- -
- 100%
- +
Раззок отполз назад, согнулся вдвое и, забыв даже о змеях, забился под виноградный куст, натянув на себя лозы.
За стеной обозначились силуэты лошадей. Всадники услышали крик женщины, подъехали к калитке и заглянули во двор, освещая его факелом. По эту сторону стены лежал Комил, охая и держась за ушибленную ногу.
– Не шевелись, стрелять буду! – рявкнул чей-то густой голос. Лязгнул ружейный затвор.
– Не стреляйте! Я упал, ногу сломал, – простонал Комил.
Один из всадников спешился, открыл калитку, вошёл во двор и склонился над Комилом, держа в одной руке ружьё, в другой – факел.
– Ты что здесь лежишь? – Свирепый бородач пнул носком сапога Комила, казавшегося совсем мальчишкой. – Посцать вышел?
– Мимо шёл, споткнулся, – растерянно ответил Комил, едва выговаривая слова и кусая губы от боли.
Вооружённый человек понял, что парень не из этого дома, и пнул его снова:
– Зачем через чужой двор ходишь? Это ведь дом Туйчи? Того Туйчи, что муж Жамил?
– Да!
– Что ты тут с чужой женой забавляешься? Где Туйчи?
– На мельнице, – сказал Комил и тут же прикусил язык.
– Эй, идите сюда! Негодяя поймал, с чужой женой путается.
Двум спутникам всадника, видно, захотелось зрелища: они сразу оставили лошадей на улице и вошли в калитку. Комил поднялся и, согнувшись, принялся растирать ушибленную ногу. Так и стоял, думая, что теперь делать. От прежнего его настроения, когда глаза налились кровью, не осталось и следа. Жалкий…
– Что ты с женщиной делал?!
Кто-то задал дурацкий вопрос. Комил помолчал, не зная, что ответить, и вдруг, ни с того ни с сего, выкрикнул в исступлении:
– Ничего! Чтоб мне умереть, ничего! Дверь изнутри заперта. Не верите – сами посмотрите!
Все вокруг дружно расхохотались.
– Ты знаешь, что эта женщина нашему курбаши принадлежит? – Один из них сдержал смех и грозно прикрикнул на него. – Узнает – голову тебе оторвёт.
Он пнул Комила под зад, и тот споткнулся.
– Ну что, разбудим народ, пусть обоих камнями побьют? – спросил кто-то писклявым голосом.
– У тебя голова или тыква? – отверг эту мысль другой. – Ты помнишь, в каком мы положении?
Комилу это понравилось… Пинками его вывели на улицу. Двое пошли к айвану и постучали в дверь, которую он пытался открыть:
– Кто здесь?
– Я, – ответила женщина. – Дома никого нет.
– Никто не беспокоил?
– Кто-то приходил. Кажется, убежал.
– А мы тебе не нужны?
– Чтоб ты сдох со своим «не нужны»! – одёрнул его товарищ, чуть понизив голос. – Такое разве спрашивают, дубина?
– Нет, – поспешно сказала женщина. – Сейчас муж придёт.
– А мы твоего мужа не боимся, – почему-то сказал тот, кто только что одёрнул товарища.
– Ладно, пошли, – другой потащил его за собой, не слушая уговоров: «Постой, может, что-нибудь выйдет».
– Курбаши услышит – головы не сносить, – сказал один из них, выходя в калитку.
Раззок продолжал лежать, затаив дыхание. Так и не шевельнулся до рассвета. Боялся и ждал, что придёт Комил и позовёт его. Но от того не было ни слуху ни духу.
Наконец, когда забрезжило утро, он поднялся, перемахнул через стену и стремглав помчался домой.
***
Авторитет Гадой-муллы всё рос. Пришли двое аксакалов, предложили стать имамом большой мечети в Ургуте. Мулла мягко уклонился, сказав, что подумает. Он только-только начал привыкать к этой жизни и не хотел снова перебираться на новое место.
Узок-ака выделил ему комнату с отдельным входом, домашние заботились о его нуждах. Посетителей становилось всё больше, и после долгих лет лишений Бозор наконец почувствовал себя человеком. Была и другая причина, по которой он не соглашался уехать: ему нравилась взрослая дочь Узок-ака, а хозяин не возражал против их бесед. Так они довольно близко сошлись. Мулла был застенчив и держал себя в руках, но стоило услышать голос девушки, как сердце начинало колотиться, а колени – дрожать.
