Думай своей головой. Как сохранить свободу мысли в мире чужих истин
- -
- 100%
- +
Но когда я вернулся туда в прошлом году, этой улицы уже не было. На её месте простиралась широкая асфальтированная дорога, по обеим сторонам которой выстроились одинаковые здания в стиле старины — с белыми стенами и чёрной черепицей, настолько новые, что аж в глаза резали. На окнах этих зданий были установлены алюминиевые рамы, а над дверями висели электронные табло с надписями вроде «Фирменные закуски старинного городка» и «Столетний магазин».Я стоял на перекрестке, ошеломлённый, и мне казалось, будто я попал в гигантскую кинодекорацию.
Я прогулялся по улице и обнаружил, что все эти так называемые «старинные лавки» на самом деле открылись совсем недавно. Лавка, где продавали соевое пудинго, осталась на месте, но хозяином уже был не тот старик, а молодой человек в футболке с надписью «Культура старинного городка». Вкус пудинга тоже был не тот — слишком сладкий и приторный, словно туда добавили какие-то добавки. Я спросил молодого человека, знает ли он, как выглядела старая улица раньше. Он озадаченно посмотрел на меня и ответил: «Здесь всегда так было, я здесь вырос с детства».
Мне вдруг стало холодно за спиной. Человек, выросший здесь с детства, на удивление не знает, как выглядела настоящая старая улица. В его памяти остались только эти новые здания, имитирующие старинные. Он думает, что история именно такая, что эти электронные экраны и алюминиевые окна — это и есть традиция. Это не воспоминания, это поддельные воспоминания. Это как если бы человек заменил все свои детские фотографии на фотографии другого ребенка, а потом постепенно поверил, что этот ребенок — он сам.
Это явление я называю «руинами памяти». Мы сносим настоящие вещи, а затем на их руинах возводим подделки. Чем больше подделок появляется, тем бледнее становятся воспоминания о настоящем. В конце концов исчезает даже само понятие «подделка» — потому что никто уже не помнит, что такое «настоящее».
Я знаком с одним архитектором по фамилии Цао, он на несколько лет старше меня и специализируется на сохранении старинных зданий. Однажды он сказал мне фразу, которую я запомнил до сих пор: «Снести настоящее старинное здание — все равно что сжечь настоящую историческую книгу». Он говорил, что старинные здания — это не просто дома, они являются носителями истории. Узор дерева, следы на камне, расположение черепицы — все это хранит информацию о прошлом. Уровень мастерства, эстетические вкусы и социальная структура целой династии — всё это можно увидеть в архитектуре. Но когда вы сносите эти здания и возводите новые, имитирующие старинные, вся эта информация исчезает. Имитация старинной архитектуры может копировать только внешний вид, но не способна воспроизвести внутреннюю логику. Это как если бы современный человек надел старинный костюм: каким бы похожим он ни был, его походка, интонация речи и взгляд на мир останутся современными.
Архитектор Цао когда-то участвовал в проекте по сохранению родового храма эпохи Мин в одном из южных регионов. Этот храм сохранился в очень хорошем состоянии: на балках ещё слабо проступали цветные росписи, а резьба на основаниях колонн была настолько точной, что напоминала вышивку. Местные власти изначально намеревались снести его, чтобы построить на этом месте торговый центр. Архитектор Цао и несколько его коллег совместно обратились с петицией, призывая сохранить здание. В итоге родовой храм удалось спасти, но все старые дома вокруг были снесены, и на их месте появилась целая улица с магазинами в стиле «под старину».Этот родовой храм одиноко возвышается посреди всего этого, словно брошенный старик, окруженный нарядно украшенными подделками под старину. Архитектор Цао однажды побывал там и, вернувшись, всю ночь в одиночестве пил, утопая в грусти. Он сказал: «Этот родовой храм теперь уже не родовой храм, а туристическая достопримечательность. Он утратил смысл своего существования».
Что такое смысл существования? Смысл здания заключается не только в его физическом существовании, но и в его взаимосвязи с окружающей средой. Это похоже на человеческую память: она представляет собой не изолированные фрагменты, а целостную сеть. Если разрушить эту сеть, оставив лишь одинокое здание, то оно перестанет быть тем, чем было изначально. Оно превратится в экспонат, в объект для фотографирования.
