- -
- 100%
- +
— И расслабиться, это немаловажно! — Он добавил это, зная, что напряженная мышца делает внутримышечную инъекцию более болезненной и повышает риск постинъекционных осложнений. Это был не просто совет, а медицинская необходимость.
— Соглашусь! — Аврелия кивнула, поддерживая единый фронт медицинского персонала. Их слаженные действия создавали вокруг Зины кокон профессионализма, который должен был подавить её панику.
— Угу! — Зинаида издала тихий, сдавленный звук согласия. Её тело все ещё было напряжено, но она перестала сопротивляться, доверяясь их уверенности.
— Расслабься и сделай вдох! — Она послушно набрала воздух в легкие, её грудная клетка расширилась. На долю секунды она замерла, закрыв глаза и приготовившись к неизбежному.
— Вот и всё!
Входит Нарколог Елизар Елисеич
— Здравствуйте коллега! — Елизар Елисеич обратился к Грише именно так. Врач видел не подростка в форме санитара, а человека, который только что грамотно купировал острое состояние и принял верные тактические решения.
— Приветствую! — Гриша ответил с достоинством, не опуская глаз. В его голосе не было подобострастия, только уважение к старшему по званию и опыту.
— Кто тут у нас? — Елизар Елисеич задал стандартный вопрос для начала передачи дежурства, его взгляд уже скользил по медицинской карте и лицу пациентки, оценивая ситуацию за доли секунды.
— Иванова Зинаида Николаевна, Возраст:15 лет, причина приезда в больницу: заражение лицевого нерва. Какие были применены меры: Была доставлена в больницу! — Гриша отчеканил анамнез с пулеметной четкостью. Он выделил только ключевые факты, опустив лишние детали, демонстрируя умение структурировать информацию так, как это делают опытные ординаторы.
— Понял! — Нарколог кивнул, его мозг уже обрабатывал полученные данные, выстраивая предварительный диагностический ряд.
— Хорошо, что вы подошли именно сейчас! Потому, что Зинаида Николаевна принимала Морфин а точнее колола его, поставил Кетопрофен, чтобы уменьшить отёк языка, а то она сейчас даже с нами не может говорить! — Гриша без промедления выложил главную, шокирующую информацию. Он также отчитался о своем вмешательстве, обосновав его медицинской необходимостью.
— На данном этапе применён только Кетопрофен? Правильно я понял? — Врач перешел к проверке текущей терапии, чтобы убедиться в отсутствии противопоказаний для дальнейшего лечения.
— Да! Всё верно. Следующим этапом идёт капельница с Глюкозо-солевым раствором для начала! — Его уверенность была абсолютной, и это подкупило опытного врача.
— Да, хорошо! — Елизар Елисеич утвердил план, окончательно признавая авторитет юноши в этом конкретном случае.
— С вами всё хорошо? — Врач вдруг заметил нечто в лице Гриши: неестественную бледность, тень под глазами, микроскопическое подрагивание рук. Профессиональный взгляд нарколога умел видеть не только симптомы пациента, но и состояние персонала.
— Да, я просто немного, много в шоке, откуда у вас такие глубокие и не менее важно верные познания! — Его интересовал источник этой энциклопедической осведомленности, которая не могла быть получена просто из учебников за короткое время.
— У меня родители были врачами: мать Хирург, отец Анестезиолог! — Гриша произнес это с тихой, пронзительной гордостью, смешанной с невыносимой болью. Это было объяснением всего: его знаний, его манеры держаться, его фатального понимания ценности жизни и хрупкости тела.
— А сейчас? — Врач задал этот вопрос, уже зная ответ, но обязан был его услышать. Его лицо стало сочувствующим и серьезным.
— Скончались! Мать неделю назад, а отец вчера вечером! — Гриша произнес их ровным, лишенным эмоций голосом — классический признак острого, непереваренного горя, которое человек держит в глубокой диссоциации, чтобы просто продолжать функционировать.
— О господи, извините мне не доложили! — Елизар Елисеич отшатнулся, его профессиональная маска треснула. Он почувствовал жгучий укол вины за то, что задал этот личный вопрос, не зная контекста, и за то, что этот мальчик, потерявший всё, стоит здесь и спасает других.
