Остров Изгнания

© Александра Истомина, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ему снилось – шёл дождь. Дождь заливал лицо, и он никак не мог разглядеть, кто стоит рядом с ним и протягивает ему руку. Он снился часто в последнее время, этот сон, и в нём почему-то было хорошо, и просыпаться совсем не хотелось. Но…

Максим сел на кровати и потёр глаза. Действительность тут же явилась ему из открытых окон неприветливым пасмурным утром. Он встал и вышел на террасу. Небо было низким и тёмным. И очень напоминало возмездие, каким Максим его себе представлял. Тяжёлое, нависающее всей своей грузной плотью, жаждущее накрыть его, не оставляя ни малейшего шанса скрыться, уйти, избежать. Как же так вышло? На вопрос отвечать не хотелось. Хотя ответ был ему известен. Он лениво ворочался где-то внутри, и казалось, старался вытеснить собой всё, что было Максимом. Когда же пойдёт дождь?.. Максим знал, что легче от этого не станет, но всё-таки… Смотреть на такое небо было невыносимо. Он понимал, что сам во всём виноват и казался себе нелепым, и тоска сжимала сердце, и он удивлялся: как он мог не подумать заранее? Но он не подумал. А дождя всё нет…

Родители приехали вчера. Его чудесные родители, представители Патриархальной ветви Нового Века – как любовно они создавали своего сына, выбирали даже оттенок кожи… Мама любит об этом рассказывать. И всегда при этом смеётся! Максим снова вспомнил, как они смотрели на него, и от этого стало ещё хуже. Лучше бы они кричали и называли его идиотом, но они только смотрели. Как это небо сейчас смотрит на него и никуда не деться. В памяти у Максима возникли слова отца – единственное, что он сказал: «Теперь у нас нет выхода, сын». Теперь нет выхода… Ну, когда же, всё-таки, дождь?!

Максим вернулся в дом, умылся, прошёл в кухню и сел за стол. Просто так. Есть совсем не хотелось. Он снова взглянул в окно. Тучи грозились выдавить стекло и обрушиться на Максима мельчайшими, как пыль, осколками. Как странно начинается лето… Всё время тучи, тучи… Прошлое лето, оно было совсем иным. Максим вдруг ощутил себя в том самом лете. Раннее и удивительно жаркое, оно было прекрасно. Прекрасно не только жгучим, яростным ветром, внезапными ливнями и влажной землёй, не только пятнами солнца под затихшим кустом сирени и густым запахом созревающей земляники… Тем летом она подошла к нему и заговорила, и Максим подумал, что счастлив. Майя. Очень красивая Майя. Темноволосая, тонкая и чёткая как графическая линия. Её родители были историками-художниками и придумали ей разные глаза. Один зелёный, другой голубой. Эти художники, они любят, чтобы не как у всех… «Такая дисгармония неприлична!» – сокрушалась его воспитанная, ласковая мама. Все так думали. Только не Максим. Майя казалась ему существом за гранью реальности, вызовом, протестом всему сущему, такому правильному и разумному, такому опытному и осторожному. Никогда не смотрела она в сторону Максима. А тем летом посмотрела. Она взглянула в самое сердце его своими сумасшедшими глазами и произнесла вполне буднично: «Будем дублёрами?» Как будто всегда говорила с ним. Как будто не было на свете ни одной, самой ничтожной темы, которую бы они не обсудили! Тогда небо стало для Максима большим и доступным, тем летом. Ему казалось, что стоит только поднять руку, и тут же, облака, и снующие стрижи, и само солнце доверчиво опустятся к нему на ладонь…

Почему? Почему не начинается дождь?!