Это напомнило мне о более крайнем примере, который я видел несколько лет назад в одном из небольших городков на северо-западе. В том городке когда-то была старинная земляная крепостная стена, которая, как говорят, являлась остатком пограничного укрепления эпохи династии Мин. Крепостная стена была в ужасном состоянии, поросшая сорняками, а в некоторых местах даже обрушилась, образовав проломы. Местные власти решили «отреставрировать» её, пригласили строительную бригаду, которая заново выложила стену из цемента и кирпича, а сверху нанесла слой жёлтой краски, чтобы она выглядела «ещё древнее». В результате отреставрированная стена стала похожа на огромный торт — гладкая, ровная и совершенно безжизненная. Стоя у подножия крепостной стены, я вдруг вспомнил игру из детства под названием «Найди отличия» — две картинки, которые на первый взгляд очень похожи, но на самом деле имеют небольшие различия. Однако эта крепостная стена не просто «отличается», а «совершенно не похожа». Это всего лишь современное здание, замаскированное под крепостную стену.
Я не удержался и спросил у одного местного старика, как выглядела крепостная стена в его детстве. Он немного подумал и сказал: «В детстве рядом с крепостной стеной был пруд, мы ловили в нём рыбу. На крепостной стене росло дерево с кривым стволом, мы забирались на него и доставали птичьи гнезда. Сейчас пруд засыпан, дерева нет, и крепостная стена тоже изменилась». Когда он говорил эти слова, его взгляд был совершенно спокоен, словно он рассказывал о чем-то, не имеющем к нему никакого отношения. Но я знал: он не то чтобы не грустил, просто его горе было настолько велико, что он уже онемел.
Такое оцепенение — это гораздо страшнее. Когда человек становится безразличным к исчезновению воспоминаний, он действительно теряет память. Это как если бы человек лишился чувства боли и не чувствовал боли, но рана осталась и продолжает гнить. Просто он сам об этом не знает.
Я вспомнил слова одного итальянского друга. Этот друг — писатель, специализирующийся на культурном наследии. Однажды он заговорил со мной о сохранении древних городов Китая, и в его голосе слышалось сожаление. Он сказал: «Вы сносите не просто дома, а свои собственные корни. Народ без корней — как дерево без корней: его свалит любой порыв ветра». Мне было очень неприятно это слышать, но я знал, что он говорит правду.
Позже этот итальянский друг рассказал мне одну историю. Он сказал, что в его родном городке стоит церковь, построенная в XIV веке. Во время Второй мировой войны церковь была наполовину разрушена бомбардировками, от неё остались лишь развалины. После войны жители городка решили восстановить церковь. Но они не восстановили её в прежнем виде, а сохранили эти развалины и построили новую церковь рядом с ними. Новая и старая части стоят рядом, словно ведя диалог через время и пространство. Новая церковь лаконична и светла, а старые руины покрыты следами времени и выглядят изношенными — между ними создаётся яркий контраст. Каждое лето в городке перед руинами устраивают концерты: люди сидят среди обломков, слушают музыку и ощущают дух истории.
Я спросил его: «Почему бы не восстановить руины полностью или не снести их до основания и построить новую церковь?»
Он ответил: «Потому что руины — это тоже часть истории. Они хранят память о войне, о страданиях, о выборе людей. Если полностью восстановить их, то эти свидетельства будут стерты. Если полностью снести, то об этом забудут. Сохранить руины — значит сохранить память. Даже если они обветшалые, они остаются подлинными».
Эта история заставила меня долго размышлять. Мы всегда стремимся сделать всё аккуратным и красивым, но забываем, что сама по себе история не является аккуратной и красивой. В истории есть шрамы, трещины, недостатки. Именно эти шрамы, трещины и недостатки делают историю подлинной. Это как морщины на лице человека — следы прожитых лет. Если сгладить все морщины, лицо станет гладким, но этот человек уже не будет тем самым человеком.