— Ничего я уже свыкся! — Гриша солгал. Он не свыкся. Прошла всего неделя. Но эта ложь была его щитом, способом закрыть тему и не позволить себе рассыпаться на куски прямо здесь, на рабочем месте.
— Простите! — Врач искренне извинился, его голос дрогнул.
— Ничего! — Гриша отмахнулся, резко возвращая разговор в деловое русло. Ему нужно было вернуться в роль медика, потому что только в ней он чувствовал себя в безопасности.
— Ну тогда, определяем на данный момент в Наркологию! Ты знаешь этих людей? — Елизар Елисеич, собравшись, обратился к Зинаиде. Его тон стал властным и непререкаемым. Вопрос о дилерах был не просто любопытством, а вопросом безопасности пациентки и предотвращения новых жертв.
— Знаю, мне уже сказали, что я должна сказать потому, что я даже знаю где у них всё происходит, потому, что они губят людей! Я просто боюсь! — Зинаида написала это, и её рука дрожала сильнее, чем раньше. В её признании боролся моральный долг с животным страхом мести со стороны преступной группы.
— Зинаида, ты сейчас в безопасности! Тебе ничего не угрожает. — Он создавал для неё психологическое убежище, используя свой авторитет и спокойствие, чтобы регулировать её нервную систему.
— По крайней мере пока ты с нами! — Аврелия добавила свой голос, усиливая послание безопасности. Больничные стены, несмотря на все их недостатки, были крепостью, защищающей её от внешнего мира.
— Да! Всё верно! И тебе лучше рассказать для твоей же дальнейшей безопасности! — Он объяснил, что сотрудничество со следствием — это не предательство, а единственный способ гарантировать, что эти люди больше не смогут ей навредить.
— Я понимаю, ладно! Штаб у них находится в гараже на окраине города, вот адрес! И вот их всех номера телефонов! Их посадят? — Она написала всё, что знала, словно выплевывая яд. Её вопрос в конце был мольбой о справедливости и одновременно подтверждением того, что она осознает тяжесть содеянного.
— Да, будем на это надеяться! А что такое? — Елизар Елисеич заметил её колебание, ее внезапную паузу перед тем, как назвать имя. Его опыт подсказывал, что за этим скрывается эмоциональная привязанность, осложняющая дело.
— Я влюблена в одного из них! — Это была классическая, трагическая динамика созависимых отношений, где жертва защищает своего мучителя, принимая его эксплуатацию за любовь.
— Тогда теперь всё ясно почему ты покупала, потому, что тебе парень из я б даже сказал банды пацан нравился? Я правильно понял? — Это была не химическая тяга в чистом виде, а попытка купить привязанность и одобрение токсичного партнера.
— И это тоже! Я поэтому и не говорила потому, что не хотела, чтоб его посадили! — Она призналась в своей разрушительной лояльности. Её страх за него был сильнее страха за собственную жизнь и здоровье.
— Ты понимала, что он преступник? — Врач проверял степень её осознанности.
— Скажу так, я знала чем он занимается и знала, что за это сажают! — Она не была невинной жертвой обмана; она знала правила игры и сознательно их нарушала ради своих искаженных чувств.
— А сколько ему сейчас полных лет? — Елизар Елисеич перешел к юридической фактологии. Возраст дилера определял тяжесть статьи и подход следствия.
— Ему 18 лет! — Эта цифра означала, что он несет полную уголовную ответственность, и снисхождения за молодость не будет.
— Лет так 15 ему светит! Не меньше! — Врач назвал суровую реальность. Уголовного кодекса за сбыт несовершеннолетним. Это было не запугивание, а констатация факта.
— Ха, если не больше! Как зовут твоего очень плохого избранника? — Гриша не смог сдержать сарказма. Его защитная реакция на то, что эта девочка готова погубить себя ради преступника, вылилась в едкую иронию.
— Иисус! — Это имя прозвучало в тишине палаты как абсурдный анекдот. Сакральное имя, несущее идею спасения, было прикреплено к человеку, который её уничтожал.
— Ахахахахахахахах! Извини. — Гриша рассмеялся. Это был нервный, истерический смех, вызванный чудовищным когнитивным диссонансом. Он тут же прикрыл рот рукой, осознав неуместность своей реакции, но сдержать его было невозможно.