Девушку звали Матлуба: высокая, несколько грубоватая, но привлекательная. Кости подбородка заметно выступали, руки были полными и крепкими.
Мулла радовался тому, что обретает своё место в жизни. Всё пережитое – несправедливость, унижения, оскорбления – ещё не забылось, но тягостные воспоминания понемногу тускнели. Разуверившись в людях и в белом свете, он решил заглушить свою горечь учением и отдал ему все силы, всё рвение. Теперь, когда жизнь налаживалась, это стремление угасло.
Если бы шесть-семь лет назад кто-нибудь сказал этому гордому, щепетильному в вопросах чести юноше: «Будешь жить зятем в доме тестя», – он бы сцепился с обидчиком. Но пожил в чужих краях, вкусил горечь и сладость скитаний – и от прежней щепетильности ничего не осталось. Выжить и устроиться в жизни – вот вся его житейская философия. Он понял, что честь на поверку оборачивается бесчестием.
И всё же, несмотря на свою философию бесчестия, вернуться в родную деревню он не мог: здесь старым взглядам не изменил. Воспоминания о деревне оставались и дорогими, и мучительными; отказаться от них он не мог, да и не в его это было власти. В своей поруганной чести, в своём унижении винил всю деревню. Ведь он бежал, испугавшись людских пересудов, – потому и не хотел показываться односельчанам на глаза. Теперь замечал: за что бы ни взялся, всё делал им назло, желая доказать, чего стоит. Это лежало в основе его усердного учения, его стремления к знаниям; теперь то же самое можно было увидеть и в намерении жениться. Словно хотел сказать: «Я и без вас хорошо проживу».
***
Бекмурод всю ночь не спал.
С рассветом посветлело и у него на сердце. Тревожное «что будет завтра?» отступило; он успокаивал себя: «Найдём выход, лето ещё впереди». Узнав о ночном происшествии, двое соседей пришли проведать его. Ночью не вышли: каждому своя жизнь дорога.
Хорошо всё-таки, когда вокруг люди. От тревоги Бекмурода не осталось и следа: один сказал одно, другой – другое, и вместе развеяли его горечь. Чувствовать, что кто-то за тебя переживает, что кому-то ты нужен, – уже утешение.
– Ну, теперь что скажешь? – спросил Назар, когда остальные распрощались и ушли. Потянув Бекмурода за рукав, он отвёл его в сторону, под карагач.
– О чём что скажу? – Бекмурод сначала не понял вопроса.
– О том предложении, дубина, – рассердился Назар. – Уже забыл?
– Да разве у меня голова на месте, друг? – оправдывался Бекмурод. – Тысяча забот в этой голове, не знаю, за какую взяться.
– Всё это заботы от бедности. Понял? Согласись – и всё наладится. Будет и золото, и зерно… – Назар беспокойно огляделся. – Да скажи же «с радостью», дурак! Сама судьба тебе улыбается. Где такую работу найдёшь? Кто ещё предложит? Люди по четыре-пять овец отдают, чтобы их приняли… Работа с постоянным жалованьем тебе и во сне не снилась, верно? Откажешься – так и будешь сидеть дураком, поглядывать на небо, а последние крохи твоего добра, добытого потом, опять разграбят.
Бекмурод не понимал намерений друга. Знал лишь, что его предложение – игра со смертью. Но пришло время, когда без риска не прожить. Сидеть тихо, молиться Богу, во всём положиться на Него и ждать, пока Он укажет дорогу, – путь к гибели.
Впрочем, вся его жизнь была риском. Так он жил с тех пор, как покинул родную деревню. Но теперь, обзаведясь домом и детьми, надеялся наконец обрести покой. В характере уже проступали признаки старости: всё чаще вспоминал о смерти и боялся её, пугался серьёзных перемен. Этой ночью почувствовал это особенно ясно.
Во время разговора с Назаром его не отпускала эта мысль. Сам не понимал, почему так дрожит перед смертью, почему так дорожит жизнью, которая не стоит и медного гроша, не заслуживает того, чтобы её ценили.
«На одну голову – одна смерть. Чего же я боюсь? – думал он, глядя на рот Назара, из которого сыпались какие-то мудрёные слова. – О завтрашнем дне детей думаю? Без меня им будет трудно! Но что я даю им, пока жив? Чем буду кормить зимой? Стану смотреть, как мои дети пухнут и умирают с голоду? Если и вцеплюсь голодным клещом в эту жестокую, подлую жизнь, кто поручится, что уцелею в нынешней сумятице? А если, как ночью, придут двое и убьют прямо в постели, хотя я ничем не рисковал? Разбой, воровство, грабёж, убийство – всё это не для меня. Но как прокормить детей? Как вывести их живыми из этой неразберихи?»
