- -
- 100%
- +
Глава
XX век, первая половина 80-х годов.
– Эй, в могилу твоего отца и деда… Ты зачем воду открыл? Эй, в твою утиную башку… У меня вода ещё до огорода не дошла, а ты весь низ осушаешь!
Бекмуродуп Ходжаев костерит Абила, его отца и деда.
В тот день я вышел поливать табачное поле за нашим двором – без малого гектар. По своей воле ни за что бы не пошёл, но мать так наседала, что пришлось взвалить кетмень на плечо и отправиться к каналу.
Подгрёбши землю к стебелькам недавно посаженного табака, мы двадцать дней выдерживали его на жаре, томили жаждой. Удобрение – селитра – растворилось, впиталось в почву; тощие, слабенькие растения поникли под палящим солнцем. По опыту знаю: стоит теперь хорошенько увлажнить землю – и рассада сразу пойдёт в рост. За три-четыре дня поднимется до колен. После первой прополки её нарочно не поливают ещё и потому, что сорняки могут разрастись и забрать себе всю силу удобрения.
Июнь на исходе. Абрикосы поспели в самый раз. Только этим и хороша возня с водой: заодно можно досыта наесться плодов, которые золотятся на солнце, налились, стали чистым мёдом. На пустоши много бесхозных абрикосовых деревьев. Здесь ведь прежде стоял кишлак.
Раньше кишлак располагался выше, под горой, поближе к воде горного родника.
Со временем другие кишлаки стали забирать всю родниковую воду. Тогда через Гултепу проложили бетонный канал, вода пришла вниз, и все переселились туда.
Посреди кишлака, возле небольшого холма, справа от дороги, ведущей к горе, есть хауз для скота – водоём, заиленный, обмелевший, с протухшей водой, царство лягушек. Здесь же, слева от дороги, место сбора стада, а посередине – кишлачный трансформатор.
Если идти от скотского хауза к кладбищу, шагах в ста стоит ещё один хауз – этот чистый. Возле него старая мечеть, безлюдная, пустующая; прежнее её великолепие за долгие годы осело и разрушилось. Резная колонна айвана – открытой веранды, длиной больше четырёх размахов рук, выцветшая от жары и холода, глубоко растрескавшаяся, напоминает о былом величии здания.
Хауз и трансформатор делят кишлак на Пастгузар и Юкоригузар. Юкоригузар – место старого кишлака, откуда люди ушли, когда внизу появилась вода.
Бетонный канал идёт вдоль нижнего края прежних огородов: только перешагни – и ешь абрикосы сколько хочешь.
Услышав, как Бекмуродуп ругает Абила, я почувствовал, что в душе, уже просветлевшей в предвкушении абрикосов, сгустилась тьма: с этим человеком не договоришься.
Хотя к нему обращаются по фамилии, Бекмуродуп никогда не был учителем. Лет пять-десять назад работал бригадиром, тогда это прозвище и пристало.
Вообще-то это фамилия, просто люди произносят её как прозвище. Зовут его Теша, он ужасно вспыльчив, многие с ним разговаривают с оглядкой. Особенно если «проглотит» четыре пиалы «белого чая» – тогда уже никакая сила не остановит.
– Что, племянник? – Видно, мой унылый вид ещё больше испортил ему настроение. – Словно тебя чего-то лишили: повесил нос, кетмень на плечо взвалил?
– Табак полить хотел, – сказал я робко. Знаю: воды не даст.
– Я сам стоял и думал: кто ещё объявится хозяином этого ручейка, что едва сочится, словно кошка напруднила, – проворчал он. – Неделю уже пять борозд картошки полить не могу. Думал, эти «утки» наконец насытятся, теперь вот этот вылез… Иди домой. Закончу – тогда приходи. Ложка по очереди, как дед Раззок говорит.
Дед Раззок живёт в стороне кладбища. Среди людей бывает редко, но кто в кишлаке ни скажет какую-нибудь присказку или пословицу – непременно помянет его. Я этого старика толком не знаю, хотя его внучка Малика – моя одноклассница. Раз имя у всех на устах, понимаю: дед Раззок либо умён, либо остёр на слово. По меньшей мере умеет к месту вставить пословицу. Потому кишлачным и кажется, будто любую пословицу сказал именно он.