— Это пиздец! А отчество хоть нормальное? — Маска профессионализма слетела полностью. Гриша использовал ненормативную лексику, чтобы выразить степень своего ошеломления от этой сюрреалистичной ситуации.
— Илларионович! — Зинаида ответила тихо, понимая, насколько абсурдно это звучит.
— Господи, это конечно меня сейчас добило. А фамилия какая же? С таким именем и отчеством! — Гриша откинул голову назад, чувствуя, как реальность теряет свои очертания.
— Софронов! — Она добавила последний штрих к этому портрету.
— Это капец, получается Софронов Иисус Илларионович? — Гриша произнес полное имя вслух, и оно повисло в воздухе, тяжелое и нелепое.
— Да! — Она кивнула, ей было стыдно, но она не могла отрицать факты.
— И ты была готова с ним продолжить свою жизнь! — Гриша задал этот вопрос не для того, чтобы унизить, а чтобы нанести последний, отрезвляющий удар по её романтическим иллюзиям.
— Угу! — Её тихий ответ подтвердил глубину её заблуждений.
— И, что немаловажно родить от него детей? Ты понимаешь какое у детей будет отчество с таким именем отца! У мальчика Иисусович, а у девочки вообще
Иисусовна! — Он заставил её представить реальные, бытовые последствия её выбора, которые она в состоянии эйфории игнорировала. Абсурдность отчеств «Иисусович» и «Иисусовна» должна была разрушить романтический флер.
— Мда! — Зинаида замерла.
— Ты даже не задумывалась, а отчестве своих буду детей? — Гриша продолжил давить на эту точку, не давая ей возможности снова спрятаться в иллюзии.
— Нет, не думала! — Она честно призналась в своей недальновидности, свойственной её возрасту и состоянию измененного сознания.
— Мне казалось вы девушки об этом в первую очередь печется! — Гриша выдал общее, немного циничное наблюдение, подчеркивающее, насколько её случай выбивается из даже самых базовых социальных ожиданий.
— Походу не все! И я в их числе. — Зинаида слабо улыбнулась. Это была первая здоровая, самоироничная реакция за всё время разговора. Лед тронулся.
— А вас как зовут? — Она перевела взгляд на Елизара Елисеевича, ища безопасную, нейтральную тему для разговора, чтобы снизить напряжение.
— Меня Елизар! — Врач ответил спокойно, принимая эту смену темы как знак того, что пациентка начинает стабилизироваться психологически.
— Значит Елизарович и Елизаровна? — Она продолжила эту безопасную игру в грамматику, цепляясь за логику и порядок в мире, который только что рухнул.
— Да! — Елизар Елисеич подтвердил с легкой, одобрительной улыбкой.
— А вас? — Она повернулась к Грише.
— Григорий! — Он ответил просто и с достоинством.
— Григорьевна и Григорьевич? — Она продолжила свой маленький ритуал возвращения к норме.
— Да правильно! — Гриша подтвердил, его голос стал мягче. Он видел, как эта простая беседа помогает ей заземлиться.
— Звучит! — Она кивнула, и в её голосе прозвучала легкая, почти детская удовлетворенность.
— Сейчас не беспокойся, чтобы хорошо усваивались препараты! — Елизар Елисеич мягко прервал эту беседу, возвращая фокус к медицинским процедурам.
— Постараюсь! — Зинаида согласилась, её сопротивление полностью исчезло.
— Так, я внёс её данные можете проводить Зинаиду в палату и поставить ей капельницу с Глюкозо-солевым раствором! — Врач отдал четкое распоряжение, завершая этап первичного приема и передавая пациента в руки младшего, но уже доказавшего свою компетентность персонала.
— Хорошо, без проблем! Пошли! — Гриша взял Зинаиду под руку, его прикосновение было твердым и поддерживающим. Он вел её не просто в другую комнату, а на первый шаг её долгого пути к выздоровлению.
В палате атмосфера здесь была другой: более замкнутой, пропитанной запахом старого линолеума и чужой, застарелой тоски. Но для Зинаиды это было безопасное пространство.
— Ложись, капельницу поставлю! — Гриша говорил мягко, но уверенно, готовя систему. Его движения были плавными, чтобы не вызвать у неё новой паники.
