Вектор равновесия

Глава 1. Лесная грязь.

Дождь обрушился на лес мгновенно, тяжелые ледяные капли заколотили по лицу. Я лежал в раскисшей грязи, не в силах пошевелить даже пальцем — тело налилось свистящим, неподъемным свинцом. Каждый судорожный вдох обжигал легкие. Вместо воздуха я втягивал ртом собственную кровь. Она густо булькала в разорванном горле, толчками выплескивалась на подбородок и смешивалась с дождевой водой.

Они ушли. Мои братья по оружию. Те, кому я верил больше, чем себе, просто перерезали мне глотку и оставили издыхать в темноте. Сознание стремительно уплывало, размывая черные силуэты деревьев. Небо надо мной казалось сплошным погребальным саваном. «Вот и всё. Конец», — мысль лениво шевельнулась в остывающей голове.

Вспышка.

Мир вокруг резко изменился. Вспыхнувшая молния на мгновение выжгла темноту, но оглушительный раскат грома долетел до меня странно — глухо и по-новому медленно, словно я уже погрузился на дно океана. Шум ливня вдруг стих, превратившись в утробный гул. Капли дождя зависли в воздухе, лениво, почти неохотно опускаясь на землю.

И вместе с этой мертвой тишиной пришел холод. Не тот, что шел от мокрой земли, а другой — лютый, могильный, от которого мгновенно застыла кровь в моей ране.

Я выжал последние остатки жизни в один отчаянный взгляд, заставляя глаза сфокусироваться сквозь заливающую их красную пелену. Прямо передо мной кто-то стоял. Девушка. Или существо, укравшее её облик. Тяжелые, застывающие в воздухе потоки воды омывали её лицо, но она даже не зажмурилась. На её бледной коже не было ни капли страха, ни тени жалости. Абсолютная, пугающая пустота.

Свет молнии выхватил её черты, и внутри меня всё окончательно замерло. У её кожи был уродливый фарфоровый оттенок — мертвенно-белый, без единого изъяна, отчего лицо казалось высеченной из камня маской. Глаза — два пустых бездонных омута — смотрели без жалости, злости или любопытства. Так мясник оценивает забитую тушу, прикидывая, где сделать первый надрез.

От этого существа веяло таким леденящим холодом, что свирепый ветер вокруг показался почти теплым. В горле со свистом поднялась новая порция кровавой пены. Задыхаясь, я всё равно упрямо цеплялся взглядом за её силуэт, безмолвно умоляя о чём угодно, лишь бы не проваливаться во тьму.

Каждая секунда растянулась в вечность. Ливень вокруг нас будто завяз в воздухе, капли летели медленно, бесшумно. Всё затихло, словно мир замер в ожидании исхода. Я остался один на один с этой пугающей тварью, и подсознание, охваченное паникой, кричало: что бы она ни задумала, цена её помощи окажется страшнее самой смерти.

Она не шевельнулась. Губы оставались крепко сжаты, но в моей раскалывающейся голове отчетливо прозвучал мертвый, лишенный человеческих интонаций голос:

— Что ты предпримешь, если я позволю тебе остаться в живых?

Я не успел ответить. Тьма рухнула сверху, окончательно раздавив сознание, и утянула меня на самое дно бездонного колодца.

Когда я снова открыл глаза, ливень уже утих. Черное небо полностью очистилось, и прямо надо мной, в просвете между темными кронами деревьев, равнодушно горели холодные, далекие звезды. Я лежал в той же луже, где меня бросили. Одежда, насквозь пропитанная грязью и запекшейся кровью, намертво присохла к телу, сковывая движения.

Судорожно вдохнув, я дернулся и похолодел: собственное тело казалось абсолютно чужим. Мышцы налились свинцовой тяжестью, а окоченевшие, непослушные пальцы едва сгибались. Кое-как, преодолевая это оцепенение, я поднес руку к шее. Пальцы наткнулись на рваный, бугристый, уродливый шрам, стянувший кожу от уха до середины горла. Кровь больше не текла, но рана горела тупой, ноющей болью.

Перевернувшись на бок, я со стоном уперся ладонями в раскисшую землю. Голова бешено кружилась, к горлу подступила тошнота, но, цепляясь за выступающие корни деревьев, я заставил себя сперва встать на колени, а затем — подняться во весь рост. Теряя равновесие, я сделал пару шагов в сторону и мертвой хваткой вцепился в ствол ближайшей ели, чтобы не рухнуть обратно в грязь.