Тогда шёл три тысячи триста тридцать пятый год Нового Века, и через тринадцать месяцев Максим должен был получить Высшую Грамоту. Вокруг были порядок и здоровье. Порядок и Здоровье – главные постулаты Нового Века, его заслуга, его выстраданное счастье. Земля давно отдыхала от своей беды, от того лютого времени, когда человечество было на грани своего исчезновения. И не с той стороны пришла та беда, с какой её можно было ожидать. Люди боялись войны. Каждый, даже самый крошечный клочок суши был чьей-либо страной, границы истово охранялись, и какого только оружия не находилось в распоряжении человека. Когда бомбой, величиной с горошину, можно сокрушить материк, природные ресурсы на исходе и каждое государство алчно смотрит в сторону соседа, напряжённо выглядывая его преимущества и свою выгоду – жди беды! И она пришла. Но не такая. И не так. В то время, когда все ждали кровавых боёв за каждое природное месторождение, за каждое плодоносящее поле, простая, сердечная, добрая женщина принесла в свой дом мальчика с улицы. Их было много этих мальчиков. И девочек, и женщин. И мужчин. Стариков и старух. Они давно лишились своих домов. Кого обманули, а кто сам ушёл, желая свободы и независимости, а может, устав от ответственности. Реальность… Почему она всегда обрушивается, как плохо построенный дом, не давая возможности предположить, предвосхитить, подготовиться… Они голодали. Им было холодно. Им нечего было носить. Бомжи…

Такого мальчика без дома и одежды, с жестоким, разрывающим щуплую грудную клетку, кашлем принесла она в свой дом с улицы. Простая, сердечная, очень, очень добрая женщина… Она его пожалела. Она не могла просто так смотреть. Она приняла его, лечила его кашель и любила как всех своих детей. Он был одинок, этот мальчик. И он её полюбил. Словно она и в самом деле была его матерью. Он не увидел, как она умерла. Судьба всё же подарила ему одну единственную свою милость. Он умер первым. Это была не простуда, а вирус, неизвестный науке, новорожденный и крепкий, как зубы хищника. Новая чума. Стремительный, мутирующий, неуловимый для любых лекарств, самых сильных антибиотиков, он уничтожал районы, города, страны. Мир охватила паника. Были позабыты оружие, политика. Учёные хватались за любую возможность победить врага, для которого их маленькие сверхбомбы ничегошеньки не значили. Выжившие были слабы, теряли способность видеть, слышать, ходить. Женщины стали производить на свет уродцев, только отдалённо напоминавших людей. Тьма… Реальность… Ну почему она всегда обрушивается, как плохо построенный дом?

Максим всё знал об этом. Он готовился стать историком-библиографом. На факультете целый семестр посвящён этой печальной главе истории цивилизации. Знал он и о том, что помогло выжить. Не просто выжить. Восстать из пепла, прорасти сквозь толщу скал, сквозь гранит, сквозь алмаз, славящийся своей прочностью. Начаться заново. С точки. С нуля. Нашёлся человек. Генетик. Он сказал: «Не всё потеряно!» Он определил ген, который позволил некоторым остаться в живых, и запретил людям размножаться как прежде, так, как они размножались веками. Он всё изменил, сам принцип человеческого существования стал иным. Генетик победил вирус, лишив его пищи. Женщины перестали рожать. С той поры, каждый появлялся на свет в пробирке, и девять месяцев рос в особой капсуле, наполненной питающим составом. Радости плоти по доброй воле стали просто частью любовной игры, без страха потери, болезни, одиночества… Девочек сразу создавали неспособными к естественному созданию жизни. С той поры всё стало иначе.

Генетика, у истоков нового мира, была объявлена колыбелью почти погибшего человечества. Ей стал подвластен пол новорожденного человека, внешность, черты его характера, способности… Родители ваяли своих детей как скульпторы, только вместо резца у них в руках был набор их генов. Не стало некрасивых, глупых, преступных… Человек стал идеальным. Мир стал идеальным. Так начался Новый Век. Имя того, кто помог спастись, знал всякий. Почти божество, он ухватил тоненькую нить жизни и превратил её в канат, взрастил из крошечного, погибающего семени могучее, несгибаемое дерево. Божество… Ах, если бы ты был сейчас здесь и заставил невыносимые тучи разродиться наконец дождём, и пусть бы дождь этот снёс своим напором всю тоску Максима и душное чувство безысходности, и то лето – прекрасное и проклятое… Но божества давно нет… Как нет и дождя.

