- -
- 100%
- +
Я не спеша шла по осеннему парку. Под ногами шуршали желтые листья, над головой синело чистое без единого облачка небо, лицо ласкали мягкие солнечные лучи. Стоял прекрасный теплый день начала октября, а на душе у меня было черно и тошно. Я возвращалась из школы, где целый час беседовала с классной руководительницей моего сына Славика. Разговор был тяжелый.
Вызвали меня из-за одного очень неприятного, мягко говоря, происшествия. На перемене Ваня Сергеев, лучший друг Славика, подошел к Оле Коробейниковой, стоявшей и болтавшей с одноклассницами, и, схватив ее за плечи, потянул назад и вниз. Оля занималась художественной гимнастикой и, сочтя все за шутку, легко прогнулась. Тут же рядом оказался Славик и приказал:
– Еще!
Ваня нажал на плечи девочки сильнее. Оля прогнулась побольше, но сказала:
– Прекрати! Хватит!
Она попыталась вырваться, но Сергеев держал ее крепко.
– Еще! – крикнул Славик.
Девочки начали возмущаться, кто-то замахнулся учебником, но тут Ваня уперся в поясницу Оли коленом и резко потянул ее плечи вниз. Оля громко закричала и упала, Ваня со Славиком убежали. Девочка лежала на полу, плакала и не могла подняться.
Олю на «Скорой» увезли в травмпункт, Ваню и Славика искали по всей школе, звонили им, звонили нам, родителям, но мальчики исчезли, не брали телефоны и домой вернулись только поздно вечером.
Девочку положили в больницу, ее родители написали на Сергеева заявление, а меня вызвали в школу. Ванины родители не пришли, так как в этот же день им нужно было идти объясняться в полицию, и мне пришлось выслушивать все в одиночку.
– Ваш сын очень изменился за лето, – говорила мне учительница. – Я просто не узнаю мальчика. Он стал какой-то злой, причем беспричинно злой. Вы знаете, он вроде бы сам никого не обижает открыто, все как-то исподтишка, подначивает, провоцирует, а сам потом смотрит со стороны и смеется. Обычно он Ваню Сергеева использует для этих целей. Он ведет себя как… как…
Она запнулась, подбирая слова.
– Как гаденыш, – подсказала я.
–Я так не говорила, – возмутилась классная.
– Но ведь подумали?
Учительница поджала губы и промолчала. Да что тут скажешь? Я и сама так думала. Гаденыш. Большой палец моей правой руки туго забинтован. А почему? А потому, что милый Славик положил в ящик стола, где у нас лежали вилки и ложки, острый нож. Он закрепил его так, что когда я захотела взять вилку, то попала рукой на лезвие и распорола палец почти до кости. Вскрикнув, я выдернула руку из ящика и с ужасом смотрела на набухающий кровью разрез. Подняла глаза и увидела, что Славик стоит рядом, в нескольких шагах, и внимательно глядит на меня. Лицо сына светилось торжеством, мерзкая улыбочка кривила губы, а глаза смотрели с ненавистью. Резко развернувшись, он выбежал из квартиры. От шока я оцепенела на какое-то время, а потом, рыдая то ли от боли, то ли от ужаса, останавливала кровь, неуклюже заматывая палец бинтом.
Славик всегда любил розыгрыши и сюрпризы, но они никогда не были злыми или уничижительными для разыгрываемого, а уж подсунуть матери нож, чтобы она на него напоролась…
Все плохое началось по возвращении сына из летнего лагеря отдыха, куда они ездили вдвоем с Ваней. Надо, кстати, будет спросить у его мамы, не заметила ли она изменений в поведении сына. Ваня был добродушным увальнем, всегда готовым поддержать Славкины шалости, но шалость шалости рознь.
Погруженная в невеселые мысли, я добрела до Детской Художественной Галереи, находившейся у входа в парк. В этом муниципальном учреждении располагались детская художественная студия, фотостудия и еще какие-то детские клубы. Славик ходил сюда в художку, когда учился в младших классах. Потом он стал заниматься в футбольной секции и рисование забросил.
Руководил Галереей Юрий Константинович Морковкин – очень любопытная личность. Иногда мне казалось, что он сошел со страниц книг Крапивина о подростках, как образец взрослого человека с душой ребенка, всего себя отдавшего воспитанию детей. Выглядел он довольно забавно: высокий, полный, с густой кудрявой шевелюрой и круглыми очками в тонкой металлической оправе. Но, несмотря на весь свой романтизм и смешную внешность, Морковкин был очень цепким хозяйственником и ловким администратором.
В стенах Галереи постоянно проводились какие-то выставки, был выстроен павильон для ярмарок, на одну такую ставшую ежегодной и традиционной ярмарку ремесел приезжали даже мастера из Москвы. Плата за аренду выставочного зала и торговых мест, позволяла Галерее оставаться на плаву, проводить ремонты и держать низкие цены для детей, занимающихся в студиях.