– Двадцать дней уже земля трескается, – сказал я, сняв кетмень с плеча. – Рассада от безводья «улетает».
– Твоя улетает, а моя, значит, гуляет? – Бекмуродуп занёс кетмень, сделанный из маленького колеса кукурузной сеялки, с круглым отверстием посередине, и снова принялся обрушивать край грунтовой дороги, засыпая этой землёй арык, ведущий в огород Абила.
Низкорослый, сухощавый, почерневший на солнце, он был зол. Это видно хотя бы по тому, что, не сняв калош, залез в арык, прямо в воду, и рубит землю кетменём. А ведь Абил давно выскочил за ворота и убежал, да и вода во двор уже перекрыта. Бекмуродуп то ли хочет засыпать арык целиком, то ли просто не может унять злость.
Он снова с силой вонзает кетмень в обочину и швыряет землю в водяное «горлышко» Абилова двора. Арык – ладно, но дорогу-то зачем рушить? После каждого удара земля осыпается в арык, и большую её часть уносит вода. Он снова ухает и бьёт. Уже разворотил кусок грунтовой дороги шириной больше размаха рук.
– Чего стоишь? – спросил он, остановившись и вытирая пот со лба правым рукавом старого, грязного пиджака с расползшейся подкладкой. – Как нам этот глоток воды поделить?
Однако воды было вовсе не так уж мало, чтобы назвать её «глотком».
– Когда закончите поливать? – Знаю, воды у него не выпросишь, но деваться некуда.
– Да разве мой пёс знает? – Он вытаращил глаза. – Если эти «утки» насытятся, и получаса не понадобится. Пойдёшь к колотке, постоишь там – быстрее закончу. Кто-то ведро в неё заткнул. Два часа провозился, еле открыл.
«Утки» – это не место, где разводят уток, а название квартала у главного водозабора, вернее, прозвище. Их квартал зовут «Уткиным», а жителей – «утками». Потому что им воды никогда не бывает довольно: хоть для забавы, а всё открывают её себе. До того, что нижние участки сохнут и выгорают, им дела нет.
Бекмуродуп посмотрел на свои промокшие штаны.
Его можно понять: от двора до канала полчаса пути. Дворов много. В каждом норовят украсть хоть горсть воды. Пока он за ними присмотрит, сходит домой и вернётся, жители другого края успевают сунуть в колотку ведро, камень или пучок хвороста и убежать. Колотками люди называют места водозабора: кое-где под бетонным каналом проложены трубы, а над ними проходит дорога. Если что-нибудь застрянет в середине трубы, намучаешься, пока вытащишь, – света белого невзвидишь.
«Ладно, – подумал я. – Вернусь домой – мать будет ругать. Не лучше ли посторожить воду, поесть абрикосов, набить живот?»
– Тогда я к колотке, – сказал я. Похоже, легко отделаюсь. Иногда ведь сутками очереди на воду не дождёшься. – Как закончите, дайте знать.
Не дожидаясь ответа, я взвалил кетмень на плечо и пошёл. Сейчас ждать от Бекмуродупа ответа – всё равно что напрашиваться на неприятности. По тому, как у него дёргаются брови, вижу: злится, ему не до болтовни.
Мне спешить некуда. Иду, пиная уличную пыль калошами с обрезанными задниками. Такие калоши появились недавно. Литые. Люди называют их «докир-калошами». Наверное, за грубость; и цвет занятный – выцветший чёрный, бурый.
В такую погоду хуже калош обуви не придумаешь: в жару жгут ноги. Чтобы остудить, на них льют воду. Попадёт вода внутрь – долго не сохнут, хлюпают, ноги разъедает сырость. Сплошная морока. Но на наших улицах, когда мы вот так шляемся, никакая другая обувь не выдержит.
Залюбовавшись своими калошами, я шагаю неспешно, отсчитывая шаги, как землемер Алик!
Вдруг сзади раздалось Тешино «вах!». Я понял: это уже не брань в адрес Абила. Сперва подумал: в сердцах рубанул кетменём себе по ноге, – и обрадовался: вода достанется мне!
Обернулся – нет, не то, чего ожидал: он стоит посреди арыка и смотрит на воду, вытаращив глаза. Я замер. Бекмуродуп нагнулся и толкнул ком земли в воде. Решив, что он всё ещё бесится, я пошёл дальше.