— А не больно будет? — Её голос дрогнул. Старый страх всё ещё сидел в ней глубоко.
— Нет! — Гриша ответил абсолютно уверенно. И он не лгал. Его руки были золотыми.
Глава 83. Илья
— Здравствуйте! — Неожиданно из соседней кровати раздался мужской голос. Это был Илья, пациент, который наблюдал за этой сценой.
— Привет! — Гриша ответил ему, не прерывая работы с Зинаидой, демонстрируя свою многозадачность и спокойствие.
— Вы тут работаете? — Илья задал вопрос с искренним любопытством, разглядывая молодого, но такого уверенного парня в форме.
— Да, что-то случилось? — Гриша мгновенно переключил часть внимания на нового собеседника, сканируя его на наличие признаков дистресса или агрессии.
— Вы лучше с ним не разговаривайте, это у нас местный сумасшедший! — Это была защитная шутка, характерная для людей, долго находящихся в психиатрических отделениях.
— Ха, спасибо что сказал! — Гриша рассмеялся, оценив черный юмор пациента. Это был хороший знак: чувство юмора часто свидетельствует о сохранности критики к своему состоянию.
— Пожалуйста, я Илья! — Пациент представился, протягивая руку через пространство между кроватями.
— Приятно познакомиться я Григорий Геннадьевич! — Гриша назвал свое полное имя, устанавливая профессиональную, но уважительную дистанцию. Он не стал панибратствовать, но и не оттолкнул пациента.
— Меня можете не опасаться, меня скоро выписывают! — Илья поспешил заверить его в своей безопасности, понимая, что слово «сумасшедший» могло напугать молодого медработника.
— А, что с тобой было? — Гриша задал этот вопрос не из праздного любопытства, а как врач, собирающий анамнез. Его тон был спокойным и располагающим к откровению.
— Как и у всех, пробовал, потом началась какая-то аллергия! Я потерял сознание и потом я очнулся уже в больнице! — Илья рассказал свою историю с пугающей легкостью, минимизируя серьезность произошедшего.
— Тебе сказали спустя сколько времени ты очнулся? — Гриша задал ключевой, уточняющий вопрос. Его профессиональный инстинкт сразу же уловил нестыковку в рассказе Ильи.
— Да, сказали, что спустя 3 месяца! — Илья бросил эту фразу как бы между прочим, не понимая её чудовищного веса.
— То есть аж от этого ты впал в кому? — Гриша переспросил, и его голос стал тише, а взгляд — острее. Три месяца комы — это не «аллергия». Это тяжелое токсическое поражение мозга, длительный постельный режим, атрофия мышц и сложнейшая нейрореабилитация.
— Получается, что так и есть! А вы получается медбратом тут работаете? — Илья кивнул, наконец-то осознав, что его «проблемка» была куда серьезнее, и перевел тему на Гришу, возможно, чувствуя неловкость.
— Да, и не только Медбратом но и санитаром! — Гриша ответил честно, без ложного стыда. Для него не существовало «грязной» работы, если она помогала людям и давала ему средства к существованию.
— Это очень круто! То есть вы нам будете колоть уколы? — В его глазах Гриша превратился из просто медработника в человека, обладающего властью над болью и лечением.
— Не всегда! Когда будите не слушаться основных медсестёр! Только не надо если хотите, чтобы именно я пришёл к вам нарочно не слушаться медсестру! — Он установил четкие границы: он здесь, чтобы помогать, а не потакать манипуляциям. Но он сделал это так, что Илья не почувствовал себя отвергнутым, а скорее получил дружеское предупреждение.
— Ну, ладно! — Илья усмехнулся, принимая правила игры. Ему понравилась эта прямота.
— Держи, это мой номер телефона, звони если захочешь поболтать! — Илья протянул Грише смятый клочок бумаги. В условиях изоляции психиатрического отделения это был жест отчаянного желания сохранить связь с внешним, нормальным миром, олицетворением которого стал для него Гриша.
— Спасибо, а то с сумасшедшими уже не интересно! — Илья добавил это с горькой усмешкой, жалуясь на интеллектуальное и эмоциональное выгорание от постоянного общения с пациентами в остром психозе.
