Вектор равновесия

Глава 3. Полярный волк

Я проснулся с первыми лучами солнца. Кошмары больше не возвращались, но упрямая тревога в груди никуда не делась. Быстро натянув одежду и проверив нож, я спустился по скрипучей лестнице в общий зал. Утром здесь было пусто и уныло, лишь заспанный корчмарь лениво валтузил тряпкой по стойке.

Я направился к нему, собираясь отсчитать пару медяков за завтрак перед дорогой, но мужик, едва заметив меня, молча ткнул пальцем в сторону дальнего стола у окна.

— Завтрак твой на столе, парень, — глухо пробормотал он, не прерывая своего занятия.

Я нахмурился:

— Я еще ничего не заказывал.

— За тебя всё оплачено, — пожал плечами хозяин. — На рассвете девица заходила. Бледная как смерть, лица под капюшоном толком не разглядеть. А руки… фарфоровые какие-то, чистые слишком для наших мест. Швырнула целую серебряную монету и велела накрыть стол для постояльца из верхней угловой конуры, как только тот спустится.

Я медленно повернул голову. У окна действительно исходила паром тарелка с горячей едой.

Она была здесь. Пока я спал запершись под крышей, это загадочное существо ходило по залу и безмолвно направляло меня, ведя по этой дороге, как невидимая сила. От этого пугающего присутствия по спине прошёл холодок, но страх быстро уступил место расчету. Мне нужны силы для долгого тракта. Если бы моя спасительница хотела моей смерти, она бы просто оставила меня гнить в лесной грязи.

Шагнув к окну, я сел и молча съел всё до последней крошки.

Поднявшись наверх, я забрал из каморки свои немногочисленные вещи и покинул заведение. На последние монеты я заглянул к местному старьевщику и выменял поношенную, но вполне разборчивую карту здешних земель. Теперь я хотя бы примерно понимал, куда держать путь.

На самой окраине деревни удача снова оскалилась мне: у обочины тракта стояла телега, доверху груженная сеном. Я подошел к сидевшему на козлах старику и за пару оставшихся медных грошей попросил подкинуть меня на юг. Старик молча мотнул головой, освобождая мне место на душистой соломе.

Повозка тронулась, мерно поскрипывая колесами. Я развернул карту, вглядываясь в извилистую линию дороги, ведущую к сердцу королевства. Мой путь начался.

***

Спустя десять минут после того, как парень скрылся за поворотом тракта, тяжелая входная дверь кабака снова со скрипом приоткрылась.

В зал, шатаясь от изнурения, ввалился грязный, оборванный бродяга. Его глаза безумно блестели на осунувшемся лице. Корчмарь в этот момент как раз сгребал со стола у окна пустую тарелку, оставшуюся после постояльца.

Несчастный бросился прямиком к стойке, умоляюще протягивая костлявые, трясущиеся руки:

— Хозяин... Ради богов, хоть корку хлеба! Подыхаю...

— Пошел вон! Побираться он тут вздумал! — зло прикрикнул корчмарь, с грохотом швыряя пустую посуду в лохань с грязной водой. — Убирайся, пока псов не спустил. Нет тут для тебя ничего. Проваливай!

Мужик грубо перевалился через стойку и со всей силы толкнул нищего в грудь.

В этот момент в разуме бродяги, который шел на запах горячего рагу и уперся взглядом в пустую, дочиста выскребанную чужую тарелку, что-то окончательно треснуло. Голод довел его до безумия. Из рукава его лохмотьев тускло блеснуло ржавое лезвие старого ножа. Бродяга с утробным воплем бросился вперед. Прежде чем хозяин успел хоть как-то реагировать, сталь с глухим, влажным звуком вошла ему прямо в горло.

Раздался ужасный, булькающий хрип. Хозяин кабака ухватился руками за горло, из-под его пальцев хлынула густая темная кровь, и он тяжело завалился за стойку, с грохотом опрокидывая оловянные кружки. Бродяга в ужасе отпрянул, выронил нож и с дикими воплями выскочил наружу.

А телега, мерно поскрипывая колесами, увозила меня всё дальше по тракту. Над дорогой поднималось мирное утреннее солнце.