Максим встал из-за стола, вернулся в комнату и растянулся на широком, удобном диване. Обычно, он любил лежать на нём и представлять в себе в малейших деталях своё блестящее будущее. Теперь всё стало иначе… Но в тот день, когда Майя подошла к нему, всё казалось безоблачным. Почему он не сказал ей «нет»? Да разве это было возможно? Максим знал, что, вернись всё назад, он всё равно бы согласился. Разве иссохшая земля говорит «нет» долгожданному ливню, или может быть, созревающие плоды молвят благодатному солнцу: «Нет, не согревай нас»? Неизбежность… Максим и не представлял, что так бывает – как хотелось, как неистово мечталось ему… И вот она смотрит на него. И говорит. Всё равно что. Лишь бы… Они станут дублёрами, и через тринадцать месяцев вместе получат Высшую Грамоту! А там… Максим даже не думал, что будет дальше, он просто хотел её сейчас. Желал, требовал! Молодость… Простая, сияющая, бодрая как прорастающий побег, молодость! Они станут дублёрами! Они вместе напишут свои Главные Работы, а это значит, что они всё это время будут вместе. Рядом. Если бы…

Максим вспомнил вкрадчивый, манящий голос Майи… Она сказала, что вместе неудобно, что сначала лучше закончить одну Работу и потом приступить к другой. И та, которая сначала, разумеется, её. Потому что обстоятельства. И время, которое Майе досталось, ближе по хронометрической шкале. И с лабораторным материалом проще, и снаряжение легче… Его работа, конечно, нет сомнений, интереснее и глубже. И это понятно, ведь он, Максим, намного талантливее. Ведь тему Главной Работы дают согласно генетической карте, соответственно указанным там уровням интеллекта и одарённости. А он такой замечательный, Максим, и она хочет, чтобы её ничто не отвлекало от его работы. Она хочет быстро разобраться со своей «работкой» и погрузиться в его «Работу»! Отдаться ей вся! И ему отдаться. Она и отдалась. Ему. И Максим вдохновенно дублировал Майю в проекте. Тема на самом деле была простенькая, отстояла всего на сто лет и касалась организации быта. Но это было неважно. Всё было неважно. Кроме тягучего шёлка её волос, пахнущих тем удивительным летом, тёплого бархата её кожи, и её глаз. Разных и сумасшедших.

А потом она сказала «спасибо». И глядела ему в самую душу своим зелёно-голубым безумием. А он чувствовал, как земля растворяется под его ногами и превращается в липкий туман, и он обволакивает его всего. И исчезает в тумане его Майя, изящная, генетически совершенная, зелёно-голубая Майя…

Она представила свою Главную Работу досрочно. И вышла замуж. За другого. И когда он случайно встретил её в парке, она сделала вид, что не узнала его. И уехала на другой материк. Максим сначала ждал. Он, в генетической карте которого указан необычайно высокий уровень интеллекта и логики, он ждал. Чуда. Нелогичного, незапрограммированного, непредусмотренного. Теперь, пожалуй, уже перестал. Вот и дождя он, наверное, не дождётся…

Максим лежал и смотрел в потолок, не мигая, пристально. Так пристально, словно он мог разглядеть в нём решение всех своих проблем. Но потолок оставался бел, и исключительно чист, и ничего не сообщал Максиму. До представления Главной Работы оставалось два с половиной месяца. Срок нереальный для её выполнения. Но дело было даже не в этом. Студенческая лицензия на перемещение во времени истекла месяц назад. Согласно постановлению Академии, все исследования к этому моменту должны быть завершены, и студент приступал к описательной части Главной Работы. Так что это конец. Незатейливый такой, но абсолютный, несомненный конец. Все надежды представить Главную Работу как венец своего обучения в Академии Максим растерял где-то между любовью и ожиданием чуда. Всё погибло. Он погиб. Погиб будущий историк-библиограф, человек уважаемый. Представитель престижнейшей профессии. Он хотел быть как отец.