В молодости я однажды видел в архиве серию фотографий периода Китайской Республики — все они изображали уличные виды небольших городков. На снимках улицы были узкими и переполненными, дома — обветшалыми, но каждая фотография была полна жизненной силы. Кто-то расставлял прилавки у обочины, дети гонялись по переулкам, пожилые люди грелись на солнце у входа в дома. Некоторые здания с тех фотографий уже снесены, другие сохранились, но преобразились до неузнаваемости. Глядя на эти фотографии, я вдруг понял, что мы потеряли не только здания, но и целый образ жизни, систему межличностных отношений, форму сообщества. Те старые улицы — это не просто дома, они были частью жизни людей. Они несли в себе воспоминания, эмоции и связи между людьми.
Сейчас мы сносим старые улицы и строим на их месте одинаковые «реконструированные» улицы. Они красивы и чисты, но в них нет душа. Прогуливаясь по ним, вы видите только туристов, магазины и однотипные товары. Вы не остановитесь там, чтобы поболтать с кем-нибудь, и не почувствуете духа жизни. Это просто достопримечательность, а не место, где живут люди.
Это напомнило мне одно выражение: «подделка воспоминаний». Мы подделываем воспоминания, а потом постепенно начинаем верить в эту подделку. Это как человек, который сделал пластическую операцию, а потом, глядя на себя в зеркало, считает, что это и есть его прежнее «я». Но он знает, что это не так. Он знает, что ложился под нож, знает, что его нос, глаза и подбородок изменились. Но он всё равно убеждает себя, что это он. Потому что признать, что это не он, слишком больно.
Однажды я видел на одном форуме сообщение, написанное молодым человеком. Он рассказывал, что в детстве жил на старой улице, но потом её снесли, и они переехали в новый многоэтажный дом. Новый дом был отличный: с лифтом, отоплением и панорамными окнами. Но ему всегда казалось, что чего-то не хватает. Он писал: «Когда я был маленьким, летними вечерами все выносили табуретки на уличный угол, чтобы подышать свежим воздухом. Взрослые болтали, дети играли, и мы возвращались домой только очень поздно. Сейчас мы живём в многоэтажном доме, все квартиры закрыты, и никто никого не знает. Иногда я думаю: как было бы хорошо, если бы та старая улица осталась».
Большинство комментариев под этим постом выражают такое же чувство. Кто-то писал, что старая улица его детства тоже была снесена, и теперь от неё остались только воспоминания. Кто-то рассказывал, что, вернувшись на родину, обнаружил, что школа, кинотеатр и парк его детства изменились до неузнаваемости, и ему показалось, будто он оказался в чужом месте. А кто-то упоминал, что пытался найти с помощью функции «Улицы» в Google Maps дом, в котором жил в детстве, но обнаружил, что этот район был полностью перестроен, и ничего не удалось найти.
Эти комментарии заставили меня понять, что утрата воспоминаний — это не проблема одного человека или одной семьи, а проблема целого поколения. Наше поколение пережило самый бурный процесс урбанизации в истории Китая. За несколько десятилетий мы снесли бесчисленное количество старых построек и возвели бесчисленное количество новых. Мы многое приобрели, но и многое потеряли. Приобрели — современный образ жизни; потеряли — исторические корни. Это как дерево: каким бы высоким оно ни было, без корней оно не выдержит ни ветра, ни дождя.
Я часто задумываюсь: если однажды кто-то спросит меня: «Какие у тебя воспоминания о детстве?», что я отвечу? Я расскажу ему о дворе, в котором жил в детстве, о той акации во дворе, о кошке под акацией, о каменной плите рядом с кошкой и о царапинах на этой плите. Но большей части всего этого уже не существует. Мои воспоминания превратились в руины, от которых остались лишь отдельные обрывки. И эти обрывки тоже постепенно стираются из памяти.
Ещё страшнее то, что у нашего следующего поколения нет даже этих обрывков. Они родились в совершенно новых городах, живут в совершенно новых домах, ходят по совершенно новым улицам. Они думают, что мир и должен быть именно таким. Они не знают, что когда-то была старая улица с лавками, где продавали соевое пудинго, с мостовой из зелёного камня, с ветряными колокольчиками и историями. Они не знают, что именно всё это и было настоящей жизнью.