Вот и сейчас в Галерее проводилась фотовыставка, о чем гласила афиша, висевшая на информационном стенде. Я подошла поближе, взглянула на афишу и остолбенела.
«С первого по тридцатое октября в выставочном зале Детской художественной Галереи проводится выставка фотографий «Мое прекрасное лето» фотохудожника Олега Гляденина» красовалась надпись вверху, а под нею находилось три фотографии, на одной из которых я увидела Славика. Он стоял вполоборота к фотографу, слегка нахмурившись и наклонив голову. На заднем плане, улыбался другой мальчик, его лицо было нерезким, но я узнала Ваню Сергеева. Несколько минут я ошарашенно смотрела на афишу, а потом быстро вошла в Галерею.
В полутемном вестибюле за стойкой администратора сидела пожилая женщина и что-то вязала.
– Здравствуйте. Фотовыставка работает? – спросила я.
Женщина неприязненно посмотрела на меня.
– Да, работает.
– Сколько стоит билет?
Администраторша вздохнула и отложила вязание.
– Нисколько, она бесплатная.
– Даже так?
– Да. Идите в зал, там открыто. Свет справа включается, – ответила она недовольным тоном, а когда я направилась к дверям зала, тихо добавила:
– За такую страсть еще и деньги брать…
Выставочный зал представлял собой длинную прямоугольную комнату, в которой заложили окна, чтобы увеличить площадь экспозиции. Картины или фотографии развешивались на стенах, а также на небольших стендах, установленных в середине зала параллельно короткой стороне комнаты. Самый первый находился прямо перед входной дверью, так, что, заходя в зал, посетитель видел только то, что расположено на этом стенде. Как правило, это была афиша, либо наиболее эффектный экспонат, привлекающий зрителей.
Двери в зал были закрыты, что меня немного удивило. Обычно их специально открывали, чтобы посетители Галереи, увидев первый стенд, заинтересовались и посмотрели всю выставку. Да и свет в зале горел постоянно. А сейчас и двери закрыты, и зал в темноте. Я щелкнула выключателем, открыла дверь и остановилась на пороге. Напротив входа висела огромная черно-белая фотография, с которой на меня смотрели трое детей. Фотография называлась «Сиблинги».
Два мальчика и девочка стояли в ряд и мрачно глядели в объектив. С первого взгляда могло показаться, что это дети из какого-то жуткого приюта для бедняков времен Диккенса: обритые головы, тонкие шеи, изможденные лица, старая одежда не по размеру. И только приглядевшись повнимательнее, можно было понять, что у мальчиков аккуратные стрижки, а у девочки волосы гладко зачесаны и заплетены в косу, что одежда вполне приличная, новая, с фирменными лейблами. И лица вовсе не изможденные, просто на них лежат жесткие тени, создающие иллюзию болезненной худобы. Но приглядываться не хотелось. Эффект фотографии был в том, что в первый момент возникало общее ощущение уныния и безнадежности, а потом человек вглядывался в лица, и уже ничего больше не замечал. Это были не дети. Это были чудовища, спрятавшиеся за детскими личинами.
Девочка была старше братьев, на вид ей можно было дать лет двенадцать-тринадцать. Она по-хозяйски положила мальчикам руки на плечи, словно одновременно оберегая и сдерживая их. Казалось, что не два брата, а два цепных пса стояли рядом с ней, а она мягко почесывала их за ухом, готовая в любой момент подтолкнуть вперед, скомандовав «Фас!» Девочка находилась чуть сзади братьев и смотрела на фотографа, повернув голову в сторону и слегка наклонив ее. Смотрела искоса, исподлобья, прищурившись и поджав губы «куриной гузкой», словно зловредная бабка. Весь ее вид говорил о том, что у нее зреет некий план, не сулящий окружающим ничего хорошего. Кончик косы, перекинутой через плечо девочки, вызывал ассоциацию с погремушкой на хвосте гремучей змеи.
Мальчик лет восьми стоял по стойке смирно, как солдат в строю. Голову он вжал в плечи, а подбородок чуть приподнял. Поза была зажатая, напряженная, неестественная. Лицо застывшее, бледное, словно гипсовая маска. Глаза, скорее всего, в жизни были светло-голубые, но на монохромном снимке они казались почти белыми, с черным зрачком-дулом. Не ребенок, а робот-убийца, без чувств, привязанностей, эмоций.
Второму мальчику вряд ли исполнилось больше четырех лет. У него все было какое-то чрезмерное: слишком большая голова, слишком выпученные глаза, огромный лягушачий рот. Возможно в реальности он был просто очень крупным, развитым ребенком, но на снимке казался монстром, натянувшим на себя обличие человеческого детёныша, которое растянулось и, того гляди, лопнет. Сестра придерживала его за плечо, а он всем телом тянулся к фотографу, словно хотел схватить его, пощупать, поковырять глазик – из чего тот сделан? Рот щерился почти до ушей в зловещей улыбке, обнажая мелкие, казавшиеся треугольными, зубки.
