Кризис и гипотезы. Семь этапов краха Китайской Республики

1. В том году все считали, что «победа уже близка»

Март 1944 года, резиденция на горе Хуаншань в Чунцине.

Чан Кайши стоял у окна и смотрел на туман над рекой. Начальник канцелярии Чэнь Булей стоял в нескольких шагах за его спиной, держа в руках только что доставленную разведывательную информацию. Чэнь Булей долго колебался, прежде чем заговорить: «Председатель, из Хэнаня поступили известия… Японские войска сосредотачиваются».

Чан Кайши не обернулся. Он спросил: «А что говорит Военно-командный штаб?»

Чэнь Булей ответил: «По оценке Управления военных операций, это, вероятно, смена гарнизона».

Чан Кайши произнес «м-м» и больше не задавал вопросов.

Это «м-м» стало первым роковым решением, принятым Китаем в 1944 году.

Весной 1944 года в Чунцине царила необычная атмосфера оптимизма. В чайных, ресторанах, на пристанях — повсюду люди обсуждали одно и то же: «Скоро победа».

Эти настроения не были безосновательными. В 1942–1943 годах на китайском театре военных действий было проведено несколько сражений, поднявших боевой дух.

На бирманском театре военных действий 38-я дивизия Сунь Лижэня спасла в Енанъяуне 7000 британских солдат; позднее британская пресса называла этот эпизод «азиатским Дюнкерком». Масштаб был несопоставим с Дюнкерком, но в 1942 году, на фоне общего отступления союзников, это был редкий пример успешной спасательной операции в Азии. 200-я дивизия Дай Аньланя двенадцать дней вела тяжёлые бои у Таунгу, сдерживая превосходящие силы японцев. В 1943 году 11-я дивизия Ху Ляня выдержала ожесточённое наступление под Шипаем; позднее эту битву называли «Восточным Сталинградом». Сравнение было чрезмерно драматичным, но сражение действительно стало одной из крупнейших оборонительных операций на китайском театре военных действий в 1943 году. Китайский экспедиционный корпус на севере Бирмы приобрёл репутацию одной из лучших китайских армейских группировок, а американские наблюдатели отмечали в отчётах, что китайские солдаты способны соперничать с любой армией мира.

На внутреннем фронте битва за Чандэ в ноябре 1943 года стала одним из самых кровопролитных городских сражений за всю Войну сопротивления Японии. Из более чем 8000 бойцов 57-й дивизии, оборонявших город, с позиций смогли выйти живыми менее 300. Японцам понадобился почти месяц, чтобы взять Чандэ, но уже через шесть дней после оккупации они были вынуждены отступить: наступающие части понесли слишком большие потери и не могли удерживать город. Сражение показало две вещи. Во-первых, китайская армия сохраняла боеспособность и даже в крайних условиях могла вести упорные бои. Во-вторых, наступательный потенциал японской армии действительно снижался — прежней неудержимости, характерной для периода до 1941 года, уже не было.

На дипломатическом поле Каирская конференция в ноябре 1943 года впервые позволила Китаю по-настоящему войти в «клуб великих держав». Чан Кайши сидел на одном уровне с Рузвельтом и Черчиллем, а в Каирской декларации было четко указано, что «территории, похищенные Японией у Китая, такие как Маньчжурия, Тайвань, архипелаг Пэнху и другие, должны быть возвращены Китаю». В ходе переговоров Рузвельт лично сказал Чан Кайши: японский флот потерпел полное поражение, и США окончательно разгромят Японию до 1945 года. Он также заявил, что после войны Китай станет одной из «четырёх великих держав».

На Тихоокеанском театре военных действий в феврале 1944 года американские войска захватили Маршалловы острова, а в июне — остров Сайпан, с которого бомбардировщики B-29 могли напрямую наносить удары по Токио. В Марианском сражении Объединенный флот Японии потерял три авианосца и почти 600 палубных самолетов, фактически перестав существовать. На европейском театре военных действий союзники уже вторглись в Италию, а Красная Армия оттесняла немецкие войска на запад.