Я пишу это не из ностальгии и не для того, чтобы жаловаться, а для того, чтобы напомнить. Напомнить нам самим и напомнить молодым: воспоминаниям нужен носитель. Если уничтожить этот носитель, воспоминания исчезнут. Исчезнувшие воспоминания — как оборванный воздушный змей: их уже не вернуть.
Поэтому, когда вы стоите перед новым зданием, стилизованным под старину, не дайте себя обмануть его внешнему виду. Это всего лишь подделка, фальшивое воспоминание. Настоящие воспоминания спрятаны в тех руинах, которые были снесены. Если вы их ещё помните, запомните их. Если не помните, отправляйтесь на их поиски. Ведь человек без воспоминаний — это заблудший человек. Народ без воспоминаний — это заблудший народ.
Обсуждать всё это с молодыми людьми, пожалуй, ещё имеет некоторый смысл.
Глава 3. Клетка языка: когда «ба-ба» перестает быть свободным
Каждый раз, когда я разговариваю с людьми, неизбежно сталкиваюсь с некоторыми словами, словно с подводными скалами — ты ясно знаешь, что они там есть, но упоминать о них нельзя, иначе лодка перевернется. Несколько лет назад я был на конференции в одном южном городе. Вечером, выпивая с несколькими молодыми друзьями, мы вспоминали забавные истории из своего детства. Один парень рассказал, как его бабушка учила его читать, указав на иероглиф «把» и сказав: «Этот иероглиф читается как „ба“, он означает „ручка“».Позже, когда он писал сочинение в школе, он употребил слово «ба-ба», в результате чего учитель вызвал его в кабинет и отчитал, сказав, что это ругательство и его нельзя писать. Ему тогда было всего десять лет, и он совершенно не понимал, почему «ба-ба» стало ругательством — когда бабушка учила его, это слово обозначало детскую игрушку — маленькую лопатку, и было обычным существительным в диалекте.
Услышав это, я не смог сдержать смеха. Не потому, что это было смешно, а потому, что я вспомнил свой собственный опыт молодости. В начале восьмидесятых я преподавал в одном университете на севере страны. Один из моих студентов в своей курсовой работе использовал слово «товарищ», которое по своему первоначальному значению означало «человек, разделяющий твои взгляды». Но в то время это слово уже приобрело иное значение, по крайней мере в определенных кругах, и перестало быть просто обращением. Мой студент был родом из деревни и совершенно не знал об этом, в результате чего его курсовую работу вернули с замечанием, что он неправильно использовал термин, который имел «нежелательный подтекст». Он прибежал ко мне с вопросом, и я ответил: «Ты не виноват, виновато слово — нет, вернее, это слово было осквернено».
Язык — это, по сути, самая свободная вещь. Древние люди создавали иероглифы, чтобы выражать смысл, а не для того, чтобы сковывать мысли. Но в истории снова и снова происходило следующее: некоторым словам придавали особый политический или моральный смысл, и эти значения, словно лианы, обвивались вокруг них, плотно обволакивая первоначальное значение, так что в конце концов можно было использовать только те значения, которые были предписаны, иначе это считалось «ошибкой». Это не трагедия языка, это трагедия человека.
Мне вспоминается одна история. Давным-давно жители одного места обнаружили, что если удалить некоторые слова из словаря, люди перестанут говорить о том, что эти слова обозначают. Итак, они начали удалять слова. Сначала удалили те, что звучали «непристойно», затем — те, что звучали «контрреволюционно», и в конце концов были удалены даже такие слова, как «свобода», «равенство» и «демократия», потому что, как утверждалось, они «неприменимы».И что же в результате? Люди действительно перестали говорить об этих вещах — не потому, что не хотели, а потому, что не было слов, чтобы об этом говорить. Нет слов — нет мысли. Вот в чем заключается клетка языка.
Но невозможно запереть всех. Всегда найдутся те, кто будет придумывать новые слова, переосмысливать старые и извлекать новые значения из старого словарного запаса. Помню, в начале девяностых один мой друг вернулся из-за границы и привез с собой тоненькую брошюру, полную странных слов. Я спросил его, что это такое, и он ответил, что это «антисловарь», в который специально включены слова, исключенные из официальных словарей. Я пролистал несколько страниц и обнаружил, что некоторые слова я слышал, а некоторые видел впервые. Больше всего меня удивило то, что эти исключённые слова зачастую исключались не из-за непристойности, а из-за того, что были слишком «опасными» — они указывали на некую реальность, о которой не полагалось говорить.