Дорога плавно уходила вверх, петляя между вековых деревьев. Повозка покачивалась, колеса глухо постукивали по утоптанной земле, а в воздухе стоял густой, сладковатый аромат сухого сена. Я сидел рядом с возницей, лениво разглядывая купленную карту, когда старик нарушил молчание. Не выпуская поводьев из узловатых, покрытых мозолями рук, он скосил на меня мутный взгляд из-под кустистых бровей:

— И чего такому молодому парню понадобилось на юге? — глухо спросил он, поправляя поношенную шляпу. — Из нашей глуши редко кто к большим городам тянется. К родственникам едешь, аль на службу к какому лорду наняться хочешь?

Я спокойно свернул карту и убрал её в сумку. Свежий порез от отцовского знака на предплечье слегка заныл под повязкой. Настоящую причину — поиски жуткого фарфорового существа, переписавшего мою судьбу, — я не открыл бы даже под пытками. Чем меньше люди знают, тем крепче я сплю.

— Да так, старик... Ищу одного человека, — уклончиво ответил я, глядя вперед на извилистый тракт. — Да и в родных краях ловить больше нечего.

Старик тяжело вздохнул, покачал головой и лениво прикрикнул на кобылу, которая вяло перебирала копытами:

— Нечего, говоришь? Оно, может, и так. Только погляди вокруг, парень. Мы из деревни едва выехали, а южное поле уже черное стоит. Слыхал, небось, вчера в кабаке, что мужики баяли? Колосья гниют прямо на корне, исходят вонючей жижей. Старики шепчутся, что земля проклята. Если эта дрянь на соседние общины перекинется — к зиме начнется такая резня за каждый кусок хлеба, что богам тошно станет. Плохие времена наступают. Куда бы ты ни шел, от голода не убежишь. Не боишься сгинуть по дороге ни за грош?

Я машинально коснулся пальцами холодного рубца на шее, который скрывал плотный воротник плаща. После того как меня зарезали и бросили подыхать в грязи собственные братья по оружию, страх перед голодом или бунтами казался чем-то далеким и незначительным.

— Не боюсь, — тихо, но твердо произнес я. — Мне терять нечего.

Старик лишь хмыкнул, ничего не ответив, и повозка продолжила свой неторопливый путь к увядающему сердцу страны.

До развилки мы добрались только к полудню. Здесь тракт разделялся: одна дорога уходила вправо, петляя к небольшой лесной деревушке, а вторая — широкая, засыпанная серым щебнем — вела прямиком на юг. Старик натянул поводья, заставляя кобылу остановиться.

— Ну, приехали, парень, — кряхтя, произнес он. — Дальше мне направо, к дому. А тебе, стало быть, прямо топать. На своих двоих тут дня два пути осталось, если шагать споро.

Я аккуратно спрыгнул с телеги на обочину, поправил сумку и поглубже натянул капюшон плаща.

— Спасибо, что подвез, отец, — тихо поблагодарил я, протягивая ему последние медные гроши.

Старик принял монеты, спрятал их в карман поношенной куртки и внимательно посмотрел на меня на прощание:

— Удачи тебе, сынок. Она тебе точно пригодится. Смотри не сгинь по дороге.

Старик взмахнул вожжами, и повозка мерно заскрипела вправо, поднимая облако серой пыли. Я стоял на развилке и молча провожал её взглядом, пока телега окончательно не скрылась за крутым поворотом. Вокруг воцарилась глухая, неестественная тишина. Я остался один.

Повернувшись в сторону южного тракта, я сделал первый шаг, но не успел пройти и десятка метров, как по спине пробежал резкий, покалывающий мороз. Шрам на шее мгновенно заныл, словно под кожу плеснули ледяной воды. В затылок упёрся чужой, физически осязаемый взгляд.

Я почти инстинктивно крутанулся на пятках, хватаясь за рукоять отцовского ножа.

Пусто. Только ветер лениво гонял пыль по развилке да шуршали сухие ветки. Ни души.

Помотав головой, я заставил себя идти дальше. Но это жуткое чувство не исчезало. Стоило сделать несколько шагов, как чужое присутствие навалилось с новой силой. Словно кто-то невидимый шел следом, дыша мне прямо в затылок. Я оборачивался снова и снова. Всматривался в каждую глубокую тень, проверял кусты, замирал, вслушиваясь в треск сучьев. Никого. Наваждение шло шлейфом, неотступно, повсюду.

Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая верхушки деревьев в багровые тона. Тени вытягивались по земле уродливыми костлявыми пальцами. Я шёл уже много часов без остановки. Ноги гудели, сухая пыль забивалась в горло, а силы были на исходе. Но хуже усталости было это проклятое, непрекращающееся присутствие.