В марте 1944 года японские войска начали наступление в направлении Индии в районе Импала. Когда эта новость дошла до Чунцина, большинство людей считало, что японцы предпринимают последнюю отчаянную попытку — на Тихоокеанском театре военных действий они терпели одно поражение за другим, и японцы просто хотели сделать последнюю ставку в направлении Индии. Средства массовой информации в Чунцине повсеместно прогнозировали: «Японские войска не продержатся до конца этого года».

Даже самые пессимистичные наблюдатели признавали: Япония уже находится на спаде. Один американский журналист, находившийся в Чунцине, писал в своём дневнике: «Этот город ждёт победы, как будто ждёт поезд, который уже виден. Можно даже услышать, как вибрируют рельсы — хотя поезд ещё не вошёл в станцию».

В Чунцине в официальных пропагандистских газетах за период с января по март 1944 года фраза «победа близка» встречалась в три раза чаще, чем за тот же период предыдущего года. Календарь был заполнен всевозможными митингами, шествиями и благотворительными акциями, посвящёнными «празднованию победы». Цены в Чунцине во второй половине 1943 года даже на короткое время стабилизировались — спекулянты тоже начали верить, что «война скоро закончится».

Это была самая опасная весна за семь лет китайской войны сопротивления — не потому, что не было надежды, а потому, что все чувствовали, что надежда уже в их руках.

Но была небольшая группа людей, которые молчали.

Хэ Инцинь, министр по военным и политическим делам Национального правительства, был одним из них.

Хэ Инцинь — человек, чья роль в истории была неверно истолкована. В большинстве исторических описаний он представлен как «вечно соглашающийся» и послушный чиновник из окружения Чан Кайши. Однако весной 1944 года Хэ Инцинь на самом деле был одним из немногих, кто осмелился высказать инакомыслие на военном совещании.

На заседании Военного комитета в марте 1944 года Хо Инцинь предъявил сводку разведывательных данных из Северного Китая и доложил Чан Кайши: «Японские войска проводят необычные переброски войск в направлении Хэнаня и Шаньдуна, и их масштабы весьма значительны».

В зале на несколько секунд воцарилась тишина.

«Возможно, это ротация войск», — заметил офицер, ответственный за разведку.

Это суждение не было выдумано на пустом месте. С конца 1942 года японская армия на китайском театре военных действий действительно находилась в оборонительных позициях. За исключением Чандеской битвы в ноябре 1943 года, которая длилась всего месяц, японцы не проводили ни одного серьезного наступления. Поэтому предположение о «смене гарнизонов» — в рамках логики того времени — было вполне обоснованным.

Но Хо Эньцинь так не считал. Он воевал более двадцати лет — от Северного похода до Великой войны в Центральном Китае и битвы за Шанхай — и его интуиция на поле боя редко подводила. Цифры в представленной разведданных вызывали у него беспокойство: номеров передислоцируемых частей было слишком много, а масштабы накопления материальных средств — слишком велики. Это не походило на смену гарнизона.

Хэ Инцинь вновь взял слово: «Согласно разведданным из Северного Китая, японские войска не только сосредотачиваются в направлении Хэнаня, но и в направлении Шаньдуна наблюдается перемещение значительных сил. Японские войска в районе Ухани ведут массовое накопление боеприпасов и продовольствия. Кроме того, были обнаружены номера подразделений Квантунской армии, которые ранее никогда не появлялись в Северном Китае. По предположениям, речь может идти о формировании численностью более 200 тысяч человек».

Чан Кайши не ответил сразу. Он бросил взгляд на начальника Управления военных приказов Сюй Юнчана.

Сюй Юнчан сказал: «Можно продолжить наблюдение».

«Продолжать наблю » — эти четыре слова были стандартным ответом данной системы весной 1944 года.

Хэ Инцинь больше не произнёс ни слова. Он проработал с Чан Кайши двадцать лет и знал, когда нужно говорить, а когда — молчать. Если бы он продолжал настаивать, его обвинили бы в «поколеблении боевого духа» — в Чунцине в марте 1944 года «поколебление боевого духа» было преступлением, за которое можно было предстать перед военным трибуналом.