Преодолевая жуткую слабость, я оттолкнулся от шероховатой коры. Шаг. Еще один. Чужие, будто чугунные ноги едва двигались. Я заковылял сквозь ночную чащу в сторону деревни — ведомый не надеждой, а слепым, животным нежеланием сдохнуть здесь окончательно. Острые ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, словно сам лес пытался удержать меня в своих объятиях.

Внезапно впереди, на самой опушке, мелькнули силуэты. Я замер.

В тусклом свете луны угадывались фигуры моих товарищей. Они не ушли далеко. Стояли и тихо переговаривались, в их руках хищно поблескивала сталь оружия, а один лениво опирался на лопату. Ублюдки собирались вернуться, чтобы закопать мое тело.

В груди глухими, редкими толчками заворочалось сердце — тяжелое, неестественное, словно чужой механизм. Опасаясь, что этот гул выдаст меня, я бесшумно опустился в густые кусты и затаил дыхание.

.

Я прикусил губу до крови, подавляя стон, и бесшумно скользнул в густые кусты, замерев на месте.

— Пошевеливайтесь. Скоро волки сбегутся на запах, — раздался из темноты хриплый голос Итана. В нем не было раскаяния. Только деловитая спешка. — Прикопаем его по-быстрому. Всё-таки с детства в одной деревне росли.

— Да он сам во всем виноват! — второй, Лиам, нервно сплюнул в грязь и поправил перевязь меча. — Какого черта он полез в драку? Мы эту тварь неделю по болотам выслеживали. Столько сил угрохали! Награда почти в кармане была, а этот кретин выскочил вперед и загородил её собой. Решил всю славу заграбастать? На кой хрен надо было защищать это чудовище?!

— Заткнись, — глухо оборвал его третий. — Если бы мы его не свалили, тварь бы и нас порешила. Из-за него мы потеряли секунду! Он загородил её, мешал целиться. В итоге и золото упустили, и эта сука куда-то в темноту растворилась. У нас не было выбора, он под клинки полез. Шагайте живее, пока она не вернулась с подмогой.

Я слушал их, и мир вокруг окончательно перевернулся. Монстр? Какое чудовище? Я ведь помнил… помнил её бледное, беззащитное лицо под дождем. Я бросился наперерез, чтобы спасти девушку от их клинков. А они решили, что я позарился на их золото?

Попытка осмыслить это отозвалась страшным ударом. Словно раскаленный гвоздь вошел прямо в затылок. В глазах вспыхнули слепящие белые искры, и меня снова потянуло вниз

В этот момент по спине пробежал знакомый, мертвенный холод. Воздух вокруг кустов в одно мгновение стал ледяным, заставив меня замереть и вжать голову в плечи. Медленно, преодолевая чугунное сопротивление собственного тела, я обернулся.

Она стояла прямо за мной. Беззвучная, соткавшаяся из ночной тени. Фарфоровое лицо оставалось пугающе гладким, а пустые, лишенные зрачков провалы глаз смотрели сквозь меня, словно разглядывая что-то внутри моего черепа.

В ту же секунду голова взорвалась невыносимой болью, будто кости черепа тронулись и начали крошиться. Земля ушла из-под ног, и я снова стремительно полетел в темноту. Последним, что запечатлелось на сетчатке моих глаз, был этот неподвижный силуэт, застывший среди кустов вопреки всем законам живого мира.

Я резко открыл глаза и сел на кровати, судорожно, со свистом хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Над головой — знакомый до последней трещины деревянный потолок. Моя комната. Мой дом. Но как я здесь оказался? Мысли путались, увязая в густом, тяжелом тумане, словно мозг сознательно блокировал воспоминания, защищаясь от безумия. Но то, что случилось на опушке, выжгло в памяти слишком глубокий след, чтобы его можно было стереть.

Свесив ноги с постели, я заставил себя подняться. Каждое движение давалось через силу, мышцы отзывались тупой неживой тяжестью. Кое-как я доковылял до старого, помутневшего зеркала на стене и замер.

На меня смотрел чужак. Осунувшееся, пугающе бледное лицо, словно я несколько недель гнил в сырой яме. Впалые глаза казались тусклыми, а под ними залегли глубокие, угольно-черные тени. Но страшнее всего было то, что багровело чуть ниже.

Я медленно опустил взгляд и сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает липкий ком. По всей шее, от уха до середины горла, тянулся уродливый, рваный шрам. Кожа вокруг него сморщилась и натянулась. Дрожащими пальцами я коснулся рубца — он был неестественно, мертвецки холодным.

