Рожденный в 77-м: Осколки 90-х

В один из жарких летних дней мы решили добежать до автобусной остановки, чтобы попить газировки. Тогда на улицах еще стояли те самые легендарные советские автоматы. Внутри каждого послушно ждал один-единственный граненый стакан. Мыли мы его тут же: переворачивали вверх дном, нажимали на специальный круг, и снизу под давлением выплёскивались прохладные струйки воды. Чистая газировка стоила одну копейку, а с сиропом — три копейки. Найти копейку на земле возле остановки было делом нехитрым. А если её там не оказывалось, можно было спокойно подойти к любому взрослому и спросить: «Извините, у вас не будет копейки?». Люди тогда были другими — никто никогда не отказывал.

Утолив жажду, мы присели на скамейку, и Сёма с важным видом предложил:— А давай я тебе весь Якутск покажу? Я четко знаю, как тут автобусы ходят!

Денег на проезд у нас, конечно же, не было. Но в те годы это не казалось непреодолимым препятствием: в автобусах стояли кассы, и можно было для виду бросить в прорезь какую-нибудь мелкую деталь или просто сделать вид, что кинул монетку, покрутить ручку и отрезать себе билетик. Строгих кондукторов мы не боялись. Боялись другого — было просто дико стыдно перед остальными пассажирами, что ты зашел в транспорт и не расплатился за проезд.

В итоге Сёмина топографическая уверенность дала сбой. Мы окончательно запутались в маршрутах и заблудились. Крайний автобус, в который мы сели в надежде вернуться, увёз нас очень далеко от города и остановился посреди глухого леса. Водитель хмуро объявил по громкой связи, что это конечная, обратно он не поедет и вообще этот рейс сегодня последний.

Мы вышли из салона на разбитый асфальт. Вокруг — звенящая тишина, а слева и справа стеной высился бесконечный северный лес. Мы побрели назад пешком. Часов у нас не было, но в Якутске летом стоят полярные белые ночи — солнце почти не садится, светло как днем, и мы напрочь потерялись во времени. Нам казалось, что еще совсем не поздно.

Вдруг на пустынной дороге возле нас с визгом затормозил «Уазик». Из кабины вышел мужчина, внимательно осмотрел двух одиноких пацанов и спросил, откуда мы и куда держим путь. Мы честно признались, что заблудились и не знаем, как дойти до дома. Мужчина спросил наш точный адрес, посадил на заднее сиденье и довез прямо до той самой остановки, с которой началось наше «путешествие».

Нам было безумно неудобно ехать бесплатно, и мы очень хотели расплатиться с нашим спасителем. Поскребя по карманам, мы наскребли ровно шесть копеек. Водитель сначала наотрез отказывался брать эти несчастные монетки, добродушно улыбаясь, но мы с Сёмой проявили такую пацанскую настойчивость, что в итоге уговорили его принять нашу плату.

Когда мы вышли из машины и спросили у кого-то на улице время, внутри всё похолодело. На часах было 23:30.

Мы быстрым шагом припустили к своему двору. Я уже во всех красках представлял, что со мной сейчас сделает дома мама. Но стоило нам завернуть за угол дома, как мы оцепенели. Навстречу нам шла Сёмина мама — она была в глубочайшей истерике, лицо опухло от слез. А рядом шел Сёмин папа. В руке он сжимал огромный, тяжелый деревянный дрын. Он был невероятно, страшно зол. Отец друга просто ел нас глазами, и в ту секунду мне показалось, что я прямо сейчас отхвачу по первое число сначала от него, а потом, для закрепления материала, ещё и дома. Оказалось, что мы подняли на уши полгородка. Нас уже несколько часов искала милиция, а все знакомые и соседи прочесывали местность в округе. К моему удивлению, дома мама меня даже не ругала. Она просто крепко обняла меня, тяжело вздохнула и тихо сказала: «Слава Богу, что всё хорошо закончилось...».

А в сентябре 1985 года начался мой второй класс (Сёма пошел в первый). Улицы Якутска конца восьмидесятых быстро сбивали спесь, напоминая, что за пределами школы мир устроен гораздо сложнее и жестче. Это была переломная эпоха, когда в морозном воздухе начинал отчетливо пахнуть глухой, злой национализм. Старшеклассники уже вовсю пытались создавать первые серьезные дворовые группировки — «металлисты» в косухах и заклепках шли стенка на стенку против широштаных «брейкеров». Мы, мелкие пацаны, всегда сбегались огромной толпой поглазеть на эти вечерние сходки, отчаянно надеясь на грандиозное «шоу». Но старшаки обычно просто хмуро курили в тумане, переругивались и расходились. Настоящие, кровавые драки происходили тихо, в подворотнях, и чаще всего именно на национальной почве.