— Ахаха, одни и те же темы! — Он знал эту боль: монотонность бреда и галлюцинаций, которые повторяются изо дня в день, выматывают не меньше, чем физическая работа.
— Ну, да. Почти у всех галлюцинации и из-за этого зачастую не связанные слова! — Илья описал реальность отделения с пугающей точностью, демонстрируя, что, несмотря на свой диагноз, он сохраняет высокую степень критики к происходящему вокруг.
— Согласен! — Гриша коротко кивнул, подтверждая его наблюдения.
— Григорий Геннадьевич вы можете пожалуйста обезболить? — Илья внезапно сменил тон. Шутки закончились, и на его лице проступила гримаса боли. Его просьба была тихой, но в ней чувствовалось настоящее страдание.
— Да, конечно! Только ответь мне на вопрос, что именно и как у тебя болит? — Гриша мгновенно перешел в режим врача. Он не стал бежать за лекарством вслепую. Ему нужен был четкий симптом, чтобы понять этиологию боли и не пропустить опасное осложнение.
— Голова очень сильно прям пульсирует! — Илья описал характер боли. «Пульсирующая» головная боль у пациента, недавно вышедшего из трехмесячной комы, — это огромный красный флаг, указывающий на возможное повышение внутричерепного давления или сосудистые нарушения.
— Больше ничего не беспокоит? — Гриша задал проверяющий вопрос, исключая тошноту, рвоту или очаговую неврологическую симптоматику, которая потребовала бы немедленного вызова реанимации.
— Нет! — Илья покачал головой, подтверждая, что боль локализована.
— Ну хорошо! Сейчас вернусь! — Гриша кивнул, его лицо оставалось спокойным, хотя его мозг уже лихорадочно строил гипотезы. Он вышел из палаты, чтобы взять препарат.
— Спасибо, а то не дозовешься никого ещё и больно колют! — Илья крикнул ему вслед.
— У тебя есть телефон? Просто на сколько я помню и знаю у вас отбирают телефоны в психиатрическом отделении! Это же правда? — Гриша, уже у двери, задал этот практический вопрос.
— Да, к сожалению! Нам можно сделать звонок и только один в день! — Эта изоляция от внешнего мира часто усугубляет психическое состояние пациентов, лишая их последней опоры.
— Ужас! Ладно разберёмся на крайний случай можешь просить я подойду если в этот момент не буду занят! — Гриша пообещал ему свою личную поддержку, нарушая негласные правила субординации ради безопасности пациента.
— Хорошо, спасибо! Вы единственный медбрат-врач который относится к нам по человечески! — Илья сказал это с такой искренней, пронзительной благодарностью, что Гриша на секунду замер.
— Спасибо, я тоже начинаю это очень часто замечать! Сейчас приду обезболю! — Он действительно замечал этот системный сбой в эмпатии, и ему было больно от этого. Но он пообещал действовать.
— Спасибо, жду! — Илья откинулся на подушку, его лицо немного расслабилось от одной только уверенности, что помощь уже в пути.
— Вы с кем то подружились? — Голос Елизара Елисеича раздался за спиной Гриши, когда тот выходил из палаты.
— Да. — Гриша ответил коротко, не желая вдаваться в подробности.
— А с кем? — Врач настаивал, его профессиональная паранойя требовала ясности. В наркологии и психиатрии «дружба» с пациентом может быть чревата манипуляциями и нарушениями границ.
— С какой целью интересуетесь? — Гриша насторожился, его тон стал холодным и защищающим. Он не хотел, чтобы его искреннее желание помочь было истолковано как нарушение этики.
— Просто не со всеми здесь надо беседовать и уж тем более заводить дружбу! — Елизар Елисеич объяснил свою тревогу. Он знал, что некоторые пациенты обладают даром втираться в доверие к персоналу ради получения запрещенных веществ или поблажек. Он пытался защитить неопытного коллегу.
— С Ильёй. — Гриша назвал имя, готовый отстаивать свой выбор.
— С каким именно? Тут их несколько! — Врачу нужны были конкретные данные для проверки.
— Фамилию я не спрашивал, блондин и… — Гриша описал внешность, полагаясь на визуальную память, а не на бюрократические данные.
— Можешь не продолжать блондин у нас один, прям конкретный блондин или светло русые? — Елизар Елисеич мгновенно идентифицировал пациента по описанию. В его голове всплыло личное дело.