– Эй, беги сюда! – крикнул Бекмуродуп, и в голосе уже не было ни злости, ни раздражения. – Смотри, что нашёл!
«Кувшин золота!» – вот что сразу пришло мне в голову. Потому что лет десять назад, когда я ещё ходил в детский сад, по кишлаку разнёсся слух: парень по имени Матмурод нашёл на западном холме кувшин золота и побежал домой, а Кобил-ака обманом забрал находку, дав ему пять рублей. Перед этим бульдозер три-четыре дня срезал верхушку холма. Позднее говорили, будто бульдозериста разбил паралич. Не могу доказать, правда это или ложь. Может, и было. Потому мои кишлачные сверстники росли с надеждой когда-нибудь найти на холме кувшин золота. Но никто пока ничего не нашёл. И вот теперь удача, будто людей больше нет, улыбнулась Бекмуродупу. Да ещё совсем не на холме!
Я заторопился. «Теша-ака поделится золотом?! Старики говорили, кто найдёт золото, становится дураком; надо немедля где-нибудь порезать себя, иначе можно свихнуться, как Матмурод. Где же мне себя порезать?! Ни одного лишнего места, где не было бы больно». На бегу калоша слетела с ноги и побежала впереди меня, горячая пыль обожгла влажную от пота ступню. Я не обратил внимания. Главное – скорее увидеть золото.
Но…
Когда я подбежал, Теша-ака стоял, разинув рот, и держал в руке что-то беловато-жёлтое.
– Что это? – спросил я, задыхаясь.
– Не знаю: то ли школьный скелет, то ли человеческая голова. – Теша-ака говорил, не в силах отвести глаз от своей находки.
Помню, в шестом классе учитель Эгам повёл нас в старое здание на краю школьного двора, которое называли «домиком», открыл древнюю двустворчатую дверь, ещё с дедовских времён, годами стоявшую запертой, и показал скелет. Одним тогда было смешно, другим стыдно, некоторым страшно.
Теша-ака поворачивает в руках кость, похожую на голову того скелета, разглядывает.
– Да, это скелет, – сказал я, успокоившись и собравшись с мыслями. – Учитель Эгам показывал. Внутри проволока, сделан из алебастра. Он так говорил.
– Кто, скелет? – Теша-ака уставился на меня.
– Учитель Эгам! – Я удивлён непонятливостью такого взрослого человека.
– Эгам ерунду говорил, это не скелет, это человеческая кость, – сказал он, поворачивая череп. – И проволоки внутри нет. Это чей-то мертвец.
Меня обдало холодом. Показалось, что кость в руках Теши-ака ухмыляется.
– Вот остальное. – Теша-ака положил череп на дорогу, в пыль, и концом кетменя стал разбирать кости, выступавшие из затвердевшей земли.
Я заметил, что лицо Теши-ака побледнело и он шёпотом начал повторять слова исповедания веры.
***
Начало XX века.
Коренастый молодой человек в грязных лохмотьях, с растрёпанными волосами и бородой спускается по склону. Вокруг тихо; чистый, влажный весенний воздух окрыляет. Лёгкий ветерок приносит откуда-то благоухание цветов и трав. Юноша идёт, устремлённый вдаль, с душой, полной мечтаний, с отвагой в сердце, поглядывает в бездонное, синее, необычайно чистое небо, переводит взгляд на сёла внизу: где теперь найдёт пристанище?
Но даже этот вопрос его не печалит. Ведь весна – пора надежд, мечтаний и веры в будущее!
Когда в горах растаял снег и пробилась трава, богач, у которого он всю зиму служил, отправил скот на вольный выпас в ущелье, и работы для юноши не осталось. Вот он и подался в нижние сёла искать заработок.
Повезло ему: в снежную, морозную зиму не остался на холоде. Теперь впереди лето, пора изобилия, как-нибудь проживёт. В нижних сёлах работа сейчас в самом разгаре, без дела не останется, на кусок хлеба заработает.
Он держит путь к селению у подножия холма, издали кажущемуся совсем крошечным. На плечо заброшен старый чапан – халат из бекасама – всё его достояние за последние годы; грудь открыта ласковой прохладе весеннего ветерка. И здесь он не собирается задерживаться надолго. Впрочем, об этом он никогда ни думать, ни мечтать не привык. Где бы ни оказался, одно на уме: найти работу на четыре-пять дней, наесться, прожить день. А дальше – как Бог даст.