Бекмурод оказался между двух огней. Безупречно честным его не назовёшь, но и подлецом он не был. Нервный, грубый, он, не подумав, обижал людей, однако на чужое добро не посягал. Именно этот нрав и мысли о будущем детей затрудняли выбор.
– Ладно, – прервал он Назара. – Согласен! Какие условия?
– Какие условия? – удивился Назар. – Кроме того, что вчера сказал, никаких условий не знаю. Будем охранять Полвона… Говорили: нужен хороший стрелок и наездник. Тебе, дубине, дают возможность благополучно провести детей через зиму. А ты – условия… Шапку бы от радости в небо бросил, вместо того чтобы условия спрашивать.
– Нет, друг. Я уже не мальчишка, который бежит на всякий зов, ни в чём не разобравшись. Из этого возраста вышел. С криком «ура» на смерть не побегу. Такие, как я, понимают жизнь и зря, по пустякам, ею не рискуют.
– Остального не знаю, – отрезал Назар, поняв, что друг согласен и другого выхода у него нет. – Всё, что знал, сказал. На днях Раззок говорил: «Кот обзавёлся тем самым – и положил это самое на блюдо». Вот и ты не выставляй себя на подносе да на блюде, соглашайся. Я ведь сказал: одному среди чужих скучно. Вместе пойдём – друг друга поддержим.
– Хорошо, – задумчиво сказал Бекмурод. – Сделаем хоть что-нибудь стоящее в этом обманчивом мире, прежде чем умереть… Когда и куда идти?
Назара эти слова испугали:
– Эй, не говори так мрачно. Заладил про смерть… Бог даст, всё хорошо будет… Пусть никто не знает, что мы в это ввязались. Не наживать бы беды. Комил с новой властью близок, пойдёт и донесёт.
– Когда берёшься за дело, надо всё обдумать, всё учесть. Так куда идём?
– Хочешь – прямо сейчас отправимся, – заторопился Назар. – Домашним скажем, что идём басмачей искать, сядем вдвоём на моего коня, мигом съездим и вернёмся. Сегодня-завтра они будут в Бешкапе. Только бороду немного подровняй: сейчас ты на семидесятилетнего старика похож. А то заругаются: «Откуда этого деда привёл?»
Пока собрались и вышли, солнце поднялось и стало жарко. Бекмурод велел детям нарвать в винограднике травы для коз, сел позади Назара на его коня, и они тронулись.
– Здоровенный ты, тяжёлый, – сказал Назар. – Моему коню чуть спину не сломал. Может, попросишь у кого-нибудь осла?
– Езжай, не капризничай, – Бекмурод поддал коню ногами под брюхо. – Нежный стал твой конь, как жена Туйчи.
– Эй, об этой женщине люди всякое говорят. Неужели правда? – Назар забыл даже о коне и сменил тему.
– Не знаю, не спрашивал, – холодно ответил Бекмурод. – Люди что угодно говорят. Помнишь, о невестке Ойсары-хола всякую небылицу несли? Сын её не выдержал позора и сбежал, а невестка до сих пор здесь, за свекровью ухаживает. Те, кто знает, говорят: умная, скромная… Друг, это дело тонкое. Между двумя людьми происходит, судить трудно. Осторожнее: по незнанию опозорить человека легко, оправдать трудно.
До Бешкапы было недалеко. Около полудня, изнемогая от жары, они въехали в деревню. Облизывая пересохшие губы, заглядывали через обветшавшие стены, поросшие высохшей весенней травой, во дворы и на расчищенные крыши, где сушились разложенные абрикосы. Хотели спросить дорогу, но на улице – ни души.
У ворот с резным узором Бекмурод слез с коня и пару раз подпрыгнул на месте, чтобы разогнать кровь в ногах.
– Задница заболела? – засмеялся Назар. – Давно, наверное, верхом не ездил?
– Постучи, спроси, где живёт твой человек. Потом пусть воды вынесут, – сказал Бекмурод и ворчливо добавил: – Что тебе до моей задницы?
– Просто спросил, – Назар натянул поводья, боком подвёл коня к воротам и постучал рукоятью плети. – Эй, есть кто?
– Кто там? – отозвался звонкий женский голос.
