Рожденный в 77-м: Осколки 90-х

Предисловие

Ты помнишь вкус чая из титана в плацкартном вагоне? Запах кассетного вкладыша, развернутого дрожащими от счастья руками? Помнишь, как замирало сердце в тихий час, когда со скрипом открывалась дверь и на пороге возникала строгая нянечка?

Рожденные в конце семидесятых и в восьмидесятых — этот текст для вас. Нам «повезло» оказаться на стыке эпох. Мы — поколение перелома. Застали сонные вздохи огромного Советского Союза с его круглосуточными детсадами, дефицитом и линейками. Подростками нас швырнуло в безумные, голодные, абсолютно свободные девяностые, где приходилось выживать. А молодость мы встретили в драйвовых двухтысячных — под звуки первых мобильников и миллениума.

Мое детство не было идеальным. Жизнь превратилась в бесконечную дорогу между двумя полярными точками на карте: из теплого Улан-Удэ со строгими корейскими правилами бабушки меня швыряло в ледяной Якутск к маме. Год там, год здесь. Новые дворы, новые лица, постоянные перелеты. Судьба швыряла меня из крайности в крайность.

На этих страницах я расскажу, как мне посчастливилось оказаться в «Орлёнке» — самом легендарном лагере страны. И как я попал в суровый лагерь для трудновоспитуемых подростков, которых собирали со всего города. Вы узнаете, каково это — после десятого класса вкалывать рабочим в глубокой тайге, среди уголовников и дикой природы.

Вы увидите, как мальчишеская мечта о собственном велосипеде, на который я упорно копил каждую копейку, испарилась в один миг. Это история о том, как мальчишка, когда-то насмерть дравшийся за собственные трусы в детсадовском тихом часе, учился держать удар в меняющемся мире — на кулаках, перед лицом предательства и в пятидесятиградусный мороз.

Эта книга — не учебник истории. Это моя личная, живая хроника взросления. Здесь нет выдумки. Только дворовый колорит, музыка на кассетах, дух абсолютной свободы и люди, которые сделали нас теми, кто мы есть.

Пристегните ремни. Мы отправляемся в прошлое.

Глава 1. Улан-Удэ — Якутск. Две раздевалки и корейская закалка

Моя история начинается в Улан-Удэ. Я родился в августе 1977 года — на самом излёте советской эпохи, которая ещё казалась вечной, но уже давала трещины. Семейная жизнь моих родителей закончилась, едва успев начаться: они развелись, когда мне исполнилось всего девять месяцев. Отца из раннего детства я не помню вообще. Наше первое осознанное знакомство случилось, только когда мне стукнуло десять лет, после чего он снова исчез из моей жизни — до моих семнадцати.

Фактически меня воспитывали три человека: мама, бабушка и дед.

До семи лет большую часть времени я проводил с бабушкой. Она была этнической кореянкой с невероятно жестким характером и тяжелым, пронизывающим взглядом. Жизнь её не щадила: её родители в свое время бежали из Кореи на Дальний Восток, спасаясь от жестокой японской оккупации. Эта родовая травма, вечная борьба за выживание и суровая дисциплина отпечатались на ней навсегда. Спустя годы, уже повзрослев, я понял, какую огромную, определяющую роль эта сильная женщина сыграла в моей судьбе и формировании моего характера.

Но в самом детстве моим главным убежищем был дед. С биологической точки зрения он не был мне родным — просто муж бабушки. Но именно он любил меня больше всех на свете, и это чувство было абсолютно взаимным. Дед был моим островком тепла и безопасности в том суровом, зажатом в жесткие рамки мире.

Мама училась на дневном отделении, бабушка работала, поэтому меня отдали в круглосуточный детский сад. Сейчас молодому поколению трудно это представить, но тогда это было нормой: ребенка приводили в группу утром в понедельник, а забирали только в пятницу вечером. Пять дней полной автономии от семьи. Пять дней выживания в детском коллективе.

Из того раннего детсадовского периода время стерло декорации, но оставило две яркие, врезавшиеся вспышки.

Первая вспышка — нежная и чистая. Моя самая первая, детсадовская любовь. Наши кровати в спальне ставили изголовьем друг к другу сквозь металлические решетки. В тихий час эта девочка просовывала свою маленькую ладошку сквозь прутья к моему лицу, а я целовал её руку. Это было невероятно трогательно.

