скомандовал Полвон, оглушённый волнением. Он хлопнул по карману, что выпячивался у него на штанине, и потащил жену внутрь за рукав. – Я тебе сейчас кое-что покажу!
– Ты с ума сошёл?! При сыне! – у Хачча-холы глаза на лоб полезли.
– Нодир, ты тоже с нами!
Всё, Хачча-хола уже была готова к любому фокусу от своего супруга – чего только от него не ждала, но чтоб до такого… не думала. Хоть и нехотя, но пошла следом. Нодир тоже молча плёлся за ними.
Все трое вошли в боковую комнату.
– А чего туда тащиться? Покажи уж на веранде! – взмолилась Хачча-хола.
– Соседи в окно заглянут – потом всю жизнь ржать будут! – буркнул Полвон, отобрал у сына фонарь и захлопнул за собой дверь. – Закрывай на крюк.
Наконец, Полвон с торжественностью фокусника вытащил из кармана зажатый кулак, поднёс к самому лицу жены и медленно раскрыл:
– Вот, смотри, что мы с сыном нашли!
Хачча-хола застыла. В его ладони лежала какая-то желтоватая, сплюснутая штуковина. Показалось, что даже с арабскими буквами.
– Что это?!
– Не знаю… но, кажется, золото. Или не знаю… просто стыдно, если с такого древнего холма притащили ерунду. Вдруг это старинное… Ты же должна понимать в таких вещах. У тебя, как-никак, дед был басмач. Может, с золотом дело имел.
– Ну сколько можно! Сказала уже: мой дед не басмач! Он табельщиком в колхозе работал!
– Какая разница – басмач или табельщик? Всё равно в могиле давно. Лучше скажи, что это за штука!
– С холма принесли? – забыла уже про деда, схватила находку. – Дай-ка погляжу.
Она приподняла вещицу к свету фонаря, покрутила, подула, даже плюнула на неё и потерла.
– Не пойму… – наконец произнесла. – В моём девичьем приданом было три такие монеты. Только синеватые. Мама покойная говорила – серебро. От прабабки достались. А эта – жёлтая…
– Так те – золото?! – аж задохнулся Полвон.
– Да нет же! Я же говорю – серебро! А эта… кто её знает… Ладно, в любом случае, симпатичная. Я её себе на платок прицеплю. Пусть звенит.