Максим любил отца. Отец был для него не просто тем, кто дал жизнь, он был другом. Таким, который навсегда. Который не предаст. Никогда не исчезнет. Таким, который с интересом, часами способен был слушать Максима и сам рассказывать, рассказывать… Который обнимал. Учил. Сердился. Прощал. Любил. Больше всего на свете Максим хотел никогда не причинить ему боли. Но вот, причинил. Он вспомнил глаза отца. Отец не злился, нет. Но лучше бы злился. Такого отчаяния, такого совершенного ужаса Максим никогда в его глазах не видел. В глазах любимых. Одинаковых. Синих. Точно, как у Максима. Так захотели родители. Они же хотели, чтобы сын продолжил дело отца – главы Всемирной Библиотеки, которая была особым сокровищем Нового Века. Когда человечество умирало, цивилизация погибала вместе с ним, всё потеряло цену, и книги служили топливом. Самые редкие из них, хранимые столетиями, существующие в единственном экземпляре превратились для людей в простую бумагу, которая может гореть, а значит, дарить немного тепла. Конечно, сохранились электронные библиотеки, но книга – удивительное проявление способности человека любовно хранить историю и лучшие образчики человеческой мысли, книга почти умерла, последовав за своим создателем. Их осталось всего несколько десятков тысяч во всём новом мире. Найденные, спасённые от гибели и бережно реставрированные, они были помещены в специально построенное здание, где поддерживалась нужная температура и влажность. Всемирная Библиотека. Не просто хранилище. Музей! А в нём книги. Чудом уцелевшие осколки былого. Хранить их – дело великой важности. И Максим мог бы им заниматься. Но он всё испортил, уничтожил, растоптал.

«А дождя, наверное, вообще не бывает…» У двери раздался звонок, расколов размышления Максима о свою острую, звонкую трель. Он медленно встал и пошёл открывать, зная, что там, за дверью, увы, нет хороших новостей. Снова приехал отец. Теперь он был спокоен, но Максиму показалось, что он стал другим. Старше. «Это я сделал его старше» – подумал Максим и волна дикой, свирепой ненависти к себе поднялась и захлестнула его. Отец медленно прошёл через комнату и сел в кресло.

– Давай поговорим, сынок. Максим сделал над собой усилие и взглянул на отца. Где же?.. Где же дождь? – Может, ты хотя бы скажешь мне, как это вышло?

Отец машинально провёл рукой по волосам, как будто хотел стряхнуть что-то невидимое. Этот жест всегда говорил о том, что он сильно волнуется. У Максима тоже была эта привычка. Он был сын своего отца, Максим.

– Я не могу, отец. Он действительно не мог. Слова стояли в горле, сжавшись настолько сильно, что казались камнем. Нет, не камнем – горой. Плотной, огромной. Больше, чем сам Максим.

– Хорошо, сын, – отец помолчал. – Знаешь, я подумал… Я уверен! Ты никогда не причинил бы нам с мамой боли просто так, из прихоти. Ты можешь не говорить, но я понимаю, у тебя была веская причина так поступить.

Он снова посмотрел на Максима. На это раз тот прочёл в глазах отца почти мольбу: «Ну, пожалуйста, только ничего не говори! Я спросил просто так. Всё равно, какая причина. Главное, что она веская».

Максим сжал кулаки. Волна ненависти к себе стала размером с приличный дом.

– Да, отец. Максим отвернулся к окну. Всегда наступает момент, за которым начинается ложь. Она может быть маленькой или чудовищно большой, произнесённой во зло или во имя добра, но это не имеет значения. Важно только то, что это ложь – не правда. Враньё. И потом будет ещё и ещё. Она, эта ложь, начнёт размножаться как довольная, сытая, породистая крольчиха, ибо это её предназначение – размножаться. Ах, отец! Если бы ты знал, какой ничтожной, почти позорной кажется сейчас, рядом с тобой эта самая причина! Максим вспомнил Майю. Она вдруг показалась ему плоской и тусклой, словно плохо прорисованной. Он неожиданно обнаружил, что помнит только, что у неё разные глаза. А какие?.. «Стёрлась Майя» – с угрюмой иронией подумал Максим

– Давай не будем больше об этом, – с каким-то карикатурным облегчением произнёс отец. – Но вот о другом надо поговорить.

Голос его вдруг стал твёрдым и, как будто, плотным, словно те тучи за окном. Боже, как они могут держать в себе всю эту воду!

– Тебе придётся принять предложение Арины. В голосе отца послышалась грусть, Максиму внезапно стало холодно. Вот оно. Твоё окончательное, истинное фиаско, Максимка! Мало того, что ты не станешь никем. Никем!!! Так ты ещё станешь нарушителем традиций, так заботливо хранимых твоей семьёй. Несколько столетий она держала свои бастионы и упорно принадлежала Патриархальной ветви Нового Века. В их семье мужчина выбирал себе женщину, и только он делал ей предложение руки и сердца.