— Конкретный блондин, у него короткая стрижка! — Гриша уточнил деталь, подтверждая догадку врача.
— А, Парамонов! С ним можно, я его через пару дней выписываю из Наркологии! — Лицо врача расслабилось. Парамонов считался «благополучным» пациентом, идущим на поправку. Угрозы манипуляции не было.
— Не из больницы? А именно из Наркологии! — Уши Гриши, привыкшие к медицинским терминам, мгновенно уловили странную формулировку.
— Да, переводим в другое отделение! — Елизар Елисеич подтвердил это неохотно.
— Он мне это не говорил! — Гриша нахмурился. Почему пациент, с которым он только что говорил о выписке, умолчал о переводе в другое отделение?
— Он не хочет это признавать! — Врач объяснил психологический механизм отрицания. Пациент цеплялся за иллюзию скорой свободы, отказываясь верить в ухудшение своего состояния.
— Понятно, а по какой причине? И в какое отделение переводите? — Гриша потребовал фактов. Его тревога росла.
— Он же тебя попросил обезболить я правильно понимаю? Сужу по вашим действиям! — Он хотел, чтобы тот сам пришел к правильному выводу.
— Да! Он сказал, что у него болит голова! — Гриша подтвердил симптом, и пазл в его голове начал складываться в ужасающую картину.
— Ну, и вам не стало понятно куда мы его переводим! — Врач бросил ему этот вызов, проверяя, способен ли юноша связать «трехмесячную кому», «пульсирующую головную боль» и «перевод из наркологии» в единый диагноз.
— Боялся всё-таки в это поверить! — Гриша признался в этом с глухой болью. Он понял, куда ведут Илью, но его человеческая эмпатия сопротивлялась этому холодному медицинскому факту.
— Но, это к большому сожалению чистая правда! — Елизар Елисеич подтвердил его худшие опасения. Его голос был тихим и сочувствующим.
— Это нейрохирургия? — Гриша задал этот вопрос шепотом, как бы боясь произнести это вслух и тем самым сделать реальностью.
— Да, вот смотрите МРТ, если конечно вы в нём разбираетесь! — Врач жестом пригласил его к световому экрану или монитору. Это был акт высшего профессионального доверия. Он не обращался с ним как с ребенком, а как с равным, способным оценить тяжесть ситуации.
— Вы за кого меня принимаете! — В глазах Гриши вспыхнул огонь.
— Извините. — Елизар Елисеич слегка улыбнулся, признавая свою ошибку в оценке его знаний. Он видел перед собой не мальчика, а настоящего профессионала, закаленного жизнью.
Гриша вернулся в палату к Илье Его лицо было спокойным, но внутри бушевал шторм. Он нес в себе тяжелое знание о судьбе этого парня, но его профессиональный долг требовал от него скрыть это и оказать помощь здесь и сейчас.
— Ещё раз привет! — Гриша вошел с той же легкой, ободряющей улыбкой, не выдавая своей внутренней тревоги.
— Ещё раз здравствуйте! Мне на живот лечь? — Илья задал практический вопрос, готовясь к процедуре.
— Для чего? — Гриша ответил игриво, поддерживая установленный между ними легкий тон, чтобы отвлечь пациента от боли и мрачных мыслей.
— Ну вы же в попу будете колоть? — Илья ответил с прямым, простодушным юмором, характерным для людей, которые ценят практическую сторону жизни выше приличий.
— Как тебе будет удобней! Укол будет внутримышечно… — Гриша профессионально принял этот вызов, давая пациенту иллюзию контроля над ситуацией, что является важным элементом психологической поддержки при болезненных манипуляциях. Он уже готовил шприц, его движения были выверены и спокойны.
— Я не люблю смотреть на то как мне колят поэтому всё-таки в попу колите! — Голос Ильи прозвучал с ноткой уязвимой, почти детской настойчивости. Его трипанофобия (страх игл) была классическим защитным механизмом: визуальный контакт с шприцем запускал у него вазовагальную реакцию, грозящую обмороком. Выбирая ягодичную область для инъекции, он искал способ избежать триггера, доверяя свою физическую неприкосновенность человеку, который уже доказал свою компетентность и мягкость.