Глаза Назара заблестели. Взглядом он указал за ворота, словно говоря: «Вот это да!»
– Не играй глазами, спроси про дом Полвона, – недовольно сказал Бекмурод. – Пропади ты, бабник.
– Ищем дом Полвона. Не подскажете? – Назар заглянул в щель ворот.
– На другом краю деревни, дом с верхней комнатой, – ответила женщина и умолкла.
– Ни про пруд, ни про воду не спросил, – упрекнул Бекмурод, когда Назар повернул коня.
– Нужно – сам спрашивай. Или язык проглотил? Если муж дома, мне умирать не хочется.
Они молча двинулись дальше. Жара разморила их, разговаривать не было сил. По дороге увидели пруд, обсаженный ивами, и напились из пригоршней.
– Черви завелись, – сказал Назар, утолив жажду. Зачерпнул ещё и принялся разглядывать белёсых существ, быстро перебиравших тонкими ножками. – Упитанные черви.
Бекмурод заметил их с первой же пригоршни, но промолчал.
– Будь благодарен за то, что есть, – сказал он. – Только что шёл с высунутым языком, как собака на солнцепёке, а теперь ругаешься.
Они отдохнули в густой тени ивовых ветвей, отросших после прошлогодней обрезки, наслаждаясь порывами свежего ветерка.
– Хороша всё-таки жизнь, – сказал Назар. Прислонившись к толстому стволу ивы, смотрел на воду и длинным рукавом рубахи вытирал пот со лба. – В такие минуты жить так хочется.
– Живи, – Бекмурод не понял его воодушевления. – Кто тебе мешает?
Назар не ответил, встал и, ведя коня в поводу, пошёл по пыльной улице.
– А этого задело, – сказал Бекмурод, тоже поднимаясь и отряхивая зад. Пошёл следом. – Ты хоть правильно идёшь?
Дом Полвона показал мальчишка, игравший на улице, весь в пыли.
Дом оказался совсем не таким роскошным, каким представлялся двум искателям приключений. Когда женщина сказала «с верхней комнатой», оба вообразили большое, богатое здание. «Верхняя комната» была чуть покосившейся деревянной пристройкой над въездом; рядом стоял маленький старый глинобитный дом. Высохшая трава окрасила его крышу в сплошной жёлтый цвет. С задней стороны окон не было. Под верхней комнатой – старые двустворчатые ворота с растрескавшимися досками и безвкусной резьбой.
– Не по имени Полвону такой дом, а? – Бекмурод не скрывал удивления. – Дома мирзо куда лучше. Человек русского борца победил – и здесь живёт?! Слава выше крыши, как говорится…
– Скромный, уверенный в себе человек таким и бывает, – поучительно сказал Назар, хотя тоже удивился. – Он из бедняков, батраком был, у бая служил. Бай его напрасно в воровстве обвинил и плечи горячим маслом облил. После этого он и выбрал такую дорогу. Говорят, прежде, в краях Эшимоксока, среди джигитов Намоз-батыра немало баев заставил повыть.
– О нашем Султане-хромом тоже говорят, что в засуху где-то разбойничал. Тогда его кто-то в ногу подстрелил.
– Полвон не такой подлец, как Султан-хромой. Говорят, ненавидит его, сказал: «Попадётся мне – убью». Твой хромой потому от него и бегает, – Назар покосился на Бекмурода, словно ставя точку в разговоре.
Они окликнули хозяев. Изнутри вышел худощавый юноша, привязал коня к стоявшему здесь колышку и провёл обоих гостей во двор.
На суфе под большим карагачом полулежал на постели крепкий смуглый человек в желтоватой рубахе из грубой ткани, с густой чёрной бородой и выступающим подбородком. Увидев гостей, он приподнялся и сел. Попытался встать, но передумал. Пришедшие раз или два видели Полвона верхом; убедившись, что это он, почтительно приблизились.
– Мы из Гултепы, – сказал Назар. – Ваш джигит, Теша, говорил, что вы людей в отряд набираете, посоветовал встретиться.
– Теша прислал? Хорошо! Садитесь-ка. – Полвон поднялся и поздоровался с обоими. Потом велел юноше, проводившему гостей: – Расстели дастархан.
Они сели на указанные места, скрестив ноги.
– Время непростое, – спокойно сказал Полвон. – К старой русской власти кое-как привыкли, теперь и она сменилась. Новая их власть, видно, совсем ослабла: каждый делает что хочет… Сейчас удобный момент: можно взять власть малыми силами, без больших потерь. Пора и узбекам самим собой управлять, верно?