Вторая вспышка — это ужас, смешанный с бунтом. У нас была невероятно строгая, злая нянечка. Если в сонный час мы бесились, скрипели кроватями или бегали по спальне, она резко, с грохотом распахивала дверь. Кого она ловила на месте преступления, ждало унизительное, жестокое наказание: няня прилюдно снимала с провинившегося трусы, и ребенок весь сонный час стоял голышом на кровати на виду у всей группы.

Один такой рейд я запомнил на всю жизнь. Мы заигрались, дверь распахнулась, и я просто физически не успел добежать до своей постели. Нянечка коршуном налетела на меня и мертвой хваткой вцепилась в мои трусы, пытаясь их содрать. Но во мне в ту секунду проснулась вся упрямая, жесткая порода моей корейской бабушки. Я мертвой хваткой вцепился руками в резинку. Няня тянула вверх изо всех сил, я соскользнул с кровати, упал, моя голова и спина оказались на полу. Она буквально таскала меня по ковру, пытаясь сломить мое сопротивление. Я ревел от страха, орал на весь сад, но трусы держал зубами и когтями. Свое достоинство я не отдал.

Поняв, что раздеть и сломать меня не получится, разъяренная нянька просто заставила меня стоять на кровати весь оставшийся сонный час. Я стоял, размазывая слезы по щекам, но в душе это была моя первая, выстраданная победа. Я научился держать удар.

Это круглосуточное улан-удэнское детство закончилось весной 1984 года. Впереди уже маячила школа, и маме предстояло обустраиваться на новом месте. Мне было шесть лет, до первого класса оставалось полгода, и меня ждал самолет. Я улетал в Якутск, еще не зная, что с этого момента моя жизнь на долгие годы превратится в постоянный, безжалостный круговорот — я буду периодически летать туда и обратно: жить на Севере, а летом возвращаться к бабушке и деду в Бурятию.

Первый же виток этого жизненного круговорота на Север случился коварной северной весной. Якутск встретил меня туманом и колючим мартовским холодом. Город медленно таял, покрываясь коркой наста. Моему дворовому приятелю Гоге было на два года больше — непререкаемый авторитет по меркам улицы. Мы сидели за низким деревянным заборчиком палисадника, и Гоге стало скучно. От нечего делать он начал лепить плотные ледяные снежки и швырять их в проходящих девчонок. Девчонки на Севере в то время были жесткими, боевыми, да еще и старше нас.

— Гога, хорош, огребем же! — канючил я, пытаясь дергать его за рукав. Я уже тогда спинным мозгом чуял последствия.

Гога не послушал. Кинул очередную ледышку прямо в пальто самой крупной девчонке. Девчачий отряд сразу же развернулся и с яростными криками бросился на нас. Гога, не теряя секунд, рванул с места так, что только пятки засверкали. Я припустил за ним. Страх подстегивал, девчонки дышали в затылок. И тут прямо передо мной выросла дренажная открытая канава — бетонный желоб глубиной с метр. Я решил перепрыгнуть её с ходу. Оттолкнулся изо всех сил, думая: «Если не долечу, хотя бы руками за край зацеплюсь».

Расчет оказался в корне неверным. Ноги скользнули по насту, толчок сорвался, и я полетел вниз головой. Получился чистый, классический нырок в бетонное русло. Удар. Темнота.

И они ушли. А я остался. Горячая кровь хлынула из рассеченного лба так, что в один миг залила всё лицо, глаза, воротник куртки. Я ревел в голос, размазывая эту кровавую жижу по щекам. Шел по улице, подходил к редким прохожим, протягивал руки: «Помогите...» Но люди в советских пальто шарахались от меня, как от чумного, брезгливо поджимая губы — боялись испачкать свою чистую одежду чужой кровью.

На мою удачу, мимо шла женщина с матерчатой сумкой. Она единственная не испугалась: подбежала, достала из закромов сумки чистый бинт, ловко перевязала мне голову и за руку отвела домой. Дальше всё было как в тумане: перепуганная мама, такси, травмпункт. Рентгеновский аппарат, вердикт врача — «легкое сотрясение мозга», колючие стежки иглы прямо по живому лбу. Зашили и отпустили.

После этой истории с сотрясением мозга мама решила от греха подальше отправить меня на лето обратно в Улан-Удэ, к бабушке и дедушке — подальше от коварного северного бетона.