Оно медленно сводило меня с ума. Весь день этот ледяной взгляд буравил мне лопатки. Я бросался к деревьям, караулил за стволами, хрипел от злости — и упирался глазами в пустоту. Но стоило отвернуться, как морозный воздух снова касался шеи.

Наконец, когда сумерки окончательно сгустились, плотину сорвало. Злость, копившаяся во мне с самого утра, прорвалась наружу.

Я резко остановился посреди глухого тракта, развернулся лицом к пустой, темной дороге и бешено закричал в пустоту:

— Да кто ты такой?! Хватит! Я устал от этого! Устал чувствовать, как ты постоянно дышишь мне в затылок!

Мой хриплый голос эхом разнесся по затихшей чаще. Я тяжело дышал, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Я смотрел прямо перед собой — туда, откуда исходил этот неотступный, леденящий взгляд чужих глаз.

— Если ты наблюдаешь за мной, так покажись! — в ярости выплюнул я в темноту. — Зачем ты это делаешь?! Тебе весело смотреть, как я плетусь по этой проклятой дороге? Если тебе что-то нужно от меня — говори свою цену! Или просто отвали и оставь меня в покое!

Тишина. Только сухие листья шуршали от ветра. Никакого движения. Тот, к кому я кричал, остался невидим, продолжая молча смотреть на меня откуда-то извне.

Я горько ухмыльнулся, вытирая тыльной стороной ладони холодный пот со лба. Приступ безумия, не иначе. Повернувшись спиной к пустой дороге, я поправил лямку сумы и упрямо зашагал дальше в сгущающуюся темноту. Нужно было искать место для ночлега.

Я шел вперед еще около получаса, пока впереди между деревьями не замерцал огонек. Послышался тихий детский плач, приглушенный мужской ропот и скрип немазаных колес. Навстречу мне, медленно передвигая ноги по каменистому тракту, двигалась небольшая толпа. Усталые, грязные, они тащили за собой повозки, нагруженные нехитрым скарбом. Люди бросали свои дома.

Когда наши пути пересеклись, я придержал шаг и обратился к идущему впереди мужчине с изможденным лицом:

— Доброй ночи. Не подскажешь, есть ли дальше по тракту какое-нибудь укрытие? Где можно переждать ночь?

Мужчина остановился, окинул меня тусклым, выцветшим взглядом и тяжело вздохнул:

— До столицы отсюда еще добрых два дня пути, парень. Ближайший постоялый двор сгорел неделю назад, так что под крышей ты не укроешься. Да и ловить там нечего — поля вокруг него почернели, жрать нечего. Мы и сами планировали разбивать лагерь прямо здесь, у обочины. Ночью по лесу шныряют такие твари, что в одиночку ты до рассвета не доживешь. Оставайся с нами у костра, вместе безопаснее. Места и жидкой похлебки на всех хватит.

Я оглядел их лагерь. Напуганные женщины прижимали к себе детей, мужчины хмуро проверяли замки на старых арбалетах и пробовали пальцами лезвия топоров. Идти дальше вслепую по ночному тракту действительно было самоубийством.

— Хорошо, — кивнул я, глубже натягивая капюшон. — Спасибо.

Мы сошли с каменистого тракта на небольшую поляну. Пока мужчины наспех собирали сушняк и разводили большой костер, я забился на поваленное бревно в тени, подальше от яркого пламени. Шрам на шее наконец перестал зудеть, а неотступный, леденящий взгляд, преследовавший меня весь день, уступил место обычному ночному холоду. Но расслабляться было рано. Я устроился поудобнее, готовый слушать, о чем говорят эти люди. Мне нужно было знать всё о месте, куда я шел.

Вскоре над лагерем поплыл густой запах горячей похлебки. Беженцы начали собираться вокруг огня, протягивая глиняные миски. Я оставался в стороне, не желая мешаться в чужой толпе.

Вдруг тени расступились, и к моему бревну тихо подошла одна из девушек. В руках она бережно держала дымящуюся миску с ужином. При ярком свете костра я успел разглядеть её: совсем молодая, лет девятнадцати, с простым, миловидным лицом. Кожа, тронутая золотистым загаром и легкой россыпью веснушек на переносице, казалась невероятно живой. Большие карие глаза смотрели открыто и с некоторой робкой грустью, а непослушные каштановые волосы были наспех заплетены в толстую косу. От неё веяло уютным, чистым человеческим теплом. Того самого, от которого я теперь был отрезан.