В голове наконец прояснилось, оставляя лишь две жестокие истины. Первая — меня предали. Парни, с которыми я рос, делил хлеб и ввязывался в драки, хладнокровно вскрыли мне глотку и бросили подыхать в грязи. Вторая — я должен был сгнить на той опушке, но я жив. Из темноты меня вытащила тварь с фарфоровым лицом и пустыми провалами глаз. Она подарила мне выдохи и вдохи, но взамен забрала покой. Теперь я у неё в долгу.

На шее горел рубец, но внутри пульсировала только одна ясная мысль: я найду её. Чего бы мне это ни стоило, я выверну эту страну наизнанку, но отыщу свою спасительницу. Не из глупой романтики. Просто этот холодный след на горле больше не позволит мне жить прежней жизнью. Я должен узнать, кем я стал и какую цену она с меня сдерет.

С трудом натаскав воды, я попытался отмыться. Смывать с себя собственную смерть оказалось тошнотворно. Запекшаяся кровь намертво склеила волосы на затылке, грязная корка на рубахе размокала неохотно. Я яростно тер кожу, пока она не покраснела, глядя, как в таз стекает бурая, пахнущая железом жижа. Но сколько бы я ни лил теплой воды, шрам на горле оставался ледяным.

С прошлым было покончено. Деревня, бывшая мне домом, теперь казалась чужой, уродливой ловушкой. Оставаться здесь — значит дожидаться, пока Итан и остальные вернутся с лопатой и увидят, что их жертва ходит по улицам.

Я бросил на стол окровавленные лохмотья и собрал дорожную суму. Туда полетели несколько кусков вяленого мяса, фляга с водой и старый, тяжелый охотничий нож отца — единственное надежное железо, что у меня осталось. Накинув на плечи поношенный, пропахший костровым дымом плащ, я натянул капюшон пониже на глаза и, не оборачиваясь, перешагнул порог.

Полночь встретила меня гробовой тишиной. Я выскользнул наружу и аккуратно притворил за собой дверь. Стараясь держаться в тени заборов, я быстро зашагал по темному переулку.

На свою беду, в кромешной тьме я не разглядел валявшийся под ногами обломок камня. Носок сапога с глухим стуком пнул его вперед. Камешек отлетел в сторону и звонко ударил по деревянному ободу старой телеги у соседского двора.

Из-за забора тут же раздалось испуганное хриплое ржание. Лошадь Итана, привязанная под навесом, шарахнулась от резкого звука. Натянув поводья, напуганное животное с силой пересчитало крупом хлипкие опорные балки.

Навес затрясся. Оставленная караульным масляная лампа, стоявшая на верхнем брусе, покачнулась и полетела вниз, разбившись прямо в куче сухого сена. Пламя моментально, с голодным уханьем, впилось в сухую траву.

Но я этого уже не видел. Натянув капюшон, я быстро уходил прочь, навсегда растворяясь в ночной темноте.

Когда я поднялся на холм у кромки леса, что-то внутри заставило меня обернуться.

Над деревней, пробивая ночную тьму, взвился яростный столб багрового пламени. Окраина полыхала. Горели сразу несколько домов — именно те, где жили они, мои бывшие товарищи. Огонь жадно пожирал сухую дранку крыш. До меня долетал едва слышный, испуганный крик и треск лопающихся от жара балок.

Я смотрел на бушующее зарево с холодным, тяжелым удовлетворением. На душе стало дышаться легче. Ублюдки получили по заслугам, и сама судьба покарала их за то, что они со мной сделали. Справедливость настигла их куда быстрее, чем я мог надеяться. Раз боги или черти сожгли их дома, значит, я всё сделал правильно.

Натянув капюшон, я развернулся спиной к огню и сделал первый шаг вглубь темного леса. Пора было начинать поиски.

Глава 2. Рыжая борода

Ночной лес встретил меня зловещим гулом. Я шел упрямо, не обращая внимания на пронизывающий холод, который так и норовил пробраться под одежду. Ноги сами несли меня к отправной точке — к поляне, где моя жизнь едва не оборвалась.

Скоро деревья расступились. Бледный лунный свет обнажил взрытую, раскисшую после ливня землю. Я замер на краю поляны. В самом центре чернело уродливое пятно — грязь, намертво перемешанная с моей собственной кровью. Место несостоявшейся казни.

