Ангел в темной комнате

ДОМ, КОТОРЫЙ ОСТЫВАЕТ

1984–1991

Глава 1. Начало. Февраль 1984-го

Она родилась в четыре утра четырнадцатого февраля, в городе, где в феврале темнеет в четыре часа дня и рассветает в девять.

Город назывался так же, как речка, на которой стоял, и в нём жило двадцать шесть тысяч человек. Был комбинат, был завод «Прогресс», была автостанция, два книжных, кинотеатр «Мир» и больница, к которой с ноября по апрель не подъезжала ни одна машина, кроме «скорой», потому что улицу не чистили.

В роддоме третьи сутки не было горячей воды.

Санитарка тётя Валя грела её в ведре кипятильником и ругалась на весь коридор так, что было слышно в родильном зале, — на трубы, на главврача, на горисполком и отдельно на какого-то Петровича, которого никто не знал. Тамара Петровна Северцева, девятнадцати лет от роду, рожала под этот голос — под «да когда ж вы наконец трубы-то почините, ироды» — и думала об одном: только бы это кончилось.

Схватки шли одиннадцать часов.

На девятом акушерка — немолодая, спокойная, с золотым зубом — сказала ей:

— Ты не ори. Ты дыши. Орут те, кто силы девать некуда, а тебе они ещё понадобятся.

— Мне страшно.

— Всем страшно, — сказала акушерка. — Ты первородка?

— Да.

— Сколько тебе?

— Девятнадцать.

Акушерка что-то отметила в карте и больше вопросов не задавала.

Всё кончилось в четыре ноль семь.

— Девочка, — сказала акушерка. — Три двести. Пятьдесят один сантиметр. Красавица.

Тамара повернула голову к стене.

Она ждала мальчика. Не потому, что не любила девочек, а потому, что Виталий хотел мальчика, и всю беременность она повторяла себе как заклинание: будет мальчик — и тогда он останется.

Логика была совершенно детская. Но ей самой было девятнадцать, и она вышла замуж в восемнадцать, и мужу её было двадцать три, и они прожили вместе год и четыре месяца, из которых счастливыми были, наверное, первые пять.

Ребёнка обтёрли и положили ей на грудь.

Тамара посмотрела вниз.

У новорождённой были белые, почти прозрачные волосы, мокрые, прилипшие к темени. И серые глаза, которые в первую секунду были совершенно осмысленными — как это иногда бывает у новорождённых в первые минуты, пока взгляд не расплывается.

И Тамаре стало страшно.

— Чего она так смотрит? — спросила она.

— Как все смотрят.

— Нет, она как будто... — Тамара не нашла слова. — Она как будто уже всё знает.

— Ты к груди её возьми, — сказала акушерка. — Не бойся.

— Я не боюсь.

Она боялась.

Виталий Северцев приехал под окна роддома в тот же день, к вечеру.

Он стоял в снегу в белом драповом пальто — единственной дорогой вещи, которая у него была, купленной на первую зарплату в автоколонне в восемьдесят первом году. Пальто было не по погоде и не по случаю, но другого у него не было, а в телогрейке идти к жене он считал неправильным.

Он задрал голову и закричал на весь двор:

— То-ма! Тома, ты слышишь?

В окнах третьего этажа началось шевеление. Женщины в палате оживились — это было главное развлечение: чей муж пришёл и как орёт.

— Северцева! — крикнула от окна женщина с соседней койки. — Твой!

Тамара встала, дошла до окна.

Стекло было в изморози. Она протёрла ладонью кружок и посмотрела вниз.

Он стоял внизу, маленький, чёрно-белый: белое пальто, чёрные волосы без шапки, и снег шёл крупный, медленный, ложился ему на плечи и на воротник.

— Кто? — крикнул он.

Она открыла форточку. Пахнуло морозом.

— Девка! — крикнула за неё соседка, потому что у Тамары не было сил кричать.

Виталий на секунду опустил голову.

Вот эту секунду Тамара Петровна помнила потом всю жизнь и пересказывала дважды: один раз своей матери в восемьдесят шестом и один раз своей дочери — в две тысячи четырнадцатом, сидя на полу в пустой кухне.

Он опустил голову, и было непонятно, что он чувствует.

А потом снова поднял лицо, и она увидела, что он улыбается.

— Как назовём? — крикнул он.