Бурятское лето на Верхней Березовке после северного кошмара показалось мне раем. Дед держал там дачу, дни тянулись лениво и спокойно. Я подружился с Мариной, моей ровесницей с соседней дачи, и мы целыми днями пропадали на улице. А по вечерам на веранде, под непрерывный стрекот цикад, я до боли в зубах сосредоточивался на игре в шахматы — дед часами сражался с отцом Марины, а я внимательно следил за каждым их ходом, впитывая правила взрослой игры. Мой дед был моим главным островком тепла, и рядом с ним страхи отступали. На моем лбу в это время постепенно затягивался и белел аккуратный шрам — свежая память о жестком якутском бетоне. В августе 1984 года мне исполнилось семь лет. Дошкольное детство официально подходило к концу. Впереди меня ждало 1 сентября, первый класс и суровая спартанская линейка...

Глава 2. Спартанский старт и бетонная стена Красного двора

Линейка 1 сентября 1984 года в Улан-Удэнской школе № 14 встретила нас жутким перенаселением — классы были забиты под завязку детьми эпохи бэби-бума. Мне только-только исполнилось семь лет. Мама прилетела прямо к началу праздника.

В нашей школе существовала дикая традиция: в первый же день все первоклассники должны были бежать наперегонки вокруг здания. Парадную форму мы сбрасывали прямо на улице, переодеваясь на глазах у огромной толпы взволнованных родителей. И вот старт. Нас выстроили в шеренгу — человек сто пятьдесят испуганных, разномастных детей. Прозвучала чеканная команда. Толпа ломанулась вперед, сминая друг друга.

Сразу на старте начался настоящий ад. Малыши спотыкались, падали на асфальт, на них с разбегу налетали сзади. Поднялся дикий ор. Разбитые в кровь коленки, порванные на локтях белые рубашки. Человек двадцать просто лежали на земле, плакали, слегка затоптанные несущимся стадом. Я в ужасе затормозил, глядя на это побоище. Но инстинкт выживания победил. Я начал аккуратно, но быстро перепрыгивать через упавших детей, как через барьеры. Вырвался на оперативный простор и побежал вокруг этой огромной школы, обгоняя одного за другим. На последнем повороте силы начали стремительно таять, легкие жгло огнем. И тут наперерез из толпы выскочила моя мама. Она побежала рядом со мной в своих туфлях и отчаянно закричала:— Сына, давай! За мной! Беги!

И я выдал финишный рывок. Это была моя первая суровая победа и третье место в суровом забеге.

В Улан-Удэ мне запомнились две вещи: торжественное принятие в октябрята и... снеговик. На уроке мы всем классом увлеченно лепили большого снеговика во дворе, а на перемене пришли старшеклассники и с хохотом разнесли нашего снеговика.

В школу я всегда ходил один. Светофоров в округе не водилось, приходилось перебегать дорогу на свой страх и риск, лавируя перед капотами редких советских машин и громыхающих трамваев. Приходилось быть начеку, потому что бабушка следила за мной тайно. Она устраивала настоящие засады, наблюдая из-за дальних углов или деревьев вдоль моего маршрута, но на улице себя никак не выдавала. Обо всех моих грехах я узнавал уже на пороге квартиры — дома мне за это лавирование попадало по полной программе. Такой невидимый тотальный контроль работал лучше любого регулировщика — поэтому дорогу я переходил максимально аккуратно.

Проучившись в 14-й школе до декабря, я снова собрал чемодан. Меня ждал самолет Як-40, дозаправка в Чите, тошнотворный Чульман и морозный Якутск, где мне предстояло продолжить первый класс в небольшой деревянной школе.

Якутск встретил меня туманом и колючим январским морозом 1985 года. Мама устроила меня в новую школу и в первый же день попыталась подстраховать: познакомила с Серегой, сыном своей коллеги по работе. Серега был крупным, на полголовы выше. Ладно, думаю. Своя спина в чужом классе — это уже победа. Вместо цивилизованного питьевого фонтанчика в коридоре школы стоял огромный алюминиевый бак. К нему на толстой ржавой цепочке была привязана одна-единственная алюминиевая кружка. Из нее без разбора пили все ученики и преподаватели. Никто её, естественно, не мыл — сполоснут остатками воды на донышке, и ладно. А школьный туалет на севере — это вообще отдельный круг ада. Он находился в неотапливаемой деревянной пристройке, похожей на длинную веранду. Внутри — жуткий холод, клубы пара изо рта и три дырки в дощатом полу, залитом замерзшей до состояния желтого глянцевого монолита мочой. Скользишь по этому льду в валенках, а снизу дышит лютый якутский мороз.