Фотография была так скадрирована, что старшие дети получились по пояс, а от младшенького остались непомерно большая голова и плечи. В какой-то момент мне померещилось, что мальчик шевельнулся и сейчас вырвется из-под сестринской руки, подбежит к краю фотографии и вылезет из нее в зал. Я мотнула головой, отгоняя морок, и отошла от стенда, ища фото сына.
Сделав всего несколько шагов, я увидела Славика. На большом снимке он выглядел еще ужаснее, чем на афише. Злобно прищуренные глаза, темные настолько, что казались черными провалами, и кривая ухмылочка придавали лицу моего ребенка мерзкое, отвратительное выражение, которое, к сожалению, было мне знакомо. Именно так смотрел на меня Славик, когда я стояла перед ним с располосованным ножом пальцем. Подпись сообщала, что фото называется «Шутка». Я застыла, не в силах отвести взгляд.
– Я же просила закрыть дверь! – громко сказала подошедшая ко входу в зал администраторша и с громким стуком захлопнула створки.
От неожиданности я вздрогнула и отвернулась от гипнотизировавшей меня фотографии Славика. Взгляд упал на снимок, висевший на противоположной стене. Двое мальчиков, смеясь, везли третьего в инвалидной коляске. Я подошла поближе и присмотрелась повнимательнее. Ребенок, сидящий в кресле был явно очень тяжело болен, ДЦП или что-то подобное. Ноги безжизненно стояли на подставке, скрюченные руки вцепились в подлокотники. Он повернул голову и смотрел сквозь зрителя спокойным, отрешенным взглядом. Ему словно было все равно, что с ним сейчас происходит, поскольку здесь только его физическая оболочка, а сознание уже находится где-то в другом месте.
Сопровождавшие его дети, напротив, казались очень бодрыми и жизнерадостными. Они катили коляску и хохотали. Только вот лица их при этом были искажены злобной гримасой, и мне подумалось, что они не катают и развлекают несчастного инвалида, а везут его к обрыву, с которого столкнут несчастного ребенка вместе с коляской. Этот кошмар назывался «Прогулка».
Я пошла вдоль стены, разглядывая фотографии. Со всех снимков на меня смотрели не дети, а что-то чудовищное, вселившееся в детей и управляющее ими, подчинившее себе и их тело, и их душу. Черно-белое монохромное изображение усиливало кошмар. И среди этих несчастных ребят мой Славик! Решение пришло внезапно. Я не могу оставить его фото в этой галерее уродов. Снимок надо немедленно забрать, разорвать и сжечь. Я бросилась к стенду и попыталась снять фотографию, но она, оформленная в раму со стеклом, оказалась неожиданно тяжелой, и у меня ничего не получилось. Результатом моих усилий стало лишь то, что фото висело теперь криво и от этого смотрелось еще ужаснее.
– Надо пойти к Морковкину и потребовать убрать фото с выставки, – подумала я и направилась к выходу.
Администраторша окинула меня настороженным взглядом и спросила с легкой ехидцей:
– Ну как вам выставка?
– Отвратительно, – честно ответила я. – Никогда не видела такого кошмара.
– Все так говорят, – сказала она подобревшим голосом. – Вон, в книге отзывов посмотрите, что пишут.
В книге под красиво начерченным готическими буквами заголовком «Фотовыставка Олега Гляденина» две страницы были испещрены отзывами типа: «Отвратительно!!!», «Какое уродство», «Исключительная мерзость» и тому подобными фразами. Лишь один пространный отзыв, написанный мелким ровным почерком, хвалил автора за неожиданный взгляд, художественные находки и творческое переосмысление действительности.
– Тут и хороший отзыв есть, – с удивлением сказала я.
– Да это он сам написал, – махнула рукой администраторша. – Я отошла в туалет, возвращаюсь, а он стоит, строчит. Довольный, улыбается во весь рот, думал, не видит его никто.
– Кто он? – не поняла я. – Морковкин?
– Да при чем тут Юрий Константинович? – рассердилась женщина. – Фотограф этот, как его, Гляденин. Он каждый день приходит, на выставку полюбуется, в книгу отзывов заглянет и уходит.
– Вот как? – удивилась я. – А, кстати, Юрий Константинович сейчас здесь?
– Здесь. Где ж ему быть-то, бедолаге, – вздохнула администраторша.
– А что так пессимистично?
Женщина наклонилась ко мне через стол и заговорщицки прошептала:
– Ушел он от своей гангрены, совсем ушел. Квартиру ей оставил, а сам на съемной мыкается. Только ночевать туда ходит, а так целыми днями тут сидит.
Кабинет Морковкина находился на втором этаже здания и представлял собой маленькую комнатку битком набитую всякими интересными вещами. В углу стоял шкаф, сквозь стеклянные двери которого было хорошо видно аккуратно расставленные большие бухгалтерские папки, подписанные каллиграфическим почерком, и несколько сложенных ровными стопочками пластиковых папочек поменьше. Шкаф, точнее, его внутреннее пространство, было единственным оазисом порядка в царящем кабинетном хаосе.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.