Она не готовила имени. У них были варианты на мальчика — Андрей и Сергей, — а на девочку они не придумали ничего, потому что оба были уверены.

Она открыла рот и услышала собственный голос:

— Ангелина!

— Как?!

— Ан-ге-ли-на!

Он засмеялся, широко, с паром изо рта.

— Ты что, с ума сошла? Её ж во дворе заклюют!

— Пусть клюют, — сказала Тамара и закрыла форточку.

В палате наступила тишина.

— Ты чего это, Томка? — сказала соседка. — Правда, что ли, Ангелина?

— Правда.

— Господи. Ну и имечко. У нас в классе была Аэлита — так её Элькой звали всю жизнь.

— Пусть, — сказала Тамара и легла.

Так у девочки появилось имя, которое всю её жизнь было ей то велико, то мало и которое в конце концов, к тридцати девяти годам, оказалось впору.

Откуда оно взялось — Тамара Петровна не знала сама.

Она думала об этом много раз и один раз, много лет спустя, сказала дочери:

— Я, знаешь, потом сообразила. У нас на комбинате женщина работала, в бухгалтерии, старая уже. Её звали Ангелина Семёновна. И она была... как бы тебе сказать. Она одна там на всех орала и одна за всех заступалась. Её вся фабрика боялась и вся фабрика любила. Я, видно, про неё и вспомнила. Я ж тогда не думала, я сказала и сама испугалась.

Дома девочку звали Линой. Баба Шура — Гелей. Учителя — Северцевой. Во дворе, как и предсказывал отец, довольно быстро стали звать Гелькой, и это прижилось.

А мужчины, которые появлялись в её жизни потом, называли её по-разному, и ни одно из этих имён не осталось.

Выписали её через шесть дней, двадцатого февраля.

Виталий приехал на «Москвиче» дяди Гены, двоюродного брата, с букетом гвоздик, купленных у бабки на вокзале, и с бутылкой шампанского, которую забыл открыть и потом увёз обратно.

С ним приехала Александра Егоровна — мать Тамары, сорока девяти лет, в пуховом платке, с узлом в руках, в котором было приданое: три пелёнки, распашонки и одеяло, шитое ею самой.

Она первая взяла ребёнка у няни. Развернула угол одеяла, посмотрела и сказала — довольно громко, на весь вестибюль:

— Господи, белая какая.

— В кого это она? — спросил Виталий.

— В мою мать, — сказала Александра Егоровна. — Та тоже белая была, как лён. И характер такой же был — не приведи господь.

Она передала свёрток зятю.

И вот тут случилось то, что Ангелина Северцева знала о своём отце как первый из трёх бесспорных фактов.

Он взял её на руки — и не понял, что с ней делать.

Он держал свёрток на вытянутых руках, на весу, как держат что-то горячее или очень хрупкое, и на лице у него было выражение испуганное и счастливое одновременно.

Он подержал так, наверное, секунд десять.

Потом сказал тихо, так, что слышала только Тамара:

— Ну здравствуй.

И отдал обратно — потому что не знал, как держать, и боялся уронить.

Тётя Валя, санитарка, стоявшая тут же, засмеялась:

— Ты её к себе прижми, папаша! Она не бомба!

Все засмеялись.

И вот на этом фотограф, которого дядя Гена привёл за десятку, сделал единственный снимок: молодой мужчина в кепке — пальто он снял, потому что в вестибюле было жарко, — держит на руках младенца в конверте и смотрит в объектив с испуганной улыбкой человека, который не знает, куда девать руки.

Эта фотография потом одиннадцать лет пролежит в учебнике природоведения, между страницами про перелётных птиц, и будет потеряна в поезде Екатеринбург — Прага в октябре две тысячи третьего года.

Вот эти три вещи Ангелина Северцева знала о своём отце наверняка.

Не помнила — знала, со слов бабы Шуры, которая рассказывала ей это в темноте, сидя на краю кровати, лет до восьми, пока не поняла, что делает хуже.

Первое: он приехал за ней на «Москвиче» и держал её на вытянутых руках, потому что боялся уронить.

Второе: у него было белое пальто.

Третье: он ушёл зимой, у ворот детского сада, и больше она его не видела.

Всё остальное, что она о нём знала, она собрала сама — по крупицам, за тридцать пять лет, как собирают разбитое: из чужих оговорок, из пьяных разговоров на поминках, из того, что однажды услышала через занавеску и не поняла, а поняла только лет через десять.