– Верно… – неопределённо отозвался Назар, не вникнув в смысл сказанного.
Бекмурод же заслушался Полвоном.
– Смотрю, вы вроде мои ровесники, – Полвон понял, что высокие слова мало значат для этих двоих, и переменил тон. – У меня в отряде в основном молодёжь. Иногда по неопытности дров наломают. Горячатся… Одним словом, много ошибок делаем. Побольше бы таких, как вы, кто знает, что к чему. Теша говорил: «Есть в Гултепе хороший наездник, нам подойдёт». Это ты?
Полвон спросил Назара.
– Нет… Наездник – он, – Назар указал подбородком на Бекмурода.
– Хорошо, – сказал Полвон. Бекмурод не понял, что здесь хорошего. – А стрелять умеете?
– У деда старое чёрное ружьё было, – похвастался Назар. – С ним и вырос. С другом часто на охоту ходили. Он тоже хорошо целится.
У Бекмурода был острый глаз, стрелял он метко, опыта хватало. Они охотились на кекликов, лис и зайцев с ружьём, которое дед Назара выменял на пятничном базаре за овцу у таджикского парня, воевавшего с русскими. Трудно припомнить, чтобы Назар сам подстрелил хоть какую-нибудь дичь. Всегда хвастался заслугами Бекмурода, а половину его добычи забирал себе как хозяин ружья. Ради этого и уговаривал друга пойти сюда: сам толком стрелять не умел, но работать, возиться с землёй надоело. Надеясь вступить в отряд и немного разбогатеть, взял Бекмурода в спутники. Хотел держаться в его тени.
– Сейчас такие старые ружья не годятся. Дадим новые, хорошие. Не станем же мы в бою с солдатами порох с дула набивать. На прошлой неделе сам бек меня вызвал. Сказал: «Будем вместе бороться, собирай надёжных джигитов», – и дал немало оружия. – Полвон взглянул в сторону конюшни. – А как у вас с конями?
– У меня есть, – громко ответил Назар и, словно провинившись, тихо добавил: – У него нет…
– Коня найдём, – сказал Полвон. – Таким джигитам, что грудью готовы за дело встать, не дать коней и оружия – грех на душу взять… Значит, вместе будем бороться?
– Да!
Это было первое слово, произнесённое Бекмуродом с тех пор, как они пришли. Услышав про коня, он почувствовал, как затрепетало сердце. Теперь пошёл бы хоть на край света: наконец сбудется его многолетняя мечта.
– Но предупреждаю: трусам и предателям среди нас места нет! – Лицо Полвона стало суровым. – Неделями, месяцами семьи не видим. Можно и смерть мученика принять… Что делать, борьба без жертв не бывает. Едой, конями, оружием обеспечим, по возможности – жалованьем. На это согласны?
– Согласны, согласны! – поспешил Назар, словно боялся, что иначе Полвон передумает и отправит их обратно.
Полвон говорил о нынешнем положении, о долге каждого человека, каждого мусульманина, объяснял, какие обязанности лягут на джигитов. Хоть слова его и казались этим двоим высокопарными, всё же волновали их.
Под конец разговора им дали немного патронов и по ружью: краска на прикладах стёрлась от долгого употребления, воронение стволов потускнело. Бекмуроду достался ещё и старый тощий конь.
– Не вздумайте это добро на базаре продать. Руки у нас длинные, и из-под земли достанем, – пригрозил Полвон.
Теша записал на какой-то бумаге их имена, имена отцов и адреса, взял отпечатки пальцев и, велев прийти через три дня, распрощался.
Оба возвращались с тревогой в душе, но довольные. Особенно радовался Бекмурод.
– Только что были никем, – сказал он, когда, выйдя из деревни, они ехали по голому полю, где уже сжали хлеб и собрали солому. – А теперь мы люди государства.
– Насчёт государства не знаю, но плохо, что нас записали, – тревожился Назар. Утренний пыл угас. – От них, похоже, только смертью и избавишься.
– Сам же меня сюда повёл.
– Не нравится мне… Зачем они нас записали? А пальцы зачем прикладывать заставили? Попал в запись – попал в огонь.
– Всё, со стороны смотреть больше не выйдет. Понял? Поэтому я вчера и раздумывал…
Бекмурод умолк.
До самой деревни они ехали молча.