Поэтому Хо Инцинь предпочёл промолчать.

В тот вечер Хо Йинцинь вернулся в свою резиденцию в Чунцине и долго сидел один в кабинете. У него не было доказательств. Он не мог четко объяснить, «почему» это не была ротация войск — у него было лишь предчувствие. Это предчувствие исходило из интуиции, закаленной многолетними походами и сражениями, но интуиция на военном совещании была бесполезна. Управлению военных операций требовались точные цифры, четкие источники разведданных, убедительные аналитические отчеты — а у Хо Йинциня не было ничего из этого.

Его предчувствие подтвердилось через 37 дней.

Но было уже слишком поздно.

Ночь 17 апреля 1944 года, Чжунму, провинция Хэнань.

Инженерные подразделения японской армии в темноте соорудили плавучий мост. На рассвете пехота одной дивизии бесшумно переправилась через Желтую реку. К рассвету передовые отряды уже продвинулись к окраинам Чжэнчжоу. Часовые китайских войск даже не успели выстрелить ни разу.

Это был первый выстрел «Операции № 1».

До этого японская армия уже два года не проводила крупномасштабных наступлений в Китае. Поэтому, когда 510 тысяч японских солдат завершили сосредоточение в направлении Центрального Китая, китайское командование по-прежнему считало это «наступательной операцией с целью дезорганизации противника».

Они ошиблись.

Цена этой ошибки: за восемь месяцев национальная армия потеряла 146 городов, 7 авиабаз и 36 аэродромов. Около 400 тысяч китайских солдат погибли, были ранены, пропали без вести или попали в плен. Практически вся территория трёх провинций — Хэнань, Хунань и Гуанси — оказалась оккупирована: в Хэнане за 37 дней было утрачено 38 городов, в Хунане произошло полное отступление по всей линии от Чанши до Хэняна, а в Гуанси за месяц были потеряны три важнейших города — Гуйлинь, Лючжоу и Наньнин. Из Душаня в провинции Гуйчжоу поступили тревожные сообщения, в Чунцине на время воцарилась паника, а правительственные органы уже начали готовиться к эвакуации материальных ценностей и архивов.

Японская армия разделила наступление на китайском театре военных действий на два этапа: «Сражение в Центральном Китае» и «Сражение в провинциях Сян и Гуй». На первом этапе (с апреля по май) была прорвана железнодорожная линия Пинхань, на втором этапе (с июня по ноябрь) — прорвана вся сухопутная транспортная линия от Ухани до Вьетнама. Между этими двумя этапами практически не было перерыва — японская армия, словно пожирающая людей машина, поглотив Хэнань, немедленно развернулась и двинулась на юг.

Расправьте карту театра военных действий и посмотрите на траекторию этих восьми месяцев: в апреле — прорыв через Желтую реку, в мае — захват Сюйчана и Лояна, в июне — взятие Чанши, в августе — захват Хэняна, в ноябре — захват Гуйлиня, Лючжоу и Наньнина. Средняя скорость продвижения японской армии составляла от 5 до 8 километров в день — в горной местности провинции Хунань это была поразительная скорость. Линии обороны национальной армии прорывались одна за другой, словно бумажные. Самым вопиющим случаем стал Гуанси — Лючжоу пал без боя, гарнизон города сбежал за два дня до прибытия японцев, а городской арсенал был оставлен японцам в полном виде. Когда в штаб-квартиру в Чунцине поступила телеграмма о падении Лючжоу, почти одновременно пришла вторая — передовые отряды японской армии уже появились в Душане, менее чем в 200 километрах от Гуйяна.

Паника в Чунцине была не без оснований. В конце ноября 1944 года правительство Чунцина уже разработало план эвакуации: министерства и ведомства Административного совета должны были перебазироваться в Сичан (провинция Сычуань), а Военный совет — в Куньмин (провинция Юньнань). Пристани Чунцина были переполнены людьми, ожидающими посадки на корабли. Посольство США уже приступило к уничтожению части секретных архивов.