Это не так уж мало — три факта.

Многие не имеют и одного.

Глава 2. Дом с печью

Дом стоял на улице Заречной, восьмой от угла.

Старый, деревянный, вросший в землю по самые окна, с почерневшими венцами и с крышей, покрытой шифером поверх дранки. Его ставил ещё прадед, Егор Тимофеевич, в тридцать девятом году — своими руками, один, за одно лето и одну осень. Он же посадил у калитки две берёзы, которые к восемьдесят четвёртому году стали выше крыши и в ветреные ночи шумели так, что маленькой Лине казалось: по крыше кто-то ходит.

От калитки до крыльца было семь плиток, выложенных дедом Ефимом из битого шифера. Мимо них, если идти напрямую по земле, весной и осенью было не пройти — развозило до щиколотки.

Во дворе стояли: сарай с дровяником и столяркой; погреб с деревянной крышкой, которую поднимали за железное кольцо; будка, в которой при Лине уже никто не жил, потому что последняя собака, Полкан, умерла в восемьдесят втором; и уборная в дальнем углу, к которой зимой прокапывали траншею в снегу — узкую, в одну лопату, с отвесными стенами выше головы.

Воду брали на колонке. Двести метров туда, двести обратно, два ведра. Это станет отдельным пунктом её детства с десяти лет.

В доме было четыре комнаты, и три из них были тёмными.

Это надо объяснить, потому что иначе получится неверно.

Тёмными они были не потому, что там не было электричества. Электричество было: одна лампочка под потолком в каждой комнате, под жестяным абажуром, и выключатель — круглый, с поворотной ручкой, которая щёлкала, — на высоте, до которой ребёнок не дотягивался лет до пяти.

Тёмными они были по-другому.

Окна выходили на север и на запад: одно — в стену соседского сарая, стоявшую в двух метрах, другое — в заросли сирени, которую никто не подстригал с семьдесят шестого года. И даже в полдень в этих комнатах стоял серо-зелёный полумрак, в котором очертания вещей теряли края.

Комод переставал быть комодом.

Пальто на гвозде переставало быть пальто.

Ребёнок, который в этих комнатах вырос, до восьми лет был уверен, что вещи ночью меняются, и это была не фантазия, а честный вывод из наблюдений.

Светлой была только кухня.

Там стояла печь.

Печь была главным существом этого дома.

Не предметом — существом. У неё был характер.

Она не любила сырых дров: на сырых начинала стрелять и плеваться угольками через поддувало. Она обижалась на сквозняк — если открывали одновременно дверь в сени и форточку, тяга переворачивалась и дым шёл в комнату. И по утрам, когда её растапливали после ночи, она минут десять дымила, будто откашливалась, и только потом начинала тянуть.

У неё был голос: сначала сухой быстрый треск бересты, потом гуденье, потом ровный низкий гул, который держался часами.

И у неё был запах, который Ангелина Северцева через сорок лет узнавала за сто метров и от которого у неё сразу теплели руки: запах горящей берёзы, смешанный с запахом печёной картошки, извёстки и старой золы.

Печь надо было топить.

Это была самая главная правда её детства, и в ней, как выяснилось потом, помещалась вся её будущая жизнь.

Тепло не появляется само.

Тепло надо носить охапками с улицы. Дрова надо колоть — это делал дед, а после его смерти нанимали Пирогова за бутылку. Их надо сушить, складывать в поленницу комлем наружу, заносить с вечера в сени, чтобы не отсырели, укладывать в топку — сначала береста, потом щепа, потом мелкие, потом крупные, — разжигать, следить, подкладывать. А ночью, часа в четыре, встать и подложить ещё, иначе к рассвету дом выстынет и на ведре с водой у порога будет ледяная корка толщиной в палец.

Баба Шура — Александра Егоровна — вставала в пять. Всегда. И в пятьдесят, и в семьдесят два.

Она была маленькая, сухая, с круглой спиной и с руками, которых Лина потом не встречала больше ни у кого: пальцы толстые в суставах, кожа коричневая, в трещинках, ногти плоские и крепкие, как роговые пластинки. Эти руки могли вынуть чугунок из печи без ухвата, если надо было быстро. Она брала его прямо так, за края, и ставила на стол, и только потом говорила «ох».