Один такой случай перевернул мое детское сознание. Вечером во втором классе я пошел к кинотеатру «Центральный» посмотреть новую афишу. Город уже тонул в густых синих сумерках. Вдруг на центральной улице я увидел дикую картину: шли четыре человека якутской национальности. Сценарий у них был отработан до автоматизма — они подходили к проходящим русским мужчинам, нагло просили закурить и тут же, без предупреждения, со всей дури били кулаком в лицо. И шли дальше. Самое жуткое было в реакции тех, кто получал удар. Видя численное превосходство хулиганов, мужчины не разворачивались в ответ, а просто утирали кровь и тихо, угрюмо шли следом за этой четверкой. На моих глазах сзади них накопился молчаливый хвост человек из восьми.

И вот — очередная жертва. Четверо снова подходят к русскому мужику, просят сигарету и вскидывают кулаки. Но этот мужик оказался не из робкого десятка. Он не стал пятиться, а сразу принял бой один против четверых. Они навалились на него разом, пытаясь завалить, но не тут-то было. И в эту же секунду сработал эффект сжатой пружины: все те восемь человек, которых они побили до этого, увидев отпор, с диким ревом бросились вперед. Хулиганов начали яростно избивать толпой, возвращая долги. Четверка сломалась и бросилась врассыпную.

В ту же секунду я побежал за одним из них. В погоню за ним же бросился еще один взрослый парень — тоже якут. Мы бежали долго, петляя по дворам, пока этот парень на полной скорости не поставил беглецу жесткую подножку. Хулиган покатился по земле, и догнавший его парень начал пинать его с какой-то яростной, личной страстью. Я до сих пор помню слова, которые он выплевывал с каждым ударом:— Из-за таких, как ты, тварей, нас, как народ, не уважают!

Эта уличная суровость требовала соответствовать ей и в школе. Первые дни учебы во втором классе проходили как обычно. На большой перемене у нас был свой незыблемый ритуал: дежурные приносили горячий чай и свежие булочки. Мы чинно шли с подносами, забирали свою еду и несли её за парты. Всё было мирно, пока в один из дней я случайно не наступил на ногу Лёхе — признанному и непререкаемому «королю» нашего класса.

Лёха терпеть это не стал и сквозь зубы бросил в мой адрес какое-то злое, унизительное оскорбление. Я аккуратно поставил поднос на парту. До сих пор не знаю, что в ту секунду на меня нашло. Я просто налетел на него и начал быстро-быстро, без остановки лупить его кулаками. В голове набатом стучала одна мысль: «Надо идти до самого конца. Не останавливаться». Я прекрасно понимал, что за Лёхой стоит нехилая ограда из авторитетных друзей. Если я дам слабину сейчас, всё закончится официальной дракой за школьным забором, которую я могу просто не вывезти. Лёха от неожиданности выронил поднос, еда полетела на пол, а я продолжал методично вбивать кулаки в его лицо. Бил до тех пор, пока Лёха не сломался и громко, навзрыд не заплакал прямо перед всем классом.

В ту минуту я официально стал новым королем класса. Лёха реванша так и не попросил, а мой статус закрепился надолго. Теперь я стал официальным защитником для своих: регулярно заступался за одноклассников, из-за чего мне не раз приходилось драться — пацаны всегда с гордостью выставляли меня на кулачные поединки против любых сильных парней из параллели.

Именно этот авторитет однажды спас моего лучшего друга Сёму. Дело было зимой во втором классе, когда Сёма учился в первом. Я возвращался домой из магазина, бережно неся в руках свежую, пахнущую морозом булку хлеба. Вдруг на другой стороне улицы я заметил дикую картину: толпа человек из семи ожесточенно бьет какого-то длинного парня. Нашего Сёму — высокий рост с самого начала привлекал к нему ненужное внимание школьной шпаны. Как оказалось, в тот раз на него напали собственные одноклассники.