Присев чуть сбоку, она протянула еду мне:

— На, поешь, — тихо произнесла она. — Путь-то, небось, долгий выдался.

— Спасибо, — я кивнул и принял миску.

В этот момент яростный язычок пламени взвился вверх, на мгновение озарив моё лицо. Теплый свет скользнул по воротнику плаща, который слегка сдвинулся, обнажая шею.

Девушка замерла. Ее взгляд приковало к уродливому, багровому рубцу.

— Ой... — невольно сорвалось с её губ, и она испуганно прижала ладонь к груди. — Какая страшная рана... Прости, парень, я не хотела разглядывать. Скажи... он не болит?

Стоило мне поймать её сочувствующий взгляд, как девчонка густо покраснела — румянец мгновенно залил её круглые щеки. Смутившись от моего хмурого, пристального внимания, она поспешно отвела глаза в сторону и неловко поднялась с бревна.

— Извини... Извини меня, я сунула нос не в свое дело, — торопливо забормотала она, пятясь назад к костру. — Приятного аппетита.

Она быстро скрылась в толпе у огня, оставив меня наедине с горячей миской. Я проводил её взглядом, а затем медленно коснулся пальцами шеи. Рубец не болел. Наоборот, он словно забирал тепло из моих пальцев, оставаясь мертвецки холодным.

Пока я ел, у костра разгорелся жаркий, полный тревоги спор. Мужчины сгрудились вокруг огня, разложив на коленях потрепанную карту.

— На запад надо брать, к побережью, — глухо цедил крепкий мужик с топором на поясе. — Там порты, там рыба всегда есть. Если земля и у моря не проклята, может, хоть на лесопилки какие пристроимся. Околачиваться у тракта — только детей губить.

— Да на западе нас никто не ждет! — зло махнул рукой другой, постарше. — Таких, как мы, из столицы уже тысячи по дорогам плетутся. Где мы там крышу над головой сыщем? В чужих хлевах с коровами зимовать? Надо к южным баронам подаваться, в ополчение наниматься.

— В ополчение? — горько ухмыльнулся старик, гревший ладони у пламени. — Да бароны сами в панике, штаны от страха марают. Вы хоть понимаете, что в мире творится? Дело ведь не просто в гнилой пшенице, которая у вас тут на южном поле за одно утро почернела. На королевство разом, со всех сторон, какая-то кара падает. В столице начался истинный кошмар. Стража наглухо заколотила южные ворота, никого не выпускают и не впускают, мы едва успели проскочить через торговый док. Люди в черте стен мрут сотнями, и вовсе не от голода — их косит какая-то неизвестная, жуткая дрянь.

Старик испуганно огляделся по сторонам и понизил голос до шепота:

— Человек просто ложится, каменеет лицом, замерзает среди бела дня и больше не встает. Кожа темнеет, как проклятая земля. Королевские маги бьются, ищут источник заразы, да только толку ноль. Словно из самой преисподней сквозняком потянуло. Скоро за этими стенами начнется такая резня за чистую воду и сухую корку, что наши сгоревшие дома покажутся раем.

При словах о «каменеющем лице» и холоде я лишь на секунду нахмурился. Столица определенно загибалась от какой-то новой, неведомой заразы, и королевские маги были бессильны. В городе явно творилась чертовщина. Но меня это не пугало. Моя цель стояла на месте: пробраться за стены и во что бы то ни стало найти ту, кто вытащила меня из лужи крови. Она вернула мне жизнь, когда весь мир отвернулся, и этого было достаточно.

Мужчины у огня продолжали спорить, их голоса становились тише и безнадежнее. Я молча доел похлебку, вернул пустую миску на край бревна и устроился на ночлег прямо в тени, завернувшись в плащ. Завтра на рассвете я покину этот лагерь. Нужно было спешить.

Первые лучи солнца едва пробивались сквозь густые кроны, разгоняя утренний туман. Лагерь беженцев ещё спал, окутанный серой прохладой. Костёр почти прогорел, лениво выпуская тонкую струйку дыма. Я бесшумно поднялся, проверил нож на поясе и закинул сумку на плечо, собираясь уйти.

Но стоило сделать шаг к тракту, как со стороны повозок послышался легкий шорох.