Дед Ефим вставал в шесть и шёл в сарай, где у него была столярка: верстак, тиски, банки с гвоздями, рубанки на полке по росту, от большого к малому. Он делал рамы, табуретки, оконные переплёты, кому-то что-то чинил, кому-то что-то строгал, и за это приносили — то мешок картошки, то деньги, то бутылку, которую он выставлял на полку и не открывал месяцами.

Он почти не разговаривал.

За всё своё детство Лина услышала от него, может быть, сотни две слов, и половина из них была «подай» и «отойди».

Но однажды, когда ей было пять, он молча выстругал ей лошадь на колёсиках. Из липы. Покрасил в белый остатками краски от рам, приладил четыре колеса из катушек от ниток и поставил ей под кровать.

Ничего не сказал.

Она нашла её утром сама.

Она приползла с ней на кухню и спросила:

— Деда, это мне?

Дед Ефим доедал кашу.

— Угу, — сказал он.

Эта лошадь переживёт всех. Через тридцать шесть лет её привезёт в больничную палату Славик — своему сыну.

Мать с отцом жили в дальней комнате, за фанерной перегородкой, оклеенной обоями.

Там стоял диван-книжка, трюмо с тремя створками и радиола «Сакта», которую отец привёз из Риги в восемьдесят втором, — единственная в доме вещь, на которую приходили смотреть соседи.

Эту комнату Лина не помнила почти совсем.

Она помнила только отражение в трёх зеркалах сразу, от которого ей было не по себе: мама одна, а в трюмо их три, и все три смотрят в разные стороны.

Зимнее утро в этом доме выглядело так.

Пять часов. Темно. В доме минус — не на улице, а в доме: на кухне градусов десять, в тёмных комнатах градусов семь.

Баба Шура встаёт, накидывает на плечи кофту, идёт на кухню, разгребает вчерашние угли кочергой. Если повезло и жар сохранился — можно растопить с одной бересты. Если нет — нужна щепа и минут двадцать.

Гудит.

Через сорок минут на кухне становится тепло. Через час — жарко.

Вода в ведре оттаивает. Чайник свистит. Пахнет кашей.

И вот тогда, к семи, будят ребёнка — потому что раньше нельзя, раньше в комнате холодно.

Лина вылезала из-под двух одеял, бежала босиком по ледяному полу через сени на кухню и там влезала на табурет у печи, прижималась к белёному тёплому боку спиной и сидела так минут пять, пока не отпускало.

Это было лучшее ощущение её детства. Она помнила его всю жизнь и всю жизнь потом, в разных квартирах и разных странах, садилась спиной к батарее — и не понимала почему.

Ночью в доме было слышно всё.

Как ходит вода в трубе. Как скрипит крыльцо, когда остывает. Как спит дед — с присвистом на вдохе. Как в сарае возятся мыши. Как шумят берёзы.

И как в дальней комнате говорят на два голоса.

Сначала тихо. Потом тише. Потом один поднимается.

— Ты опять?

— Да что «опять», Тома, ну что ты начинаешь...

— От тебя же за версту.

— Ну выпили мы. По-человечески. С мужиками.

— С какими мужиками, Виталий? Какие мужики в час ночи?

— Тише ты, ребёнка разбудишь.

Ребёнок не спал.

Ребёнок лежал в тёмной комнате лицом к стене и водил пальцем по обоям. Обои были с выпуклым рисунком — ромбики, идущие по диагонали, — и если вести по ним пальцем, они чуть-чуть шершавились.

Она считала ромбики.

Один. Два. Три.

Дошла до девятнадцати — и всё стихло.

Значит, всё хорошо. Значит, можно спать.

Это был первый навык, который Ангелина Северцева освоила в жизни — раньше, чем научилась проситься на горшок, и гораздо раньше, чем научилась читать.

Она умела считать до тишины.

Много лет спустя, на одной из первых консультаций, Юлия Владимировна спросит её:

— Скажите, а с какого возраста вы себя помните?

И она ответит:

— С обоев.

Глава 3. Два года. Зима. Детский сад

Двадцать первое января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Вторник.

Ей без трёх недель два.

Этот день она помнила.

Не рассказами — сама.

Всю жизнь потом ей говорили, что в два года ничего не помнят. Что это ложная память. Что она просто присвоила себе бабушкин рассказ и достроила остальное. За тридцать семь лет ей это сказали четыре раза: школьная учительница, к которой она однажды полезла с разговором в шестом классе; сокурсница на психфаке; преподаватель на лекции по возрастной психологии; и один коллега на конференции.