Увидев, как прессуют моего друга, я, забыв обо всем на свете, с этой булкой замерзшего хлеба наперевес рванул прямо через дорогу. Нападавшие пацаны мельком обернулись, сразу же узнали Короля второго класса в лицо и... с криками бросились врассыпную во все стороны. Моего появления оказалось достаточно, чтобы разогнать целую банду. После этого случая Семёна в школе больше никто и никогда не смел тронуть пальцем. Правда, с самим Сёмой мы всё равно умудрялись драться стабильно каждый год: когда мы играли вместе несколько дней подряд без перерыва, Сёма банально уставал от моего постоянного присутствия, начинал раздражаться, и всё перерастало в яростную рукопашную драку. Мы от души колотили друг друга, выпускали пар, а потом очень быстро мирились, как ни в чем не бывало. По меркам нашего сурового северного детства мы считали такую дружбу нормальной, здоровой нормой.

В середине того же второго класса система нанесла мне неожиданный удар. Я заболел. Именно в эти дни в школе проходило важное, торжественное награждение и массовый прием в пионеры. Я лежал дома с высокой температурой, и мне было до слез, до удушья обидно: большинство моих одноклассников вернулись в класс с новыми галстуками, а я остался за бортом этого праздника жизни.

В те унылые недели вынужденного домашнего ареста моим единственным спасением и главным окном в другие миры стали книги. В то время большинство советских детей читало запойно. Я вовсю глотал серьезную литературу, которая вообще близко не относилась к школьной программе начальных классов. Моими любимыми стали суровая повесть «Борьба за огонь» Жозефа Рони-Старшего и историческая хроника «В грозную пору» Михаила Брагина. Кроме чтения, смотреть дома было решительно нечего. По нашему старому черно-белому телевизору детские передачи крутили редко, а его ручка переключения каналов давно сломалась. Нам приходилось переключать передачи обычными плоскогубцами. Хуже всего было, когда внутренний переходник соскакивал и падал глубоко внутрь корпуса. Тогда приходилось брать отвертку, откручивать заднюю крышку, копаться среди пыли, выуживать эту деталь и заново устанавливать её на место.

Музыку я слушал на проигрывателе грампластинок, но настоящим поводом для зависти всей округи стал кассетный плеер с наушниками, который мама привезла мне из Финляндии. Правда, этот красный импортный аппарат постоянно зажёвывал магнитную ленту. Приходилось ювелирно доставать кассету, чтобы не растянуть плёнку, а потом скручивать её обратно, вращая катушку обычным граненым карандашом. Мама регулярно выписывала мне журналы «Весёлые картинки» и «Мурзилку», а себе — сатирический журнал «Крокодил», над карикатурами из которого мы часто смеялись. Когда руки просили дела, мне покупали сборные модели кораблей. Один был военный, из белого пластика — там все мелкие детали нужно было ювелирно вырезать ножовкой и сажать на клей. Другой — пожарный, попроще, но невероятно красивый. Когда я его собрал, он долго стоял у нас в серванте за стеклом, как символ моей усидчивости.

Вскоре второй класс подошел к концу, и дорога снова позвала меня на летние каникулы в Улан-Удэ к дедушке и корейской бабушке. Окрепнув за лето, я вернулся во двор совершенно обновленным. Наш Красный двор как раз вовсю бредил масштабными рыцарскими боями (это был конец лета 1986 года). Недалеко от наших домов стояло кафе-мороженое, возле которого постоянно оставалось огромное количество пустых деревянных бочек. Мы быстро нашли им применение: аккуратно снимали с них крепежные металлические кольца, и бочка сама распадалась пополам. Затем в ход шли старые, отслужившие свое школьные ранцы — мы срезали с них прочные лямки и прибивали их к этим половинкам бочек. Получался отличный, тяжелый щит. Мечи мастерили из старых деревянных лыж, которых в каждой советской семье было навалом — родители покупавли их нам каждый год по мере нашего роста. С таким арсеналом мы чувствовали себя настоящим средневековым войском.

Самое интересное начиналось, когда мы объединялись с соседними дружественными дворами. Наша армия состояла из пацанов в возрасте от 8 до 11 лет и насчитывала обычно человек тридцать-сорок. Против нас выходила точно такая же внушительная толпа ребят с враждебных территорий. И вот вечер. Наша фаланга стоит в ожидании, а метрах в пятисот из-за угла медленно выдвигалась армия соперников. Мы замирали и во все глаза старались сосчитать их по головам — намного ли их больше или меньше, чем нас? Часто количество волшебным образом совпадало. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, оценивая силы, а потом кто-то один истошно орал: «Ура-а-а!», и вся эта лавина с диким топотом неслась навстречу друг другу. Дальше гремело яростное столкновение. Все принимались фигачить друг друга деревянными мечами. Бой продолжался до тех пор, пока из команд не начинали один за другим вылетать бойцы. Мы почти всегда побеждали. Помню, как-то раз сразу после нашей очередной победы тронулся автобус «ПАЗик». Пьяный водитель, засмотревшись на наше побоище, врезался в столб. Во все стороны с грохотом посыпались яркие электрические искры. Мы тогда решили, что этот праздничный салют устроила сама судьба в честь нашей грандиозной победы.