Горькая судьба приучила его жить одним днём. Сытый живот, прожитый день, крыша над головой до утра – вот предел его мечтаний, цель, к которой он стремится. На большее он не смеет притязать. Даже в мыслях.
…Много лет назад именно так, с таким настроением Бекмурод вошёл в Гултепу.
Гултепа!
Многострадальный уголок скорбного мира!
Бекмурод обосновался в селе, батрачил, пережил вместе с людьми засуху, мор и прочие бедствия и уже думал, что всё это ушло безвозвратно.
Но показалась другая беда – разбой и смута.
Дом Бекмурода стоял близ горы, на окраине села, первым на пути горной воды. Правда, прежде вода проходила через селение у подножия холмов и доходила сюда, только если там её оставалось в избытке. По правилу «головы арыка» тот, кто ближе к истоку, пользуется водой сколько хочет, а остальные ждут. Бекмурод стоял во главе арыка, прав на воду у него было больше. Пока другие всё лето бегали, не в силах полить свои дворы, он раз-другой в месяц, пусть и украдкой, давал воду посевам.
Вообще-то сельчане не уступили бы пришлому парню такой удобный участок, но у места был изъян: зимой голодные волки, спускавшиеся с гор, заглядывали в первый попавшийся двор. Потому ему и не помешали поставить здесь хижину. Лучше уж летом раз-другой поссориться из-за воды, чем зимой лишиться скотины.
Пока Бекмурод не построил дом, вода сюда не поднималась. Здесь был пологий пригорок, рядом – овраг, заросший диким боярышником. Первые два года он жил в небольшой хижине из ветвей; потом братья, разузнав, где он, нашли его, собрали людей на хашар, наняли работников и выстроили ему дом.
Дом стоял на холме. Переднюю часть двора выровняли. За суфой он сажал овощи и люцерну. Люцерник переходил в виноградник: белый и чёрный кишмиш вперемежку, урожаи отменные. Не было человека, который не заглядывался бы на этот виноград. Саженцы братья привезли из Чортута.
Чтобы провести сюда воду, Бекмурод выкопал арык длиной в пятьсот размахов рук. Поначалу люди смеялись: «Зря стараешься, кружкой поливать легче». Но он повёл арык издалека – оттуда, где вода ещё не падала в овраг.
Весь его родной мир – низенькая хижина из пахсы, обмазанная глиной. Слева – кухня, ещё меньше, вечно сырая, дальше – летний очаг под навесом и помещение с тандыром. Справа от дома – конюшня; здесь же, у её начала, калитка во двор и крытый въезд с небольшими воротами.
За конюшней – хлев. В нём едва помещаются корова, телёнок и четыре овцы. Перед домом, возле суфы, зеленеет вяз с густой округлой кроной: Бекмурод посадил его в тот год, когда пришёл сюда. Большое выросло дерево.
На третий год после своего прихода он женился на девушке по имени Бону. Она была из этого села. Родилось у них семеро детей – пять сыновей и две дочери. Старший, Нодир, уже достиг возраста первого мучала.
…Под вечер, возвращаясь с козами, Бекмурод увидел односельчанина Назара: тот сидел на большом камне возле его ворот.
Назар был его ровесником, рослым, круглолицым. Каждую зиму он выбивался из сил, тощал, словно собака, наглотавшаяся иголок, а весной, когда поспевала шелковица, отъедался так, что едва умещался в собственной коже.
Когда Бекмурод пришёл в село, они раз-другой подрались, а потом сдружились. С тех пор и хорошее, и плохое переживали вместе. Часто ходили на охоту. У Назара было чёрное ружьё, оставшееся от отца; стреляли зайцев, лис, всякую живность. Зимой охотились на кекликов. Назар видел плохо, стрелял неважно. Бекмурод же бил точно.
– Ну, чего сидишь на улице? – спросил Бекмурод, передав коз сыну и отправив его вперёд. – В дом зайти не мог?
– Зайду – и что? – проворчал Назар. – Будто у тебя четыре кило мяса нажарено, в кувшине припасено, и ты меня угощать собрался.
– Я к тому, чтоб ты у порога, как нищий, не торчал. – Бекмурод с тяжёлым «уф» уселся на соседний камень.