Новая школа быстро решила проверить меня на прочность. На седьмой день учебы у алюминиевого бака с водой меня якобы нечаянно толкнул одноклассник Алекс. Выставил вперед подбородок и процедил: «После уроков за школой. Поговорим. Нас будет трое». Внутри похолодело. Я сразу подошел к Сереге, сыну маминой коллеги: «Алекс поговорить со мной хочет, их будет трое. Поможешь?» Серега уверенно кивнул: «Не сы, отмашемся».

Когда прозвенел последний звонок, крыльцо школы встретило нас ледяным ветром. Чуть в стороне, у железного забора, уже стояла троица: Алекс и двое рослых, хмурых парней-второгодников, одним из которых был Чука. Я сделал шаг вперед. Оглянулся на Серегу... Но Сереги рядом не было. Мой «надежный тыл» уже сверкал пятками, в два прыжка взлетая обратно на школьное крыльцо. Тяжелая дверь за ним захлопнулась. Я остался один.

Сзади прилетел резкий, тяжелый толчок в спину. Меня бросило вперед. Я на автомате развернулся, сжимая кулаки, готовый вцепиться в обидчика, но тут же получил новый удар в спину от Чуки. Они начали швырять меня между собой, как тряпичную куклу. Сам Алекс стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы, и с ухмылкой наблюдал за этой «игрой в собачку». В какой-то момент я разозлился, резко развернулся, чтобы перехватить чужую руку... Но вместо ладони мне в лицо прилетел кулак. Короткий, подлый удар прямо в нос.

В глазах вспыхнули искры. В носу хрустнуло, и по губам, заливая воротник школьной формы, хлынула горячая, густая кровь сразу из двух ноздрей. Слезы брызнули из глаз сами — не от страха, а от дикой обиды. Я рванулся в сторону, вырвался из кольца и побежал домой, размазывая кровь по лицу рукавом.

Кровь я останавливал сам, намочив холодным кухонным полотенцем переносицу и запрокнув голову на спинку дивана. Нос распух, превратившись в багровый картофель. Но больнее всего была пустота внутри. Слова мамы — «Прекрати ныть и утри сопли» — выжгли во мне остатки детской наивности. Я понял: если завтра меня снова прижмут у забора, никто не прибежит на помощь. Из Улан-Удэ не приедет бабушка. Мама не бросит работу. Я один на один с этим хмурым, затянутым ледяным туманом городом.

В класс на следующий день я зашел за пару минут до звонка. Стоило мне переступить порог кабинета, как разговоры притихли. Мой синяк на пол-лица и опухший нос были лучшей рекламой вчерашней «прописки». Серёга сидел на своем третьем ряду. Увидев меня, он резко опустил глаза и начал с преувеличенным вниманием ковырять пеналом парту. Я не стал к нему подходить. Внутри горела глухая, взрослая злость. Было понятно, что «сын маминой коллеги» для меня больше не существует. Но Алекс и его банда второгодников были огромной проблемой.

Моё спасение пришло откуда не ждали — из родного двора. Наш микрорайон делился на большие дворы, наш назывался «Красным». Всё просто: из трех окрестных домов два были выложены из дефицитного тогда красного кирпича. Но гордиться стоило не кирпичом, а контингентом. В Красном дворе подрастали такие хулиганы, которых в лицо знала вся округа. Половина из них железно состояла на учете в детской комнате милиции. Парни были старше меня на два-четыре года — огромный авторитет. Заправляли всем двое самых отъявленных: Аркаша и Фукс. По какой-то причине они относились ко мне, мелкому, по-доброму и взяли под крыло.

В один из выходных дней мы, пацаны Красного двора, пошли играть в войнушку в соседний «двор Аэрофлота». У большинства парней автоматы были самодельными, деревянными, а у меня был повод для гордости — настоящий покупной пластмассовый автомат, который мне достала мама. Мы ввалились туда как хозяева жизни, и тут среди местных парней я неожиданно увидел его, Алекса. Увидев меня, обидчик сразу приосанился, решил выпендриться перед своими:— Слышь, новенький! Это чё за фуфло у тебя в руках? Где ты этот кусок пластмассы откопал? На помойке?

Алекс совершил главную ошибку в своей жизни — он понятия не имел, с кем я пришел.