Я подошел ближе, вглядываясь в темноту, где стояло то существо, но вокруг было пусто. Никаких следов, ни единой зацепки. Словно фарфоровая девица, спасшая меня, была лишь предсмертным бредом. В затылке на мгновение отозвалась тупая, предостерегающая боль. Я упрямо тряхнул головой, прогоняя наваждение. Нет. Она реальна. И она где-то здесь.

Раз на поляне ничего не осталось, нужно было убираться. Торчать ночью на открытом пространстве, где бродят дикие звери — а теперь я знал, что и твари похуже, — чистой воды самоубийство. Сперва стоило найти хоть какое-то укрытие до рассвета. А уже утром, с чистой головой, думать, куда двигаться дальше.

Сжав рукоять отцовского ножа на поясе, я развернулся и снова зашагал в темноту. Каждое движение отдавалось в мертвой тишине. Спиной я физически чувствовал, как лес наблюдает за мной. Из кустов доносились странные шорохи, но я заставлял себя игнорировать их. Паника сейчас убьет быстрее любого монстра.

Удача улыбнулась мне лишь спустя час изнурительного блуждания по бурелому. Среди густых зарослей я наткнулся на заброшенную охотничью избушку. Дверь покосилась и уныло висела на одной верхней петле, внутри разило сыростью и гнилой соломой. Но бревенчатая крыша была цела — а для одиночки в ночной чаще это уже было благословением.

Первым делом я наспех собрал сухие ветки и хворост, валявшиеся по углам, и развел крошечный костер, стараясь спрятать его от посторонних глаз в глубине избушки. Слабое пламя дарило скудное тепло и хоть какое-то подобие покоя. Но одной древесины против ночной чащи было мало. В этих краях лесные твари чуют живую плоть за версту. Мне нужен был заслон надежнее хлипких стен.

Я вытащил отцовский охотничий нож. Развернув левую руку ладонью вверх, я привычным, уверенным движением полоснул лезвием по предплечью. Из глубокого надреза толчками пошла густая, темная кровь. Обмакнув в неё пальцы, я подошел к дверному косяку и, сосредоточившись, принялся аккуратно выводить на старом, потрескавшемся дереве защитный символ. Отец когда-то давно вбивал в мою голову, что древняя магия крови способна отвести взгляд и запутать любого лесного выродка.

Закончив рисунок, я туго перетянул руку чистой тряпкой, наглухо завалил проем ветками и рухнул на деревянный настил, не снимая плаща. Усталость навалилась мгновенно, и под охраной отцовского знака я провалился в тяжелый, рваный сон.

Однако назвать это отдыхом было нельзя. Стоило закрыть глаза, как проклятая ночь на опушке вернулась. Мне снова снился ледяной ливень, соленый вкус собственной крови на губах и уходящие спины бывших товарищей. Но внезапно, сквозь оглушительный грохот грома, из темноты соткалось её лицо. Фарфоровое, каменное, застывшее. Она смотрела в упор. Её губы не шевелились, но в этот раз вместо безмолвного вопроса мертвенный голос внутри моего черепа начал стремительно нарастать, пока не превратился в безумный, раздирающий уши крик.

Я резко распахнул глаза и сел на настиле, хватая ртом воздух, словно только что вынырнул из глубокого омута. Сердце колотилось о ребра, тело покрылось липким холодным потом, а в ушах всё еще звенел отзвук этого жуткого вопля. Дико оглядевшись по сторонам, я мгновенно перехватил рукоять ножа, готовый дорого продать свою жизнь.

Но в хижине никого не было. Угли костра едва тлели, испуская тонкую струйку дыма, а вокруг стояла глухая лесная тишина.

Переведя дух, я посмотрел на заваленный ветками дверной проем. Сквозь щели пробивался бледный, розоватый свет — над кронами деревьев нехотя вставало утро. Пора было убираться. Оставаться в этом склепе дольше не имело никакого смысла, нужно было выходить к тракту, пока день только начинался.

Я аккуратно убрал нож обратно в ножны. В этот момент желудок требовательно заурчал, напоминая, что, несмотря на пережитую смерть, предательство и ночные кошмары, живому телу всё еще нужна еда для восстановления сил. Молча, стараясь не слушать гнетущую тишину, я достал из сумы кусок жесткого вяленого мяса и сделал пару глотков из фляги. Настоящим отдыхом это не назовешь, но челюсти работали упрямо, а по жилам вместе с простой пищей наконец-то разлилось скудное тепло. Тревога никуда не делась, она просто утихла, превратившись в злую, холодную сосредоточенность.