Я обернулся. Ко мне быстро шла вчерашняя девчонка. Каштановая коса была растрепана после сна, а в руках она держала небольшой, завернутый в чистую тряпицу сверток, от которого шёл пар. Она явно караулила мой уход.

Остановившись рядом, она смущенно попыталась улыбнуться и протянула сверток мне.

— Вот, возьми, — тихо, стараясь не разбудить спящих, прошептала она. — Здесь пара еще теплых ячменных лепешек и немного сушеного сыра. Тебе два дня пешком топать, силы понадобятся. В столице сейчас голодно, вряд ли ты там легко найдешь еду.

Из-под капюшона я молча посмотрел на её протянутые руки, а затем — на сверток. Излишней сентиментальностью я не страдал, но от еды в дороге отказываются только дураки.

Я принял подношение и спрятал его в суму.

— Спасибо, — так же тихо ответил я, глядя ей прямо в глаза.

Девчонка мгновенно покраснела. Её взгляд снова невольно скользнул к моему воротнику, под которым прятался багровый след от ножа. Она явно хотела что-то сказать — возможно, расспросить о ране или снова извиниться за вчерашнее, — но под моим тяжелым взором так и не решилась.

Я едва заметно улыбнулся ей напоследок, развернулся к дороге и, сделав первый шаг, не оборачиваясь, негромко обронил:

— Не болит.

Оставив девчонку позади на этой туманной опушке, я решительно зашагал вперед по каменистому тракту. Лес вокруг медленно просыпался, а серая лента дороги уходила далеко в неизвестность.

Глава 4. Мёртвые земли

Следующие два дня пути слились в одно серое, изнурительное испытание. Лес остался позади, вокруг тянулась сплошная мертвечина. Все эти два дня я шел по выжженной земле: огромные поля до самого горизонта стояли черными, пшеница превратилась в склизкую, вонючую жижу, а голые стволы у обочин царапали серое небо. Проклятие, о котором говорили беженцы, здесь, у самой столицы, накрыло всё вокруг.

Но хуже этой мертвой тишины было другое. Тот самый леденящий взгляд вернулся.

Он преследовал меня неотступно. Ощущение чужого присутствия навалилось с такой силой, что рубец на шее беспрестанно ныл от холода. Я больше не дергался и не кидался с ножом на кусты. Я понял, что это бесполезно. Мой невидимый спутник просто стал частью этой дороги.

К исходу второго дня, когда ноги уже отказывались идти, я присел отдохнуть на придорожный валун. Вокруг не было ни души — только черные деревья и гнилая на много миль вокруг земля. Я устало вздохнул, уставился в пустоту перед собой и негромко, спокойно заговорил:

— Ну и что ты думаешь по поводу всего этого?

Мой голос прозвучал странно и гулко в звенящей тишине. Я не оборачивался. Я просто знал, что тот, кто неотрывно следует за мной с самой развилки, сейчас слушает.

— Жуткое зрелище, правда? — я обвел рукой чернеющие поля. — Те беженцы и старик-возница не врали. Всё мертво. Люди бегут, маги руками разводят, не знают, что за дрянь на них напала... Чертовщина какая-то.

Я горько усмехнулся, потирая ноющие виски, и уставился прямо перед собой.

— Молчишь… Всегда молчишь. Только смотришь. Тебе ведь тоже кажется, что я совершаю глупость? Иду невесть куда, сквозь всю эту гниль, ищу девицу, которую видел один раз в жизни, да и то подыхая в луже крови. Наверное, со стороны это выглядит очень глупо. Хм. Впрочем, у меня все равно нет другого пути.

Я тяжело поднялся с валуна, поправил плащ и зашагал дальше по каменистому тракту.

Огромные серые стены столицы выросли передо мной на рассвете. Башни тупо торчали на фоне блеклого неба. Куда страшнее было то, что творилось у их подножия.

Главные ворота заколотили наглухо. Перед ними, заполонив всю площадь и растянувшись вдоль тракта, гудела толпа. Воздух пропитался запахом пота, навоза и злости. Я медленно шел между телег, натянув капюшон пониже и слушая, о чем говорят.

В одной стороне стояли ободранные повозки. Крестьяне хмуро сидели на мешках с остатками зерна. Какая-то баба в лохмотьях навзрыд плакала, пока её муж зло сплевывал в пыль:

— Нам ведь приказали! Указ из замка пришел — везти все запасы в город для нужд армии, иначе объявят изменниками! Мы последнее из закромов выскребли, привезли... А нас теперь даже за ворота не пускают! Оставили издыхать под стенами!