***
До полудня Раззок от страха и стыда прятался дома. Наконец терпение кончилось, сердце готово было разорваться, и он пошёл к Комилу. О ночном происшествии вспоминать не хотелось, но душа горела. От материнского поручения разрыхлить виноградную гряду он отделался обещанием: «Вечером, по прохладе, перекопаю».
По деревне пошёл слух, что ночью приходили басмачи и забрали у Бекмурода зерно. На фоне этой тревоги второе происшествие затерялось. Говорили, что перед уходом басмачи заходили и во двор Туйчи, но особого интереса это не вызвало. Многие решили: легкомысленная женщина сама выдумала историю, чтобы поднять себе цену.
Раззок радовался: никто не узнал, что он натворил… Неужели Жамил и вправду не догадалась? Кажется, она не из тех женщин, которые промолчат и всё утаят. Тогда почему до полудня не пошли слухи об этих двух бабниках? Или у неё другие намерения? Может, слухи уже ходят, только до него не дошли…
Вот что занимало Раззока.
Комил молотил хлеб, гоняя осла по току.
– Нет в тебе ничего человеческого, – сказал он, увидев приятеля.
Сердце Раззока затрепетало: что-то случилось…
– Всё в порядке?! – голос дрогнул.
– Какой там порядок! С утра один, весь в пыли, молочу. Хоть бы вышел, доброго труда пожелал.
Раззок немного успокоился, но сердце продолжало колотиться.
– Нога как? Не болит? – Он сел на нагретый солнцем камень.
– Со мной-то ничего не случилось. А ты чего притих, будто в воду канул? – Комил слез с седла, привязал осла к персиковому дереву у края тока и вернулся. – Насиделся на осле, задница болит… Друг, не обижайся, но в тебе и вправду человечности нет. Вчера чуть не убили, а ты даже голоса не подал.
– Каждому своя жизнь дорога… – Раззок стыдился вчерашнего. – Что бы я сделал, если бы за тебя вступился? Тогда оба погибли бы.
Комил поднял жестяной чайник с межи и напился из носика:
– На, пей! Немного тёплая, но всё равно вкусная. Родниковая вода, вчера принесли.
Раззок отказался. Они встретились взглядами – и разразились хохотом.
– «Молодцу смерть не грозит – сам на нож лезет», как говорится. Какая нам нужда была? Чуть не погибли. Хорошо ещё, отпустили. А если бы застрелили, что бы ты делал? – Раззок перестал смеяться и посерьёзнел.
– Зато интересно… До исполнения желания совсем немного оставалось. Если бы те негодяи не пришли, сидели бы сейчас оба, пьяные от удовольствия, и друг перед другом хвастались, – Комил зачем-то сглотнул.
– Слышал? Они от Бекмурода-ака шли, ограбив его. Кто-то донёс. А то откуда бы узнали – во сне увидели? – После паузы Раззок добавил: – Ты тоже молотишь. Хоть бы всё добром кончилось.
– Я не простак, – похвастался Комил. – Пока провеивать не буду. Есть знакомые в новой власти, сказали: «Приходи, поможем». Съезжу в Ургут, посоветуюсь. Хоть ружьё дадут. Кто ночью ко мне придёт – в лоб выстрелю… Хочешь, вместе поедем, познакомлю. Они не звери, как люди говорят, за бедняков стоят.
– Брось, – предложение Раззоку не понравилось. – Говорят, ишаны против них. Кто за ними идёт – неверный, так сказали.
– Как знаешь, – ответил Комил. – Я предложил, остальное тебе решать. Завтра только не обижайся.
Наутро, прежде чем отправиться в Ургут на старом осле, Комил, как обещал, зашёл к Раззоку. Тот отказался. Осторожный, он не хотел примыкать ни к одной стороне. Желал лишь жить тихо, ни во что не вмешиваясь, сохраняя нейтралитет…
Из Ургута Комил вернулся довольный и по дороге заглянул к своему поверенному Раззоку. Не в силах сдержать улыбку, рассказал, что старые знакомые заняли большие должности и теперь решают судьбы многих людей. Потом бережно достал из кармана шаровар желтоватую бумагу. На ней чернилами было написано, что все должны всемерно помогать предъявителю, Комилу, сыну Санокула, и подчиняться его приказам.
– Видишь, я государственный человек… Косим-ака так и сказал… Когда я в Самарканде жил, мы вместе много дел делали. Только пока у государства денег мало, жалованья не дают. Сказали: потом назначим, – хвастался Комил.