Но один раз система дала сбой. Мы не смогли вовремя мобилизовать наши силы и собрать заветные тридцать человек. Нас набралось от силы человек семь — маленькая кучка пацанов с лыжными мечами. Всё шло по привычному сценарию: из-за угла вышла вражеская армия, вот только их было никак не меньше сорока человек. Полное превосходство. Мы переглянулись. Внутри всё сжалось. По-хорошему, надо было разворачиваться и со всех ног убегать в глубь своих подъездов, иначе нам бы наваляли люлей и с хрустом переломали все наши мечи. Мы подумали: «Будь что будет!» — и с отчаянным криком «Ура!» двинулись на эту огромную толпу.

До столкновения оставалось каких-то тридцать метров. Я уже зажмурился, приготовившись принимать удары со всех сторон, как вдруг происходит невероятное: вся эта сорокаголовая толпа врагов резко разворачивается и в панике начинает убегать обратно за угол! Мы застыли посреди дороги в полнейшем недоумении. А когда удивленно оглянулись назад, всё сразу встало на свои места. Позади нас, на велосипеде «Кама», прямо на врага гордо катили наши дворовые авторитеты — Фукс и Аркаша. При этом Аркаша стоял в полный рост и с хищной ухмылкой со всей дури размахивал вокруг своей головы огромным строительным жгутом из белого пенопласта-утеплителя. Выглядело это так, будто на подмогу скачет тяжелая конница с боевыми цепами.

Наверное, это была наша самая последняя большая детская война, но впереди меня ждал третий класс, триумфальный пионерский галстук и новые, куда более коварные уличные мифы... Которые чуть не лишили меня статуса непобедимого лидера в первом же осеннем забеге.

Глава 4. Забег в сапогах, мамин вердикт и часы отчима

В беге на длинные дистанции я был чемпионом среди классов. Обгонял всех сверстников с огромным, почти неприличным запасом — видимо, сказались хорошие гены отца, который бегал профессионально. Свою непобедимость я воспринимал как должное, пока в начале третьего класса по моей короне не был нанесён первый неожиданный удар.

Вместе с нами учился парень по имени Андрей. Самый маленький, щуплый, хилый пацан в классе, который постоянно подвергался нападкам и насмешкам со стороны одноклассников. Вечно последний во всём. И вот в сентябре, перед традиционным осенним забегом на длинную дистанцию, этот маленький Андрей вдруг уверенно и громко заявляет на всю раздевалку: «Сегодня я прибегу первым! Я всё лето тренировался!». Нас это, конечно, знатно насмешило. Кто ты, а кто — мы?

Но в тот день удача решила надо мной подшутить — я умудрился забыть дома кроссовки. Сменки в мешке не оказалось, и на старт мне пришлось выйти прямо в тяжёлых уличных сапогах.

Прозвучал свисток. Мы сорвались с места, и к моему огромному удивлению, вперёд вместе со мной вырвался именно Андрей. Он дышал мне прямо в затылок. Меня это не просто удивило — это жестко ударило по самолюбию. Я выжимал из себя последние силы, сапоги казались налитыми свинцом, лёгкие жгло огнем, я физически не мог позволить какому-то аутсайдеру обойти меня. Но физика взяла своё. Буквально на финишной прямой, за несколько метров до черты, Андрей выдал резкий рывок и вырвал у меня победу.

Было дико, невыносимо обидно. Проиграть самому слабому пацану на глазах у всего класса! Когда мы, тяжело дыша, обступили его на финише и начали допытываться: «Андрей, ты как вообще нас всех обогнал?», он загадочно прищурился и выдал новую порцию шока: «Я всё лето карате занимался. Нас там так гоняли. Я теперь даже могу ладонью с ходу разбить стеклянную банку, плотно набитую песком».