Мои старшие пацаны из Красного двора сразу же свернули игру. Фукс сделал шаг вперед, поигрывая плечами, и процедил сквозь зубы:— Ты чё, за метлой не следишь? Рот закрой, шелупонь, пока зубы на снег не посыпались.

Алекс побелел. Спесь с него слетела в секунду. Он бросился к Роме — местному парню из двора Аэрофлота, который был постарше и жил с Алексом в соседнем подъезде: «Ром, тут красные наезжают…» Но Аркаша перехватил инициативу:— Слышь, Рома. Раз твоя дворовая шпана не понимает, кто мы такие и чьих парней трогает, то ты сам ему сейчас это и объяснишь. Давай, учи соседа хорошим манерам. Если не хочешь сам на его место лечь. Начинай.

Рома спорить с хулиганами Красного двора не посмел. Жить хотелось всем. То, что произошло дальше, я запомнил на всю жизнь. Рома с каким-то остервенением и пристрастием начал бить своего же соседа Алекса. Он отвешивал ему тяжелые затрещины, пинал, гонял по всему заснеженному двору Аэрофлота. Хулиган позорно ревел, размазывал сопли по лицу, закрывал голову руками и умолял: «Рома, не надо! Рома, за что, прекрати!»

Я стоял в стороне и молча смотрел на это зрелище. В моих силах было остановить это избиение. Старшие пацаны уважали меня, и если бы я сказал «хватит», Рома бы остановился. Но я молчал. Внутри меня жила сладкая, обжигающая справедливость. Это был возврат долга за разбитый нос, за Серегино предательство и за ледяные гудки маминого телефона.

Когда всё закончилось, Фукс хлопнул меня по плечу:— Короче, мелкий. Если кто в школе еще раз посмеет рот в твою сторону открыть — просто зови нас. Мы им быстро прописку оформим.

На следующий день я шел в школу совершенно другим человеком. Страх исчез. Ноги больше не подкашивались у школьных ворот. Я четко знал: за моей спиной стоит бетонная, непробиваемая стена Красного двора. Стоило мне зайти в вестибюль школы, как ко мне трусцой подбежал вчерашний гроза моего класса Алекс. Глаза у него были круглые, заискивающие:— Слышь... — шмыгнул он носом. — А давай... давай дружить, а?

Так у нас в классе установился мир, и именно тогда Алекс стал моим школьным приятелем. Мы сблизились, в моем суровом северном мире он оказался проводником в совершенно другую, роскошную жизнь. У Алекса дома водились сокровища: легендарная игра «Электроника ИМ-02», где Волк ловит яйца, и фильмоскоп-проектор, на котором мы крутили диафильмы на белой простыне. Первые учебные месяцы пролетели быстро, первый класс остался позади.

Правда, уже на самых первых летних каникулах 1985 года, после окончания первого класса, произошло событие, о котором я знаю исключительно по рассказам мамы. Сама моя память предпочла стереть этот кошмар, полностью заблокировав воспоминания в глубинах подсознания. Мне было семь лет. Мама рассказывала, что купила мне новенький, пахнущий свежей краской велосипед «Школьник». И в первый же день я вернулся домой сильно избитый, в слезах, держа в руках... один только открученный велосипедный руль.

С её слов, на улице меня окружила банда парней постарше. Они попытались силой отобрать велик. Я защищал свою мечту как мог — вцепился в «Школьник» мертвой хваткой и ни за что не отпускал, несмотря на сыпавшиеся удары. Поняв, что вырвать велосипед из моих рук не получится, нападавшие просто достали ключи и открутили руль, за который я держался, а сам велосипед утащили. Мой мозг посчитал эту психологическую травму слишком тяжелой и навсегда скрыл её.

После этого случая мама постоянно попрекала меня этой потерей. Каждый раз, когда заходила речь о новой покупке, она отрезала: «Если купим тебе новый, его снова отберут в первый же день!». Я оставался на обочине жизни. Когда все дворовые парни с хохотом и грохотом проносились мимо на своих великах, я один стоял в стороне — у меня единственного во всем дворе не было колес. Жуткая пацанская обида. Чтобы хоть как-то занять себя, мне приходилось уходить к девчонкам и вместе с ними часами прыгать во дворе в «резиночки». Пацаны подкалывали, смотреть на их гонки со стороны было невыносимо. Я молчал, но внутри затаилась глухая, взрослая цель: я докажу маме, что могу быть сильным, и заработаю на новый велосипед сам.