– Не уфкай, – наставительно сказал Назар. – Бога благодари. С голоду не умер, дом цел, хозяйство на месте… Проведать тебя пришёл…
Назар умолк и настороженно огляделся. Бекмурод почуял: дело тайное, сердце встрепенулось.
– Ну?
– Один-другой надёжный человек сказал: Полвон, мол, людей собирает. – Назар понизил голос почти до шёпота. – Ты как на это смотришь?
– В басмачи идти? – Бекмурод разочарованно остыл: тайна оказалась не такой, как ему представлялось.
– Не мели что попало, раз рот есть, – одёрнул его Назар. – У всякого дела своё название. Край свой защищать будем… Всё неверные заполонили, веру подтачивают.
– От твоих речей Комилом-безбожником пахнет.
– Ты меня с ним равняешь? – рассердился Назар.
– Что есть, то и говорю. Он недавно тоже что-то такое говорил. Только наоборот. «Кончились дни богачей, дома у них отберём», – твердит. У русских в стране, говорят, так и делают, – сказал Бекмурод.
– Он речами отступников народ с пути сбить хочет. Молодой ещё, зря пропадёт. Повезло ему, новая власть за него. А то мирзы и сами бы сговорились да придушили.
– Твои мирзы умеют только бедняка давить да деньги наживать. А драться с кем-нибудь – куда им.
– Ладно, не спорь, – Назар был недоволен тем, что разговор ушёл в сторону. – Пришёл к тебе как к близкому другу. Коня, новое оружие и саблю, говорят, даром дают. Ещё и чапан из бекасама. Нынче и родной отец так не расщедрится.
– Мой отец к матери ушёл – ох, сколько уже лет прошло… – пошутил Бекмурод.
Много времени миновало; теперь о смерти родителей можно даже пошутить.
– Я так, к слову… – Назар сбавил пыл и продолжил уже тише. – И жалованье есть… На детей своих погляди: штаны из бязи – живого места для заплаты не осталось. Сейчас лето, вот ты и хорохоришься. Да зима не на небе зимует, скоро явится, саблю наточив. Если в хлеву овец нет, на четыре-пять мешков зерна с поля, на урюк да изюм не надейся. Детей пожалей, говорю. Сегодня сам не пойдёшь – завтра заставят. Ты ведь наездник, тебя в покое не оставят. От этой заварухи в стороне не отсидишься.
– Мне в басмачи податься? Не по мне людей грабить!
– Эй, опять за своё, а?! Кто сказал – «басмачи»? Народ, веру мусульманскую защищать будем, дурья голова.
– Прост ты, ох и прост! – Бекмурод уставился на него. – Что ни скажут – всему веришь, ещё и других убедить норовишь. Люди ради своей выгоды чего только не наговорят! Ты теперь это по всем улицам разносишь?
– Говорю как есть. – Назар приуныл, поняв, что высокими словами друга не проймёшь. – Человек и себе цену знать должен… На весь гузар одни грязные штаны. Долго будем жить: вот, мол, очередь подойдёт, и я свои штаны постираю? У мужчины гордость должна быть… Хоть по двое штанов заведём. Или ты так и помрёшь в половине латаных шальвар? Обидно ведь человеку…
– Значит, за штаны воевать будем? – усмехнулся Бекмурод.
– Да пропади ты! Что за человек, что за речи! – обиделся Назар.
Бекмурод отпроводил Назара резкими словами: не хотелось нарушать свой покой.
Когда вошёл во двор, на душе было так темно, что никакой светильник не помог бы.
***
На западной окраине села, возле холма, за четыре-пять лет до начала засухи жила Ойсара-хола с сыном по имени Бозор.
Она рано овдовела: муж погиб, упав с коня на купкари – конном состязании. Оставшись с четырьмя детьми, замуж больше не вышла. Трое детей умерли во время мора. Когда единственный оставшийся сын, Бозор, возмужал, она женила его на девушке из соседнего села – худенькой, белолицей, тихой и скромной Нисо. Жили они мирно.
Беда стряслась внезапно: Ойсара-хола поссорилась со своей сварливой соседкой Саломат-момо. Такие ссоры бывали часто, обе к ним привыкли, но на этот раз дело коснулось чести. Посреди перебранки Саломат-момо зашла к себе и вернулась с женскими шароварами Нисо, пропавшими три дня назад:
– Твоя невестка с моим сыном шашни крутит, вот доказательство! – И швырнула шаровары Ойсаре под ноги.