Затоптав едва тлеющие угли, я раскидал заваливавшие выход ветки и осторожно шагнул наружу. Туман лениво стелился между стволами, пряча рассветные тени. Но стоило мне сделать пару шагов и оглянуться, как внутри всё похолодело.

Вся сырая земля вокруг избушки была испещрена глубокими, жуткими следами массивных лап с растопыренными когтями. Ночные твари. Они кружили здесь, пока я спал.

На бревенчатой стене, всего в паре дюймов от дверного проема, красовались свежие, глубокие борозды — щепки всё еще белели на темном дереве. Чудовища пытались прорваться внутрь. Скреблись, вынюхивая живую плоть. Я медленно перевел взгляд на отцовский символ, нарисованный моей кровью. Багровые линии потемнели и запеклись, но знак остался цел. Древняя магия сработала — она отвела выродкам глаза, заставив их топтаться на пороге, но так и не выдав спящего за хлипкой дверью человека.

Сглотнув вставший в горле ком, я поправил сумку и туже затянул плащ, прячась от утренней сырости. Медлить здесь больше не стоило. Натянув капюшон, я развернулся и решительно двинулся вглубь просыпающейся чащи.

Весь оставшийся день я шёл вперед. Осторожность въелась под кожу: я замирал от каждого шороха и буквально вглядывался в каждую подозрительную тень между деревьями. Старый лес вокруг казался живым и глухо враждебным.

Мое везение едва не закончилось в полдень. Шагнув под раскидистую ель, я в последний момент уловил неестественную пустоту под сухими листьями. Замерев со вздернутой ногой, я аккуратно раздвинул веткой траву — прямо передо мной хищно оскалились ржавые железные зубья тяжелого медвежьего капкана. По спине прошёлся мороз. Еще один шаг — и сталь перебила бы кость, навсегда оставив меня в этой чаще. Зубастая удача снова прошла по самому краю.

Почти сразу после этого из чащи донесся хруст веток и приглушенный бубнеж. Я мгновенно скатился в густой малинник, сжавшись в комок. Мимо моего укрытия, гремя снаряжением, лениво тащилась группа местных звероловов. Хмурые, уставшие, с луками за плечами. Я замер, не смея шелохнуться, пока их шаги окончательно не затихли в лесной глуши.

Только к вечеру, когда тени вытянулись и потемнели, я наконец наткнулся на набитую земляную тропу. Она и вывела меня к небольшой придорожной деревеньке.

В самом центре поселения чадил приземистый кабак. Сквозь мутные оконца пробивался желтый свет, наружу доносился гул пьяных голосов и жирный запах жареного сала. Запах дурманил голову, но лезть в толпу сразу я не рискнул. Сперва я отсчитал корчмарю несколько медных монет из отцовских сбережений и выбил себе скромную каморку на верхнем этаже — под самой крышей, подальше от лишних глаз.

Спустившись в общий зал, я забился за столик в самом темном углу. Пока корчмарь нес ужин, я из-под капюшона наблюдал за местными работягами и заезжими купцами. Соваться со своими вопросами к каждому встречному было бы глупостью, но я осторожно заговаривал с бродячими торговцами, подсаживаясь к ним якобы за солью или перехватить уголек для трубки. Напрямик я не спрашивал. Заводил разговор издалека: не встречали ли они на дорогах бледную девицу, фарфоровую, с пустым взглядом? Не промышляет ли где в округе такая ведьма?

Всё без толку. Посетители кабака лишь равнодушно пожинали плечами. В мире, где в лесах полно проклятых тварей, бледной кожей никого не удивишь. Меня хотя бы не сочли сумасшедшим, и на том спасибо. Вернувшись к своему остывающему ужину, я зло вонзил нож в кусок мяса. Внутри закипало глухое раздражение — спасительница словно растворилась в воздухе.

В этот момент за соседним длинным столом зашумели. Компания обозников, только что пригнавших тяжелые телеги с тракта, шумно требовала выпивки. Один из них, усатый детина в грязном кожаном жилете, с размаху грохнул кружкой об стол, привлекая внимание зала:

— Слыхали, чё на юге творится? Мы на рассвете мимо Ольховки шли — так там полнеба багровым полыхало! Мужик встречный, из тамошних, орал, что у них посреди ночи окраина вспыхнула, как сухая солома. Несколько домов дотла слизало, люди прямо в постелях заживо спеклись! В один миг всё занялось, будто кто факел поднес!