В двадцати шагах от них, у крытых фургонов, звенело золото. Столичные купцы, чьи сытые хари контрастировали с истощенными беженцами, оживленно перешептывались, потирая руки:

— Держи цену на муку. Стража откроет боковые доки для своих, а в самом городе мешок зерна уже идет по цене хорошего скакуна. На этом море мы поднимем столько золота, сколько за десять лет ярмарок не видывали. Главное — протащить товар внутрь до того, как чернь взбунтуется.

Слушать это было тошно. Город гнил изнутри еще до того, как до него добрался этот мор.

Понимая, что стоять в толпе бессмысленно, я подошел к мелкому торговцу, который в одиночку проверял упряжь своей повозки. По его лицу было видно — он дергается. Оглядывается на толпу и нервничает.

— Добрый день, — негромко обратился я, поправляя лямку сумки. — Подскажи, купец, как сейчас в город попадают? Ворота, гляжу, заколочены намертво.

Торговец резко обернулся, испуганно мазнул взглядом по сторонам и уставился на меня. Он долго молчал, теребя в руках кожаные поводья и прикидывая, стоит ли вообще открывать рот. Вокруг орали крестьяне, стража на стенах скалилась, общая паника нарастала.

— А тебе зачем туда, парень? — наконец глухо спросил купец, сощурив глаза. — Не видишь, что за стенами творится? Туда сейчас только безумцы рвутся.

В этот момент ветер колыхнул воротник моего плаща, обнажая багровый шрам на шее. Торговец осекся, уставившись на рубец. Его взгляд мгновенно изменился — из подозрительного стал оценивающим. Купец понимающе хмыкнул:

— Хех... Шрам у тебя знатный. На службу в гарнизон пробиваешься? Король сейчас любому мечу рад, платит щедро. Если, конечно, доживешь до получки.

— Нет, — спокойно ответил я, не отводя глаз. — На короля мне плевать. У меня в городе свои дела.

Торговец снова замолчал, покосившись на свои фургоны, вокруг которых уже начали тереться подозрительные личности из голодной черни. Они голодали, и было ясно, что купцов скоро начнут потрошить.

Я сделал шаг ближе к повозке:

— Послушай, купец. Ворота закрыты, а у тебя тут полный фургон товара. Вокруг сотни злых людей, которым терять нечего. Рано или поздно они пойдут грабить. Давай договоримся. Я посторожу твои тюки. Прослежу, чтобы ни одна гнида не сунула нос куда не надо. А взамен ты провезешь меня через ворота под видом своего погонщика. Что скажешь?

— Ладно, по рукам, — процедил Олдос сквозь зубы, протягивая мне крепкую, мозолистую ладонь. — Меня звать Олдос. А тебя как величать, парень со шрамом?

Я крепко пожал его руку.

— Адриан Торн, — негромко произнес я, впервые за долгое время назвав свое имя вслух. Оно прозвучало чуждо в этой суматохе. Словно принадлежало кому-то другому — человеку, который не умирал в раскисшей лесной грязи.

— Ну, Адриан, держись у козел и не спускай глаз с правого борта, — Олдос кивнул на фургон. — Если стража начнет открывать боковой проезд для купеческой гильдии — мы должны проскочить первыми. И не дай бог кто-то из этой голодной черни прикоснется к моему зерну.

Время шло. Солнце медленно поднималось к полудню, припекая головы, а ворота оставались запертыми. Толпа вокруг становилась всё злее.

За эти часы мне несколько раз приходилось вставать на подножке фургона. Оборванцы и карманники то и дело крутились возле правого борта, высматривая, как бы незаметно подрезать веревки на тюках. Но на открытый грабеж они пока не решались. Стоило мне молча повернуться, положить ладонь на рукоять ножа и зыркнуть из-под капюшона, как воры моментально тушевались. Тяжелый взгляд и багровый шрам на шее действовали трезвее любых угроз. Оборванцы понимали, что я церемониться не стану, и поспешно ретировались обратно в толпу.

Олдос, замечая это, лишь довольно крякал и одобрительно кивал мне со своих козел.

Впрочем, стоять спокойно нам не давали. Купцы из богатых гильдий, устроившиеся неподалеку на своих холеных повозках, откровенно скучали и развлекались тем, что отпускали колкие шуточки в нашу сторону.