Ойсара-хола не нашлась с ответом: что скажешь на такую бесстыдную клевету?! Если бы тут Бозор не вернулся с поля, ведя коня в поводу, возможно, ничего бы и не случилось: всё прошло бы тихо, соседки подулись бы друг на друга месяц-другой, потом помирились, затем снова поссорились – так и жили бы дальше. Но Бозор услышал обвинение, увидел «доказательство» и застыл возле дома, переводя взгляд с матери на продолжавшую верещать Саломат-момо.
– Мать, я вашу невестку выгоню, – сказал он, едва сдерживаясь, и привязал коня к колу у края двора.
Бозор такого не ждал, даже помыслить об этом не мог и теперь, ошеломлённый, не знал, что делать.
– Ты в своём уме? – Ойсара-хола старалась держать себя в руках, но дрожь унять не могла. – Разве из-за слов одной дуры жену выгоняют? Это же бабьи сплетни. Ничего не было.
Выгонять невестку она не собиралась: хорошо её знала. И соседку не сегодня впервые увидела. Немало у той подобных выходок, совести от неё не дождёшься.
Но Бозор заупрямился. Ведь честь его растоптали.
– Правда, неправда – всё равно, мать, – с горечью выпалил он. – Меня опозорили. Завтра эта старуха всё село своей брехнёй провоняет. За кого меня будут держать? Как я людям в глаза посмотрю? Не стану же каждому объяснять, что ничего не было. Кто мне поверит? Не хочу всю жизнь быть посмешищем…
– Голова у тебя есть? Знаешь, что это клевета, и всё равно жену выгнать хочешь?! – Мать не могла понять упрямого сына.
Они долго спорили.
Бозор понял: жить в селе ему больше невмоготу. От клейма этих пересудов не отделаться. Зашёл в дом и, даже не взглянув на жену, которая не прожила здесь ещё и года и теперь стояла, застыв от изумления, не понимая, что происходит, снял чапан с верха тахмона, сел на коня и простился с растерянной матерью.
Ойсара-хола долго умоляла сына – напрасно. В ответ услышала только: «Живите сами со своей любимой невесткой. Моя честь не позволит мне больше оставаться в этом селе».
Уехал и не вернулся.
Нисо не ушла в отцовский дом, за другого тоже не вышла. Детей у неё не было; две беззащитные женщины прожили так пять-шесть лет, поддерживая друг друга. Тяжёлые для женщин стояли времена: голод, засуха принесли им немало страданий.
Когда жить стало совсем трудно, Ойсара-хола по ночам сетовала на сына, бросившего их в таком положении, ругала его за глаза. Но что поделаешь? Что могла беспомощная женщина?!
Она сходила погадать к старухе-мултони, жившей в хижине возле села Нисбот. «Твоя недоброжелательница заговорила кладбищенскую землю и рассыпала у тебя во дворе, вот сыну этот дом и стал немил, он и ушёл», – сказала гадалка. Велела принести голову белого барана. Ойсара-хола сделала всё, как было сказано, но Бозор не вернулся.
Засуха кончилась, пришло изобилие, времена переменились, и о её сыне всё чаще стали ходить разные слухи. Говорили, в одном из нижних сёл появился какой-то мулла из Бухары, очень похожий на Бозора, но называет себя Гадой-муллой. Ойсара-хола его не видела, расспрашивала людей, но встретиться так и не смогла. Женщина – всё равно что без рук, без ног: ни на улицу свободно выйти, ни к кому-нибудь пойти расспросить…
Пока старая боль в ней оживала, пока сердце горело надеждой увидеть сына, получить о нём хоть какую-нибудь весть – хорошую ли, дурную ли, – в этих краях и в самом деле появился скромный, сведущий в вере человек по имени Гадой-мулла.
Это был Бозор!
Уйдя тогда из дома, он немало натерпелся, скитался с места на место. Видно, так было предначертано: через год странствий добрался до Бухары. Сперва служил в доме ишана, духовного наставника. Позднее ишан, заметив, что слуга грамотен и тянется к знаниям, отдал его учиться в медресе. Бозор жил при одной из городских мечетей. За то, что у него ничего не было и кормился он подаянием, люди прозвали его Гадоем – Нищим.