Обозник приложился к кружке, а у меня внутри разлилось мрачное, злое торжество. Я крепче сжал глиняный бок своей чаши, удерживая на лице маску полного безразличия. Будто впервые слышу об этой проклятой Ольховке. Значит, они действительно сгорели. Карма настигла ублюдков быстрее, чем я рассчитывал. Судьба сама зачистила за мной следы.

— Да ладно тебе, пожар — дело житейское, — махнул рукой сидящий напротив него старик в засаленном дорожном плаще. — Искры хватит, чтоб полдеревни слизало. Вы лучше поглядите, какая у нас тут, под боком, напасть творится! Вот где настоящая беда. Наше южное поле, кормилец наш... Сегодня с утра мужики пошли, а колосья чернеют прямо на глазах! Вянут на корне, исходят вонючей, склизкой жижей. Будто проклял кто за одну ночь. Если к сбору урожая эта дрянь на остальные поля перекинется, мы к зиме с голоду передохнем. Староста в панике, не знает, что за мор напал.

Я молча слушал их, лениво пережевывая жесткое мясо. Посевы в этой деревне стали погибать… Всего за день, прямо у меня на пути, внезапно начала умирать земля. Причина была неизвестна никому из этих пьянчуг.

Оставив на столе пустую тарелку, я тихо поднялся и направился к шаткой лестнице. Остро хотелось запереться и побыть одному. Каморка под крышей оказалась крошечной, душной конурой. В углу скрипела колченогая деревянная кровать с соломенным матрасом, который помнил не одно поколение бродяг. Из узкого, немытого окна, выходящего на задний двор, тянуло сыростью и запахом конского навоза. На стене криво висело мутное зеркало. В тусклом свете огарка оно отражало лишь неясный, пугающий силуэт — человека, который за одни сутки стал абсолютно другим.

Служанка, как я и просил, уже успела притащить деревянную бадью и пару ведер горячей воды. Сбросив одежду, пропитанную потом, дорожной пылью и едким запахом лесной сырости, я забрался в бадью. Теплая вода обжгла замерзшее тело, заставляя мышцы наконец-то расслабиться после изнурительного дня. Жижа в бадье стремительно темнела, смывая следы моего бегства, но она не могла вымыть те мысли, что скопились в голове.

Я снова осторожно коснулся пальцами уродливого рубца на шее. Вода обтекала его, но тепло туда так и не проникало — шрам оставался пугающе, холодным. Несмываемая метка. Напоминание о том, что прежний я остался лежать в грязи на той опушке, а этот новый человек, прячущий лицо под капюшоном, больше не принадлежит самому себе. Некоторые вещи остаются навсегда, как бы упрямо ты ни пытался их отскрести.

Насухо вытершись жестким полотном, я задул огарок свечи, лег на соломенный матрас и уставился в невидимый в темноте потолок. В глухой тишине комнатушки я снова и снова пытался прокрутить в памяти события прошлой ночи. Наваждение какое-то… Что именно вообще заставило нас потащиться в ту чащу? Из-за чего всё вышло из-под контроля?

Ответы ускользали, оставляя лишь глухую, давящую пустоту. В памяти намертво выжглось только самое главное: удар лезвия по горлу, трусливое бегство тех, кому верил, а затем — холодное фарфоровое лицо явившейся из темноты твари. С этими мыслями я и закрыл глаза, проваливаясь в сон без сновидений.

Стоило мне попытаться воссоздать предысторию, как в затылок словно вонзилась раскаленная игла. Боль была острой, пульсирующей — пришлось зажмуриться и до хруста стиснуть зубы. Череп сдавило железными тисками. Собственный разум, предавая меня, выстраивал глухую стену, намертво отрезая от прошлого. Чем упорнее я пытался раскопать причины того, почему мы оказались у леса, тем яростнее становилась эта невыносимая вспышка.

Тяжело выдохнув, я бросил эти бесплодные попытки. Боль медленно, неохотно начала отступать, оставляя в висках лишь глухой, тяжелый гул. Но память оставалась безжалостной, стертой до самого основания.

Я четко помнил, что они со мной сделали. Помнил удар лезвия по горлу, раскисшую грязь и то, как захлебывался кровью.

Но самое главное — я не мог забыть её вопрос, прозвучавший без движения губ, лишенный всяких человеческих интонаций, который до сих пор зловещим эхо отзывался внутри черепа: