- -
- 100%
- +
— Мне сейчас надо все препараты забрать из квартиры сможешь пожалуйста ещё посидеть с Алексеем немного пока я езжу за препаратами? — Гриша мгновенно переключился в режим логистики. Ему нужно было обеспечить свою биохимическую стабильность. Без своих препаратов он не смог бы работать, а без работы они не выживут. Он просил Адриана не из вежливости, а из крайней необходимости.
— Да! Конечно я же у тебя остаюсь, буду сидеть сколько понадобиться! А как Никаэла? Вы с ней очень редко видетесь, да? — Адриан ответил без колебаний. Для него это было не одолжение, а долг. Он знал, что Гриша держит на себе весь мир, и он хотел хотя бы немного разгрузить его. Его взгляд скользнул на Алексея, и в нём появилась тихая нежность.
— Спасибо! Да, а если быть точнее она не была даже похоронах матери. Я думаю мы отдаляемся. — Гриша кивнул, его движения стали резкими и целеустремлёнными.
— Ты можешь сам себе сказать, почему так происходит? — Голос Адриана прозвучал тихо, но с той же проницательной мягкостью, которая свойственна людям, вынужденным рано повзрослеть из-за собственных болезней. Он сидел на краю кровати, его взгляд был сосредоточен на Грише, сканируя не просто лицо друга, а ту невидимую броню, которую тот носил круглосуточно. Вопрос был не праздным любопытством, а попыткой когнитивного вскрытия: Адриан видел, как Гриша тащит на себе непосильный груз, и пытался понять, осознаёт ли его друг, что его личная жизнь разрушается под весом этой гиперответственности.
— Нууу, как это не было печально, она знает что на моих плечах полная ответственность за больным братом, и возможно она боится ответственности. И к сожалению на данный момент нас связывает хоть и редкий но прекрасный секс. — Он защитный механизм, позволяющий препарировать собственные чувства как клинический случай, чтобы не чувствовать боли. Упоминание «больного брата» (которого он юридически и морально принял как сына) было тем же якорем, который тянул его на дно, и он прекрасно понимал, что Никаэла, девушка с нормальной, живой жизнью, просто не готова тонуть вместе с ним.
— Грустно, вы такая красивая пара. — Адриан выдохнул это с искренней печалью. Для него, со стороны, они выглядели как идеал: красивая армянская девушка и серьёзный, не по годам взрослый парень. Но Адриан знал цену этой «красоте». В его тоне звучало сочувствие к тому невидимому разрыву, который происходит, когда один партнёр живёт в мире планов и мечт, а второй — в мире капельниц, судебных опекунов и борьбы за выживание.
— Впрочем, я как в воду глядел. Тогда 1 год назад я сказал её отцу, что если мы и расстанемся, то она меня бросит а не я. — В голосе Гриши прозвучала та же пугающая, холодная прозорливость. Три года назад ему было около пятнадцати, но он уже тогда, сидя напротив строгого армянского отца, понимал масштаб своей ноши. Это был не подростковый бунт, а акт глубокого уважения и взрослой честности: он предупреждал семью девушки, что его путь усыпан осколками, и он не имеет права требовать от неё жертв.
— Ты хочешь сказать что она не порядочная? И способна бросить молодого человека в трудностях ещё и с ребёнкам? Армяне насколько мне известно достаточно порядочные люди. — Адриан нахмурился, его культурные и моральные установки вступили в конфликт с реальностью Гриши. Для Адриана концепция того, что девушка может бросить парня, который в одиночку растит младенца и работает на износ, казалась дикой, особенно в контексте традиционных кавказских ценностей, где семья и поддержка в беде являются священными понятиями.
— Вот и посмотрим. — Его челюсть сжалась, фиксируя решение не цепляться за то, что уходит. Он был готов к худшему сценарию, потому что в его жизни, где смерть и болезни стали рутиной, предательство или уход любимого человека казались лишь ещё одной переменной в уравнении выживания, которую нужно было просто пережить. Тут раздается резкий звонок в короткой паузе. Гриша смотрит а на телефоне высветилось Никаэлочка любимая. Гриша ухмыльнулся и сказал:
— Вот чувствует же, что мы её обсуждаем. — Голос Гриши прозвучал с ноткой мрачного юмора. Он поднял телефон, его большой палец завис над зелёной кнопкой. Эта фраза была способом сбросить накопившееся напряжение, перевести тяжёлый психологический разбор в плоскость бытовой мистики. Он глубоко вдохнул, готовясь надеть маску.
— Мда, ну ответь. И поставь на громкую, мне интересно. — Адриан подался вперёд, его любопытство и тревога за друга взяли верх над тактичностью. Ему нужно было услышать её тон, чтобы понять, подтвердятся ли худшие опасения Гриши или всё это лишь паранойя уставшего человека. Он скрестил руки на груди, его взгляд стал внимательным.