Это напомнило мне рассказ Чосера. В своем сборнике «Терберийские рассказы» Чосер заставляет группу паломников по очереди рассказывать истории: среди них есть и изысканные, и вульгарные, и благочестивые, и смешные. В этих рассказах используется смелая лексика, охватывающая всевозможные темы. Джойсер мог писать так потому, что английский язык его эпохи ещё формировался и не был столь строго регламентирован. Позже язык стал более нормированным, и некоторые слова превратились в «нецензурную лексику», которую нельзя было больше свободно использовать. Но рассказы Джойсера дошли до наших дней именно потому, что их язык свободен и не подвергался никакой властной или моральной цензуре.
Иногда мне кажется, что наш современный язык похож на подстриженный сад. Все цветы растут на одинаковой высоте, вся трава наклоняется в одном направлении. Выглядит аккуратно, но утрачена дикая жизненная сила. Язык должен быть похож на лес: где-то высокий, где-то низкий, где-то густой, где-то редкий, где-то гниющий, где-то обновляющийся. А то, с чем мы сталкиваемся сейчас, — это тщательно подстриженный газон: красивый, но скучный.
Однажды я упомянул слово «баба» на лекции, и один из слушателей встал и сказал, что это слово слишком не прилично, как можно его произносить в таком месте? Я спросил его в ответ: «По-вашему, кто определяет, что такое „неприлично“?» Он на мгновение озадачился. Я сказал: «Если в каком-то диалекте слово «ба-ба» означает просто маленькую лопатку, то почему в стандартном китайском языке оно стало ругательством? Это потому, что само по себе оно грязное, или потому, что кто-то его осквернил? Это похоже на то, как если бы вы подобрали чистый камень на речном берегу, обмазали его грязью, а потом сказали всем: «Этот камень изначально был грязным». Вы бы в это поверили?
Именно так происходит политическое загрязнение языка. Некоторым словам придают дополнительные значения, зачастую негативные, чтобы принизить определенных людей, поступки или идеи. Со временем эти слова становятся табу: никто не осмеливается их использовать или даже упоминать. А те, кто создает эти табу, таким образом контролируют мысли людей — ведь если у тебя нет даже слова, чтобы говорить о чем-то, ты не сможешь об этом думать.
В молодости у меня был коллега — человек старой закалки, любивший употреблять старинные слова. Однажды на занятии он сказал «чурао-чжи-янь» («слова простолюдина»), и студенты остолбенели. Он объяснил, что это означает «недальновидное мнение простолюдина» и является выражением скромности. В результате один из студентов сказал: «Учитель, это слово слишком устарело, сейчас его никто не использует».Мой старый коллега вздохнул и сказал: «Слово устарело — и его больше никто не использует; человек устарел — и о нём забывают». Тогда мне показалось, что он слишком пессимистичен, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что он был прав. Язык меняется, но направление этих изменений зачастую не является свободным, а навязывается извне.
Как же вырваться из этой клетки? Мой способ заключается в том, чтобы создать собственный набор языковых инструментов. Не вступать в жесткую борьбу с этими запретными словами, а создавать новые или переосмысливать старые. Например, когда слово «товарищ» было запятнано, я стал использовать «соратник», «коллега», «путевой товарищ».Когда слово «свобода» стало слишком тяжёлым, я стал использовать «непринуждённость», «свобода действий», «естественность». Эти слова, возможно, не так сильны, как исходные, но они чисты и не запятнаны.
Еще важнее научиться находить лазейки в языке. Язык невозможно полностью контролировать, потому что люди всегда невольно произносят правду. Помню одну шутку: человека спросили: «Ты счастлив?», на что он ответил: «Моя фамилия — Ван». Изобретательность этого ответа в том, что он одновременно отвечает на вопрос и не отвечает на него. Он использует неоднозначность языка, чтобы обойти ловушку. В этом и заключается языковое сопротивление.