Трижды она соглашалась вслух и не соглашалась внутри. На четвёртый раз, в тридцать восемь лет, она сказала коллеге:

— Вы совершенно правы с точки зрения науки. А я вам скажу с точки зрения меня. В моей памяти нет сюжета. Сюжет мне действительно рассказали. В моей памяти есть снег в лицо — мокрый, крупный, залепляющий один глаз, так что я иду и вижу половину мира. Есть запах сырой шерсти от собственной варежки, привязанной к резинке, продёрнутой через рукава. Есть скрип, с которым открывалась зелёная калитка яслей, — двойной, как два вопроса подряд. И есть ощущение руки. Огромной. Тёплой изнутри и холодной сверху.

— Это может быть реконструкция, — сказал коллега.

— Может, — согласилась она. — Только реконструируют обычно то, что понимают. А двухлетний ребёнок не понимает, что его бросают. Он помнит варежку.

В то утро её повёл он.

Обычно водила мать. Отец в ясли не ходил ни разу — он уходил на работу в семь, а ясли открывались в половине восьмого.

А в тот вторник повёл он.

Лина запомнила это, потому что шаг у него был другой. Мать шла мелко и быстро. Отец шагал широко, и ей приходилось почти бежать, и она пару раз поскользнулась на утоптанном.

Он остановился.

— Не спеши, — сказал он. — Куда ты бежишь-то.

Он присел и подтянул ей шапку, которая сползла на глаза, и заправил под неё выбившиеся белые волосы.

Он наклонился близко, и она увидела его лицо очень крупно: щёку в красных пятнышках от мороза, щетину на подбородке, каплю на кончике носа, и что у него в левой брови есть шрамик — маленький, белый, безволосый.

Этот шрамик она потом искала у себя всю жизнь и не находила.

— Ух ты какая, — сказал он. — Глазищи.

— Пáпа, — сказала она.

Она знала около сорока слов, из них двенадцать говорила разборчиво.

— Папа, папа, — сказал он.

И они пошли дальше.

Была зима восемьдесят шестого года — снежная, с частыми метелями.

Улица Заречная шла под уклон к речке, дальше был мост, потом переулок, потом ясли. Идти было минут двенадцать взрослым шагом.

Они шли мимо забора Пироговых, за которым лаяла собака. Мимо угла, где стояла водоразборная колонка, обледеневшая до состояния ледяного гриба. Мимо магазина, который ещё не открылся.

Возле магазина стояла женщина с санками и поздоровалась:

— Здравствуй, Виталий.

— Здрасьте, теть Рай.

— Чего это ты сегодня с дитём?

— Да так, — сказал он. — Тома приболела.

Тамара не болела. Это Лина выяснила через много лет, когда впервые заговорила с матерью о том дне, — в две тысячи четырнадцатом, сидя на полу в пустой кухне.

— Он сам вызвался, — сказала тогда мать. — Первый раз за два года. Я ещё удивилась. Я подумала — может, помириться хочет.

Двор яслей.

Снег, утоптанный в жёлтый лёд у крыльца. Деревянный грибок с облупленной шляпкой, под которым летом стояла песочница, а зимой намерзал сугроб. Чьи-то санки у забора. Чужие дети — двое или трое, в одинаковых синих шубках. Чей-то рёв откуда-то из-за двери.

Нянечка Зина в синем халате поверх кофты стояла на крыльце и курила в кулак.

И вот тут случилось то, чего быть не должно было и что осталось навсегда.

Он не довёл её до крыльца.

Он остановился у самой калитки — в семи, может быть, восьми метрах от двери, — присел на корточки и развернул её к себе за плечи.

— Ну, Гелька. Ты у меня молодец.

— Молоцец, — повторила она.

Он помолчал.

— Ты только... — сказал он и не договорил.

Он поцеловал её в лоб — поверх шапки, потому что лоб был закрыт.

И встал.

— Зин! — крикнул он через двор. — Прими там!

— Да веди сюда, чего ты! — крикнула нянечка.

— Некогда мне!

И пошёл обратно к калитке.

Она не заплакала.

Вот этого она потом не могла себе простить лет до тридцати.

Она не заплакала, не побежала за ним, не вцепилась в полу пальто, не закричала. Ничего из того, что делают дети, когда их оставляют.

Она стояла у грибка, в трёх шагах от того места, где он её поставил, и смотрела.