С начала Нового Века мир перестал быть разделён на государства, исчезли понятия «национальность», «нация», смешались между собой культуры, переплелись обычаи. Возвестили об абсолютном равенстве мужчины и женщины, и в подтверждение этому были основаны две ветви: Патриархальная и Матриархальная. Каждая семья могла примкнуть к любой из них, в соответствии со своими убеждениями. Изредка случались браки между ветвями, но, в целом, каждая из них старалась сохранить свою самобытность.

Максим закрыл глаза и, тут же, перед его внутренним взором, неотвратимая, словно меч палача, возникла Арина. Она была яркой дочерью Матриархальной ветви. Уверенная, практичная, дисциплинированная, напористая. Как полагается. Как робот. Максиму порой казалось, что она на самом деле ненастоящая. Нет, она была грациозна, общительна, любезна, образованна… И она тоже была красива. Не как Майя, нет. Другой красотой. Миниатюрная, со снежно-белой кожей, она взирала на мир глазами цвета голубого льда, в которых никогда не мелькало даже слабой тени сомнения. Даже от её волос, схожих с серебром, казалось, исходило морозное облако. Она напоминала Максиму мощную винтовку с оптическим прицелом, о которой он читал в одной из книг Всемирной библиотеки. Арина тоже била в цель без единого промаха. Как Максим ни старался, он никак не мог её сравнить с чем-нибудь живым, что тёплое и дышит. Поэтому Арина прочно укрепилась в воображении Максима как вещь. Очень сложная, очень полезная, многофункциональная и весьма дорогая. Арина также училась в Академии, но на факультете делопроизводства и финансов. И эта самая Арина положила на Максима свой голубой, сверкающий бриллиантовым блеском глаз. Она ухаживала за ним с настойчивостью минного поисковика (о нём тоже стало известно из книг), методично призналась Максиму в любви и сделала предложение о браке, заставляя его при этом чувствовать себя опоссумом в обществе сильно проголодавшегося удава. Услышав вежливый отказ, обоснованный полнейшим отсутствием любви, белоснежная дева ничуть не смутилась, а сказала, что может подождать, ибо терпение – одна из её многочисленных полезных функций. Такая вот Арина. Совершенное оружие!

Отец уже давно что-то говорил. Максим вынырнул из своих раздумий, словно из неглубокой и мутной лужи.

– Ты же знаешь, сын, перемещения во времени запрещены. Исключения делают только для учёных-историков. И лицензия выдаётся только раз в жизни, если ты ею не воспользовался, ты знаешь, сын, другого шанса не будет. Возможность упущена, а это значит, ты не представишь Главную Работу и не получишь Высшую Грамоту.

Максим опустился в кресло. «Интересно, – вяло подумал он, – Зачем отец говорит то, что мне и так хорошо известно?» Слишком хорошо. Никогда не забудет Новый Век, откуда пришла та беда. Её принесли бродячие люди. Беспризорники. Бомжи. И с тех самых пор, и на все времена, все усилия будут приложены к тому, чтобы каждый был при деле. А если не при деле, так при доме. При твёрдом, несомненном обеспечении. Вот только дела-то у Максима теперь и нет. И заняться ничем другим не получится. По иронии судьбы причиной тому оказалась генетика, которая когда-то спасла всех, подарила надежду и предложила будущее. Человек получил возможность совершенствоваться в своих детях, создавать их, используя самые лучшие свои гены. Но… Но! Человек есть человек. Ведь все хотят быть идеальными, умными, талантливыми и, как следствие, знаменитыми… Так кто же тогда станет выращивать сады, убирать улицы, возводить дома? И Новый Век создал генетические древа. Да, да! Не генеалогические, а генетические древа. Так и повелось: генетические древа учёных, практикующих врачей, учителей, дворников, лётчиков, портных… В каждом древе культивировались лучшие профессиональные качества, и мастерство стало исключительным. Порядок и здоровье. Вот такой идеальный мир, и лишь одно омрачает картину: нет для Максима в этом идеальном мире другого дела! А присмотренным быть он обязан. Максим вдруг отчётливо услышал удары своего сердца. Присмотрен… Досмотрен… Присмотрен… Досмотрен! Сердце остановилось. Он вдруг понял, что всё. Всё… До конца его жизни, которая сразу показалась жалкой и никчёмной, до конца этой, уже постылой ему жизни, его надсмотрщиком будет Арина!