Сам я этого трюка лично никогда не видел, но на моего друга Алекса эта легенда произвела неизгладимое впечатление. Спустя какое-то время на перемене Алекс по привычке решил подначить Андрея, сострив что-то в его адрес. Реакция последовала молниеносно. Щуплый Андрей молча встал и без лишних слов резко зарядил Алексу кулаком прямо в лицо. Я замер. Внутри меня всё было готово к зрелищу: сейчас Алекс, который был гораздо крупнее, просто накостыляет мелкому и размажет его по парте. Но Алекс… не стал отвечать. Он тупо замолчал, отвернулся и проглотил обиду. Чуть позже, когда мы остались вдвоём, я с недоумением спросил его: «Алекс, ты чего сдачи-то не дал? Ты же сильнее!». Алекс испуганно зыркнул по сторонам и тихо сказал: «Так ты чё, он же банку стеклянную ладонью разбивает...». Я ничего не стал отвечать, просто промолчал. Но внутри мне стало понятно, что Алекс обыкновенно струсил перед пацаном, который за лето напридумывал о себе красивых уличных мифов и грамотно ими воспользовался. К слову, этот Андрей оказался парнем с сюрпризом: помимо карате, он всерьёз увлёкся брейк-дансом, в итоге даже умудрился сняться в настоящем местном якутском фильме — исполнил эпизодическую роль, где колоритно танцевал брейк на дискотеке.

Но если Андрею его мифы помогали побеждать, то меня уличная реальность продолжала проверять на прочность без всяких сказок. На тех самых гаражах весной разворачивались настоящие ледовые побоища. Помню, солнце уже припекало, снег стал липким и плотным, и старшие парни смастерили на крышах гаражей огромную снежную крепость. Нас набралось человек двадцать, и мы разбились на две равные команды: десяток пацанов засел наверху, обороняя цитадель, а мы оставшейся десяткой штурмовали их снизу. Это был чистый восторг. Мы с хохотом лепили снаряды, уворачивались от встречных залпов, и всё шло весело, по-настоящему.

Пока в один момент правила игры не были нарушены. Я заметил пятиклассника с соседнего двора, который целился прямо в меня. Из его руки вылетел белый комок. Я был уверен, что это обычный мягкий снежок, и даже не подумал уклониться. Но это оказался кусок глухого, замерзшего льда. Снаряд с глухим стуком прилетел мне прямо в голову. От резкой боли в глазах потемнело. Игра тут же прекратилась, вокруг нас моментально собралась толпа. Дворовые парни, почуяв кровь, начали подначивать: «Юлик, ну и чё ты стоишь? Надо набить ему морду! Давай раз на раз!». Парень был на два года старше меня, и я знал, что он ходит в секцию бокса. Но я посмотрел на него и только мысленно ухмыльнулся: щупленький, ниже меня на целую голову. В моей голове промелькнула самоуверенная мысль: «Да какой там бокс? Я его сейчас просто как каток перееду и не замечу».

Но когда началась драка, я понял, как жестоко ошибся. Весь мой дворовый опыт и физическое превосходство умножились на ноль. Я махал кулаками со всей дури, но просто не мог по нему попасть — он ювелирно уклонялся, проваливал меня и с кошачьей быстротой возвращал удары. Его кулаки тупо прилетали мне в голову один за другим, методично и точно. Я даже сообразить ничего не успел, как из носа хлынула горячая кровь. На этом всё закончилось. На улице тогда действовало железное негласное правило: деремся до первой крови, либо пока кто-то не сдастся или не заплачет. Поединок был окончен, я был вчистую разбит.

Я прибежал домой, размазывая кровь по лицу, с одной-единственной яростной мыслью. С порога заявил маме:— Всё, с завтрашнего дня я иду на бокс!

Мама посмотрела на мой распухший нос, на багровые подтеки, тяжело вздохнула и отрезала:— Никакого бокса, Юлик. У тебя большая бурятская голова. Пока ты будешь учиться уклоняться и профессионально махать кулаками, ты получишь столько травм, что живого места не останется. Забудь.

Этот жестокий урок и мамин вердикт я запомнил на всю жизнь. На бокс меня так и не отдали, и тогда я решил перенести свои развлечения в квартиру. Когда за окном трещали северные морозы, я часами сидел в комнате и собирал сложные конструкторы. Одним из моих главных достижений стало настоящее радио. Это был советский конструктор, где нужно было терпеливо соединять провода, диоды и транзисторы. Когда я закончил сборку, радио ожило, работая от тяжелой прямоугольной батарейки «Крона», и это казалось мне настоящим волшебством.