— Алло, привет. — Гриша нажал на динамик, его голос мгновенно стал мягче, теплее, но в нём всё ещё звучала та же настороженность.
— Приветик, я тебя не отвлекаю? Ты на работе? Мне кажется ты уже там живёшь. — Голос Никаэлы из динамика прозвучал слегка рассеянно, с той же интонацией, которая выдавала её отстранённость.
— В принципе так и есть, у тебя всё хорошо? Ты мне очень редко звонишь, и мы редко встречаемся. Можешь это как то объяснить? — В её тоне не было тоски по нему, только лёгкое, фоновое раздражение от того, что её парень больше принадлежит больничным стенам, чем ей. Гриша слушал это, и его сердце сжалось от тихой, ноющей боли
— У меня да, а вот с младшим беда какая — то, родители уже на 3 дежурстве и сказали чтобы я тебе звонила, чтобы их не отвлекать. Да, они мне сказали дать сироп, раздеть чтобы начала спадать температура но увы… Можешь пожалуйста приехать, у братишки уже почти сорок температура, мы уже и форточку открыли и проветрили полностью комнату, я не знаю что делать!? Пожалуйста приезжай я молю тебя! — И Гриша услышал как по ту сторону трубки Никаэла плачет. И зная как в раннем возрасте шатко здоровье младенца, сжалился над ней и сказал:
— Я приеду буду через 20 минут. Я спишусь с Гамалем, чтобы он был в курсе манипуляций с его сыном. — Он не стал утешать её пустыми словами, он дал ей чёткий алгоритм и временной ориентир, который мгновенно снизил уровень её паники. Он уже мысленно просчитывал маршрут и список препаратов, которые нужно захватить с собой из больничной аптеки.
— Да конечно, спасибо огромное, ждём тебя. — Она выдохнула, и в этом выдохе было всё: и страх за брата, и благодарность, и то же чувство вины, которое она, возможно, испытывала, понимая, что звонит ему только тогда, когда ей нужна его профессиональная помощь. Её зависимость от его навыков сейчас была абсолютной, и это осознание тяжёлым грузом легло на её плечи.
— Да, люблю, целую. — Никаэла молча выключила звонок. — Скорее всего она меня сегодня бросит, я это чувствую, прошу посиди с Алексеем, умеешь разводить смесь, или показать? — Он стоял у двери палаты, его рука уже лежала на ручке, готовая открыть её и шагнуть в холодный коридор, ведущий к машине. Предчувствие разрыва было не просто интуицией — это было физическое ощущение, похожее на то, как перед приступом стенокардии сжимается грудная клетка. Его мозг, истощённый днями непрерывной работы и эмоционального напряжения, не мог больше обрабатывать личные драмы, но сердце отказывалось принимать этот факт. Просьба посидеть с Алексеем была не просто практической необходимостью — это был акт передачи доверия, который он мог позволить себе только одному человеку на свете.
— Тааак, ну бутылочку надо прокипятить, потом насыпать 2 мерных ложки смеси в бутылочку и залить тёплой водой и потрясти. — Он не стал отшучиваться или преуменьшать значимость задачи. Его мозг мгновенно активировал все знания из собственного опыта жизни в больничных стенах. Перечисление шагов — стерилизация, точная дозировка, температурный режим — было не просто инструкцией, а клятвой верности.
— Как проверить температуру смеси? Знаешь? — Гриша задал этот вопрос с той же педантичной тщательностью, которая была свойственна всем его действиям, когда речь шла о безопасности Алексея.
— Налить чуть на запястье? — Адриан ответил быстро, почти рефлекторно. Он знал, что кожа запястья тонкая и чувствительная, и именно там можно точно определить, не обожжёт ли смесь нежное нёбо младенца. В его голосе не было сомнения, только тихая уверенность человека, который прошёл эту школу жизни вместе с другом.
— Да, всё верно. Я могу быть спокоен, Алексей в надёжных руках. — Гриша выдохнул, и в этом выдохе было всё: и облегчение, и благодарность, и та же тихая, почти физическая боль от необходимости уезжать. Его плечи наконец опустились, выпуская часть невидимого напряжения. Фраза «Алексей в надёжных руках» была не просто констатацией факта — это была клятва, данная не только Адриану, но и самому себе: я не ошибся в выборе, я доверил самое дорогое тому, кто не подведёт.
— Хорошо! — Адриан кивнул, устраиваясь поудобнее.
Гриша звонит Али набирая номер, Гриша чувствовал, как усталость наваливается на него. Ему нужно было координировать действия, он не мог позволить себе хаос.
— Привет! — Голос Гриши прозвучал устало, но деловито. Он не стал спрашивать, как дела, он сразу перешёл к сути.
— Привет! Если ты по поводу… — Али начал говорить, но Гриша перебил его.
— Я по поводу квартиры, ты ещё не сдал её ещё? — Гриша задал этот вопрос с тревогой. Ему нужно было попасть туда, и он боялся, что опоздал.