Единственной пацанской отдушиной, помимо «резиночек», была игра в «Казаки-разбойники». Суть была простой: казакам нужно было переловить всех разбойников или поймать хотя бы одного, но допросить его с таким пристрастием, чтобы он выдал секретный пароль команды. Если казаки узнавали пароль — они побеждали. Пацаны пойманных девчонок, конечно, сильно не пытали. Зато девчонки отыгрывались на нас по полной программе. Они подходили к делу с каким-то особым, изощренным садизмом, один в один как вьетнамцы над пленными американцами. Они безжалостно выкручивали нам руки, гнули пальцы, заламывали запястья. Было реально больно! Но это была честная уличная школа.

С этого момента моя челночная жизнь снова сделала разворот, и я улетел на лето обратно в Улан-Удэ к дедушке и корейской бабушке. Любимый дед встречал меня прямо в аэропорту, у самого трапа. Специально в честь моего приезда он покупал живого барана. Целую неделю этот баран жил у нас на даче, и я подкармливал его свежей травой с грядок. А перед выходными наступал час икс.

Мой дед был профессором ветеринарных наук и всегда утверждал, что у баранов — самая гуманная и безболезненная смерть. Животному связывали ноги и переворачивали на спину. Дед аккуратно надрезал живот, вводил руку внутрь и вел её вверх по позвоночнику к самой шее, где пролегала главная артерия. Там он просто поддевал и разрывал её пальцем. Кровь медленно стекала внутрь в ребра, и баран тихо, без судорог и страха, засыпал. В пищу шло абсолютно всё: от нежнейшего мяса до крови и кишок, которые у нас считались особым деликатесом.

Такие гастрономические праздники на даче устраивались почти каждые выходные. В дачном поселке это было общим делом — мы дружно кочевали на застолья от одних соседей к другим. Взрослые под вечер вовсю распивали спиртные напитки, а мы с дачной подружкой Маринкой ходили и собирали из пустых бутылок недопитые капли, после чего увлеченно притворялись пьяными, шатаясь по деревянной веранде.

Но главным, самым ярким гастрономическим потрясением того лета стали вовсе не деликатесные кишки, а бананы. До этого я никогда их не пробовал. В Бурятию их привозили крайне редко. За ними выстраивались безумные очереди, змеившиеся прямо по улицам. И самым обидным было отстоять в этой толпе несколько часов и прямо перед своим носом услышать сухое: «Бананы закончились!». В Якутске, к слову, о таком вообще не слышали — там к Новому году завозили разве что венгерские яблоки и мандарины, а в обычные дни мы довольствовались замороженными прессованными овощами в картонных коробках размером с пачку рафинада. Среди этих ледяных овощей всегда попадалась одна-единственная маленькая помидорка. Я бережно доставал её, растапливал на батарее и ел. На вкус она была водянистой, но для меня тогда — лучшим лакомством на свете.

Так вот, в Улан-Удэ бабушке чудом удалось отстоять ту дикую очередь и купить заветный килограмм бананов — больше в одни руки просто не давали. Они были полностью зелеными и дубовыми. Бабушка бережно спрятала их в темную кладовку «доходить». Я, изнывая от нетерпения, по сто раз на дню приоткрывал заветную дверь в надежде на чудо. И вдруг они пожелтели! Бабушка выдавала мне их строго по одному в день. Это было настолько божественно вкусно, что после съедения самого плода я еще долго передними зубами соскребал со шкурки самые мелкие остатки сладкой мякоти.

Но теплое бурятское лето пролетело сытым вихрем. Опять этот проклятый самолет Як-40, опять изнуряющие воздушные ямы. Когда меня в очередной раз выворачивало наизнанку в бумажный пакет под гул турбин, я сквозь слезы исступленно думал: «Всё. Это точно последний раз!». Но колесу судьбы было плевать на мои детские клятвы. Меня снова ждал Якутск, где на самом пороге каникул меня ждала встреча, определившая всё мое дальнейшее дворовое детство...

Глава 3. Национальные сумерки, Король класса и рыцарские щиты

По приезде на Север после первого класса меня ждал сюрприз: в августе 1985 года мне исполнилось восемь лет, и именно в то лето в наш Красный двор переехал новый мальчишка по имени Сёма. Он был на полголовы выше меня, и поначалу казалось, что он старше как минимум на год. Но оказалось, что Сёма младше меня на год и только собирался в первый класс — ему было семь. С ним мы подружились быстро, став буквально неразлейвода.