И в этот самый момент, словно вопль, исторгнутый из могучей глотки великана, грянул дождь. Он хлестнул землю точно всадник, уходящий от погони. Максим вскочил и выбежал на террасу. Отец что-то кричал ему вслед, но он уже не слышал. Дождь был везде. Казалось, он заполнил собой каждую малейшую, долю пространства. Он избивал крыши домов, гнул, яростно срывая листву, деревья, уничтожал воздух. Весь мир стал водой. Вселенная стала водой. Максим стал водой. Он вдруг почувствовал, как его забирает неведомая сила, и будто он сам эта сила и есть. Он как поток, низвергающийся с высоты, ринулся вниз и куда-то вдаль. Всё вдаль и вдаль… Меняясь сам и меняя всё вокруг. Он внезапно понял, что отныне всё будет иначе…

Максим сидел возле стойки бара небольшого уютного кафе, построенного в стиле Старого Века. Родители уехали вчера. Мама плакала, но потом сказала, что ничего, что ж теперь поделать, будем так, потихонечку… А Арина – очень хорошая девочка! И умница и собранная, и может даже и хорошо, что она рядом будет, раз Максим такой… непрактичный. После этих слов она ещё чуточку всплакнула. Но потом улыбнулась. Она не умела долго сокрушаться. Так уж она была генетически задумана своими родителями. Жизнерадостная, лучистая, добрая, светлая и лёгкая. Его мама. Молодец мама! Слово подобрала. Непрактичный. Могла бы просто сказать: бесхарактерный, безалаберный, несобранный… Максим тихо застонал. Что же делать? Он спрашивал и сам себе удивлялся. Ну что тут можно сделать?! Существует закон, давно заведённый порядок. Никто не смеет покушаться на порядок. Он слишком дорого им достался.

Тяжело скрипнула железными петлями входная дверь. Максим поднял голову и призывно махнул рукой. Он улыбнулся. Максим всегда улыбался, когда приходил он. Его друг. Ещё один. Не такой, как отец, но друг. Другой друг. Друга звали просто и незатейливо – Иаков. Его родители обожали христианскую Библию, которая, к счастью, сохранилась, и были без ума от Ветхого Завета. И от евреев. Пожалуй, это сказалось, когда они создавали своего сына, который, в данную минуту, заходил в кафе. Он пробирался между столиков навстречу Максиму и радовался. Иначе сказать было невозможно, стоило только взглянуть на него. Иаков не умел улыбаться. Его радость имела всего две меры: «просто хохотать» и «хохотать до слёз». Вот это самое «хохотать» и называлось улыбкой Иакова. Ну, чем не радостный человек? И – замечательный. Темноволосый, кудрявый, очень воспитанный, немного с хитрецой (а как же – евреи!), он был искренним и внимательным, вежливым и весёлым, умным и чутким. И преданным. Словом, друг. Иаков, улыбаясь в своей обычной манере, а именно хохоча, подошёл к Максиму и коротко пожал руку.

– Привет, дорогой!

Максим не знал, почему рядом с Иаковом всегда становилось легко. Или легче. Как сейчас. Наверно потому, что друг. Иаков устроился рядом с Максимом и тот предложил ему вина.

– Рассказывай!

Иаков вдруг сделался серьёзным. Это он тоже умел. Он же друг.

– У меня… проблема, – почему-то задумчиво произнёс Максим.

Он не знал, как правильно назвать то, что с ним случилось. Больше подходило слово «катастрофа». Но Максим постеснялся его применить. Как-то не по-мужски…

– И ты наверняка сам её себе устроил, – сказал Иаков.

Он всё знал. Друг не может не знать. И он говорил правду, Максим всё сделал сам. Друзья должны говорить правду.

– Что мне делать?

– Что делать? – брови Иакова удивлённо взлетели вверх. – Жениться на Арине.

– Но я не этого хотел…

– Максим! – в голосе Иакова вдруг послышалась горечь. – Какая теперь разница, чего ты хотел? Будь мужиком! Возьми себя в руки. Я всё понимаю, но…. Куда теперь денешься? А Арина, она… красивая.

Стало заметно, что Иаков напрягается. Ему очень хотелось поддержать Максима, и он изо всех сил старался отыскать в Арине положительные качества. Но их, превосходных и несомненных, было в ней с таким избытком, что Иаков растерялся.