Это было не просто обычное поражение. Это был системный коллапс.

Оптимизм, царивший весной 1944 года в чайных Чунцина, напоминал коллективную иллюзию. Никто — включая самых опытных аналитиков разведки — не знал, что Япония в этот момент бросит на китайский фронт целых 510 тысяч человек, 100 тысяч лошадей и 1500 орудий. Переброска этих войск и материальных средств началась ещё в период с января по март 1944 года — японская армия ежедневно отправляла по железнодорожной сети Северного Китая более 30 военных поездов, но всё равно на завершение сосредоточения сил ушло целых три месяца.

Это был не «последний удар» — это был последний удар, нанесенный японцами на смертном одре, когда они бросили в бой все, что у них осталось.

В том году все внимание было приковано к Тихому океану — там американские войска стремительно продвигались вперёд.

Никто не обращал внимания на Хэнань — там японские войска готовили крупнейшее в истории наступление.

В самые критические моменты дело часто заключается не в том, что было сделано неправильно, а в том, что не было сказано.

2. Дело не в том, что кто-то один ошибся — дело в том, что вся система дала сбой

Чан Кайши — разве не так? Он был неправ. Но возложение всей ответственности на одного человека не объясняет, почему в четырех провинциях — Хэнань, Хунань, Гуанси и Гуйчжоу — разгром национальной армии происходил по одинаковой схеме: сначала бежали офицеры, за ними — солдаты, а местное население просто стояло на обочине и смотрело, как они бегут. Если бы дело было только в одном командире, схема разгрома не была бы столь одинаковой по всей стране.

Цифры не лгут: за 37 дней кампании в Хэнане было потеряно 38 городов, то есть в среднем более одного города в день. В ходе кампании в Хунане от Чанши до Хэняна национальная армия задействовала более 400 тысяч солдат, но, столкнувшись с наступающими японскими войсками численностью менее 200 тысяч, всё равно потерпела полное поражение по всей линии фронта. Ещё более плачевно сложилась ситуация в Гуанси: 131-я дивизия, оборонявшая Гуйлинь, была практически полностью уничтожена, а Лючжоу пал без боя. Когда пал Душань в Гуйчжоу, Чунцин находился менее чем в 300 километрах от линии фронта.

Это нельзя объяснить «тактическими ошибками». Это системный коллапс.

Неужели Тан Эньбо не был виноват? Он был виноват. Его войска заслужили в Хэнане печальную славу «наводнения, засухи и саранчи» — простой народ ставил наводнения, засухи и саранчу в один ряд с Тан Эньбо, что свидетельствует о глубине народного недовольства. Но даже если бы на его место встал кто-то другой и пробыл восемь лет в тех крайне неблагоприятных военно-политических условиях Хэнаня, результат вряд ли был бы лучше. То, что в 1944 году жители Хэнаня указывали путь японским войскам и подставляли подножки Национальной армии, — все это было следствием краха всей системы управления Национальной армии, и эту проблему нельзя было решить простой сменой командующего. В мае 1944 года японские войска в Сючане (провинция Хэнань) захватили внутренний документ Национальной армии, в котором подробно описывались случаи принудительного изъятия продовольствия и принудительного привлечения к труду местного населения подразделениями Тан Эньбо — масштабы, описанные в этом документе, удивили даже японцев.

Неужели Стилуэлл не был виноват? Он был виноват. Его высокомерие и презрение к китайской бюрократии завели сотрудничество между Китаем и США в тупик. Но даже если бы сотрудничество между Китаем и США шло гладко, что бы изменилось, если бы американские бомбардировщики взлетали из Гуйлиня, чтобы бомбить Токио? Ведь сам Гуйлинь был потерян менее чем через год. После того как Стилуэлл был отозван в США в октябре 1944 года, помощь США Китаю не только не увеличилась, но и была значительно сокращена — ведь Вашингтон уже пришёл к выводу, что никакая помощь не изменит ситуацию на китайском фронте.

В 1944 году в Национальной армии не заржавела одна шестерня — заржавели сразу шесть шестерен.