А однажды мне подарили настольные часы-конструктор. Руки у меня были еще детские, неловкие, и в процессе сборки я случайно сломал хрупкую деталь балансира. Часы из-за этого сошли с ума и начали сильно спешить, прокручивая стрелки. Но мой отчим быстро исправил эту проблему — он работал профессиональным часовщиком, отлично знал цену точности и быстро поменял сломанный механизм на новый.

А вскоре меня наконец-то приняли в пионеры. И это смыло всю горечь прошлых поражений и маминых запретов. Нас принимали торжественно, под бой барабанов и шелест знамен. И когда мне на грудь повязали этот алый кусок ткани, мир вокруг преобразился. На улице стоял лютый тридцатиградусный якутский мороз, ломило пальцы, а изо рта валился густой пар. Но когда я шел домой, мне было плевать на холод. Я намеренно расстегивал верхнюю пуговицу своей тяжелой шубы, полностью расправив пионерский галстук поверх одежды. Я шел сквозь ледяной туман с распахнутой грудью, ловя колючий ветер, только ради одного — чтобы каждый прохожий, каждый взрослый в этом суровом городе видел: я — пионер. Внутри меня пылало огромное чувство гордости. Я стал частью великой и честной системы.

Мама, видя мою пионерскую гордость, пообещала: если я закончу третий класс без троек — она сама купит мне велосипед взамен того, первого, у которого хулиганы когда-то открутили руль. Я старался как мог. Но без троек закончить не удалось. По пению как была тройка, так и осталась. Мама посмотрела на мой табель, вздохнула и сдалась: «Ладно, пение не в счёт. Поехали покупать». По окончании третьего класса мы пришли на большую велосипедную ярмарку. Но реальность Севера снова внесла свои коррективы: продавали одни спортивные шоссейники с тонкими, как струны, колёсами. Я понимал: дефицит — штука жестокая, сегодня деньги есть, а завтра их не будет. Куй железо, пока горячо. И мы взяли шоссейник.

Моему другу Сёме к тому времени достался взрослый «Урал» — тяжёлый, неповоротливый зелёный монстр. Сёма его терпеть не мог. Чтобы просто покататься, мы вдвоём, надрываясь, тащили этот «Урал» с его третьего этажа, а потом так же вдвоём волокли обратно. Мой же новый шоссейник был лёгким — я спокойно поднимал и спускал его в одиночку. Новую покупку тут же оценили все старшаки Красного двора. Начался великий пацанский бартер: мне по очереди давали погонять то на «Каме», то на «Орлёнке», а сами тестировали мой гоночный аппарат. Мы вылетали на проезжую часть, и мой велик был самым быстрым в округе — старшие парни уверяли, что этот зверь легко развивает скорость до 60 километров в час.

Но триумф длился недолго. Шоссейник не был создан для жестких дворовых нагрузок. На его хлипком багажнике тоже катались. На крутом повороте тонкий обод не выдержал веса, колесо резко прогнулось восьмёркой, и цепью буквально срезало спицы в нижней части рамы. Никто не был виноват — пацаны просто не знали, что спортивный велик такой слабенький. Я пришёл домой, размазывая слёзы по щекам. От обиды разрывало грудь: я катался на нём всего неделю! Я бросился к отчиму, умоляя наладить технику. Но отчим посмотрел на искорёженное колесо и холодно отрезал:— Нет, Юлик. Если я сделаю, а ты будешь просто кататься, ты никогда не научишься ценить вещи. Научишься делать сам — тогда и начнёшь относиться бережно.

Это был жестокий, но честный мужской урок. Шоссейник отправился в гараж и остался пылиться там вплоть до моего 10-го класса. Больше велосипеда на ходу у меня не было — я снова оказался пешеходом на обочине дворовых гонок.

Еще во втором классе я хотел заработать на нормальный, крепкий «Орлёнок» сам. И поэтому собирал пустую стеклотару. Одна бутылка стоила приличные по тем временам денег — 20 копеек. Я искал их везде: за гаражами, в кустах, на пустырях. Находки часто были липкими, поросшими грязью. Сдавать в таком виде их было нельзя. Поэтому, дождавшись, пока мама уйдет на работу, я устраивал дома настоящую подпольную фабрику: набирал полную ванну теплой воды, погружал туда весь свой улов и принимался тщательно мыть бутылки, отдирая въевшиеся этикетки и вычищая чужую грязь. Этот упорный, тайный труд принес свои плоды — к четвертому классу в моей заветной заначке накопилось целых 40 рублей! Огромное пацанское состояние, которое я прятал, как самое дорогое сокровище на свете. Но впереди меня ждал четвертый класс и полный крах всех моих надежд...