Я знаком со старым плотником, который никогда не читает газет и не слушает радио. Я спросил его, почему он не интересуется текущими событиями, и он ответил: «Меня интересует дерево. Дерево не обманывает. Возьми кусок дерева, постучи по нему, прислушайся к звуку — и сразу поймешь, цельное оно или пустое. А из слов человека звука не добыть». Его слова заставили меня долго размышлять. Язык похож на дерево: кое-что в нём цельное, а кое-что — пустое. Цельный язык способен выдержать тяжесть; пустой — разбивается при малейшем ударе. Нам нужно научиться различать их.
Поэтому , когда в следующий раз ты столкнёшься со словом, которое покажется тебе неправильным или «загрязнённым», не бойся. Ты можешь заменить его другим словом или переосмыслить его значение. Язык жив, он принадлежит каждому, кто им пользуется, а не какой-либо властной структуре. Если тебе кажется, что слово «ба-ба» чистое, то используй его. Если кто-то будет против, ты можешь сказать им: это твоё «ба-ба», а не моё. Мой «ба-ба» чист, потому что я использую его, чтобы выразить свою мысль, а не ту, которую мне навязывают другие.
Обсуждать эти вещи с молодыми друзьями, пожалуй, ещё имеет смысл. Ведь язык — это сосуд наших мыслей, и если сосуд загрязнён, то и мысли внутри него не будут лучше. А защищать язык — значит защищать свободу мысли.
Глава 4. «Молчаливое большинство»: школы с производственной практикой, «Двадцать четыре примера сыновней почтительности» и семена сопротивления
Есть одна история, о которой я до сих пор вспоминаю с смехом и грустью одновременно. Это произошло в конце 1980-х годов, когда я проводил полевые исследования в одном из северных городов и случайно услышал об этом. В том городе была школа-интернат, куда специально помещали подростков, которых считали «проблемными» — тех, кто дрался, воровал, вступал в ранние романтические отношения, грубил учителям или просто не поддавался родительскому контролю. Одним словом, это были «маргиналы» общественного порядка. Директором школы был мужчина средних лет, за пятьдесят, по фамилии Чжан. Говорили, что он перешел на гражданскую службу из армии. Он был чрезвычайно консервативен и придерживался принципа «под розгами вырастают послушные дети».У него была одна навязчивая идея: чтобы эти дети стали нормальными людьми, сначала нужно научить их «сыновней почтительности». Он считал, что сыновняя почтительность — первая из всех добродетелей и основа всей морали. Как только дети поймут, что такое сыновняя почтительность, они естественным образом станут послушными, будут хорошо учиться и пойдут по правильному пути.
Поэтому директор Чжан взялся за дело лично и каждую среду днём проводил для всех учеников школы «урок сыновней почтительности». Он рассказывал, по сути, те же избитые истории из «Двадцати четырёх примеров сыновней почтительности» — о том, как кто-то лежал на льду, чтобы поймать карпа, как Го Цзю похоронил своего сына, как Лао Лайцзы развлекал родителей, надев яркую одежду. Он рассказывал с таким воодушевлением, что слюна летела во все стороны, и сжимал голос, полагая, что сеет семена нравственности. Ученики сидели внизу, один за другим с бесстрастными лицами, словно деревянные столбы. Директор Чжан думал, что они тронуты, что на них произвела сильное впечатление, но на самом деле они просто думали о чем-то другом или вовсе дремали.
Но однажды директор Чжан заговорил о истории «Го Цзю зарыл своего сына». Он сказал: «Го Цзю, чтобы прокормить мать, был готов заживо похоронить собственного сына — какая это филиал, какой дух самопожертвования!»Он рассказывал с таким волнением, что в его глазах блестели слёзы, словно он сам и был тем самым Го Цзю. Закончив, он спросил учеников: «Как вы думаете, правильно ли поступил Го Цзю?» Конечно, он хотел услышать «правильно», «мы тронуты», «мы должны брать пример с Го Цзю». Но один худощавый высокий мальчик, сидевший в заднем ряду, внезапно встал и крайне спокойным тоном сказал: «Директор, будь я сыном Го Цзю, я бы сначала закопал вас».