Стратегическое принятие решений и тактическое исполнение — приказы высшего руководства, доходя до низов, искажались;

тыловое обеспечение и система призыва — солдаты не только не наедались, но и не пользовались уважением;

разведывательная система и настроения населения — главнокомандование не видит ни врага, ни своих.

Дело не в том, что в какой-то отдельной части произошел сбой — проблема заключалась в одновременном выходе из строя всех частей всей системы. Это не было случайностью, а результатом накопления за последние десять лет последствий системы военных диктаторов, местного сепаратизма и бюрократической коррупции, которые взорвались все вместе в самый неподходящий момент.

Если бы кампания в провинциях Хэнань, Хунань и Гуйчжоу длилась всего два месяца, последствия не были бы столь значительными. Но она продолжалась восемь месяцев.

Если бы Национальная армия просто потерпела поражение, но организованно отступила, последствия не были бы столь значительными. Но это было полное разгромное поражение — без линий обороны, без плана отступления, без позиций второй линии. Чжан Факуй писал в своих мемуарах: «Разгром в Хэнане, разгром в Хунане, разгром в Гуанси — поражение следовало за поражением, и ни одна линия обороны не смогла действительно устоять».

Если бы крупное поражение произошло только в Хэнане, его можно было бы объяснить «некомпетентностью Тан Эньбо». Но за Хэнанем последовал Хунань, за Хунанем — Гуанси, а за Гуанси — Гуйчжоу — одно за другим, без исключений.

Восемь месяцев, четыре провинции, 146 городов, 200 тысяч погибших и раненых — это самое тяжелое поражение в истории китайской войны сопротивления.

Эта книга отличается от «Поражения и „если бы“» и «Шахматная партия и „если бы“». В первых двух речь шла о том, что «кто-то стоял на перепутье и выбрал не тот путь». А в этой книге речь идет о целой дороге — от насыпи до дорожного покрытия и ограждений — которая обрушилась одновременно.

3. Крах на трёх уровнях

Первый уровень (главы 1–3) — уровень стратегического принятия решений: «дилемма трёх фронтов» Чан Кайши — борьба с Японией, противодействие коммунистам, противостояние США — ведение боевых действий на трёх фронтах одновременно. Это похоже на человека, одновременно поднимающего три железные плиты — если упадет любая из них, она ударит по ноге, но в результате поднятия всех трёх он не сможет удержать ни одну из них.

Второй уровень (главы 4–6) — уровень исполнительного управления: Хэнань под командованием Тан Эньбо, Хэнян под командованием Фан Сяньцзюэ, Гуанси под командованием Чжан Факуя — три театра военных действий, три модели разгрома. В Хэнане причиной стали недовольство населения и межфракционные распри, в Хэняне — изолированность войск без поддержки, а в Гуанси — неудержимый поток бежавших солдат. Интересно, что это три совершенно разных типа коллапса — это показывает, что проблема заключается не в каком-то конкретном звене, а в том, что вся система под каждым видом давления разрушается по-своему.

Третий уровень — главы с седьмой по десятую — посвящён фундаменту системы: почему солдаты больше не хотели сражаться, как развалилось тыловое снабжение, почему население потеряло доверие к армии и почему перестала работать разведка. Корни проблем стратегического и оперативного управления лежали именно здесь. Пороки системы воинской повинности лишали солдат мотивации, провалы тылового обеспечения заставляли фронтовиков воевать голодными, утрата поддержки населения в Хэнани подрывала положение армии, а сбои разведки оставляли командование практически вслепую.

Эти три уровня, в свою очередь, можно разделить на семь подсистем: стратегическое принятие решений, сотрудничество с союзниками, тактическое исполнение, система воинской службы, материально-техническое обеспечение, отношение населения к власти и разведывательная информация. Три уровня и семь измерений составляют целостную систему ведения войны. В заключительной главе все эти элементы объединяются, чтобы ответить на ключевой вопрос: были ли эти восемь месяцев разгромов просто «невезением» или же «неизбежным исходом»?