— Сдал, завтра заезжают, ну или сегодня! — Али ответил, его голос дрогнул. Он чувствовал себя виноватым, что не согласовал это с Гришей.
— Так сегодня или завтра? — Гриша нахмурился. Ему нужна была точность. Его мозг не мог работать в условиях неопределённости.
— Эээ, ой сегодня! — Али спохватился, его голос стал виноватым.
— Я сейчас подъеду мне надо забрать препараты! А кто будет проживать ты знаешь? — Гриша принял это к сведению. Ему нужно было проскочить между их приездом и своим отъездом. Он спросил про жильцов, чтобы понять, с кем ему придётся столкнуться.
— Да, Взрослых 3 и 4 детей: Девочка 2 года, мальчик 5 лет, и двойняшки им по 12 лет! Хорошо подъезжай заодно познакомишься с ними! — Он всё ещё не мог поверить, что эти люди готовы жить в такой тесноте. Он пригласил Гришу познакомиться, чувствуя, что ему нужна поддержка друга в этой странной ситуации.
— Окей, я должен заехать к Никаэле, брат заболел, а родители на работе. Потом к тебе. — клиническим обоснованием необходимости его вмешательства: родители-медики на дежурстве, младенец с гиперпирексией (40° C) без присмотра, и он — единственный, кто может купировать это состояние до приезда скорой или до возвращения родителей. Его мозг уже мысленно собирал аптечку: парацетамол в свечах (для быстрого всасывания и отсутствия рвотного рефлекса), возможно, литическая смесь (анальгин + димедрол + папаверин) для быстрого снижения температуры, если пероральные препараты не сработают.
— Окей. — Он уже мысленно настраивался на долгую ночь с Алексеем: кормление по часам, смена подгузников, возможно, ночной плач и укачивания. Гриша быстро оделся забежал в ПК взял необходимые препараты отметив их в компьютере чтобы не было проблем и выбежал из больницы и ещё через 20 минут был около двери квартиры Никаэлы. Он нажал кнопку звонка ему открыла Амалия:
— Здравствуй Гриш, проходи. Ника в той комнате. — Это был голос человека, для которого сейчас существовал только один приоритет — больной младенец в соседней комнате. Воздух в прихожей был тяжёлым, пропитанным запахом детских лекарств, тревоги и того специфического, липкого страха, который появляется в домах, где маленький ребёнок борется с высокой температурой.
— Спасибо, сейчас помою руки и приду. — Его мозг работал в режиме строгого медицинского протокола: контакт с больным ребёнком требует соблюдения асептики, чтобы не занести дополнительную инфекцию и не ухудшить состояние.
— Хорошо, ты сможешь помочь Алану? — Вопрос прозвучал с той же надрывной надеждой, которая звучит в голосах родителей и родственников, когда они видят, что их собственные силы на исходе. В нём не было сомнения в компетентности Гриши — было отчаянное желание услышать подтверждение, что этот молодой человек, который уже не раз спасал их семью в подобных ситуациях, и сейчас не подведёт.
— Я принёс ректальные свечи, если они не помогут. То придётся колоть литичку. Со всеми остальными всё хорошо? — Упоминание ректальных свечей (суппозиториев с парацетамолом или ибупрофеном) было не просто констатацией факта — это был золотой стандарт педиатрической практики при гиперпирексии у детей раннего возраста, особенно когда пероральный приём затруднён из-за рвоты, отказа от питья или сонливости. Фраза «если они не помогут, то придётся колоть литичку» была предупреждением о следующей ступени эскалации: литическая смесь (анальгин + антигистаминное + спазмолитик) — это тяжёлая артиллерия скорой помощи, которая применяется только в крайних случаях из-за риска побочных эффектов.
— А летичка что это? Это укол? — В его голосе звучал страх перед словом «укол» — не за себя, а за ребёнка, которому придётся делать эту инъекцию. Для него любой укол был синонимом боли и опасности, и он не понимал, почему Гриша рассматривает это как вариант. Его руки снова задрожали, а взгляд метнулся в сторону комнаты, где плакал младенец, как будто он мог защитить его одним лишь взглядом.
— Да, это укол литической смеси, а это смесь нескольких препаратов. А теперь пойдём. — Гриша ответил коротко, не вдаваясь в фармакологические детали. Он знал, что сейчас не время для лекций о механизме действия Метамизола натрия или папаверина. Его голос стал твёрже, в нём появилась та же стальная нотка, которая появлялась только в экстренных ситуациях. Он уже направлялся к комнате, где лежал Алан, его шаги были быстрыми, но не суетливыми. В его движениях читалась та же уверенность профессионала, который знает, что каждая секунда промедления может стоить ребёнку фебрильных судорог или ещё более серьёзных осложнений.
— Привет. — Голос Гриши прозвучал сухо, лишённый той привычной, тёплой интонации, которой он обычно встречал Нику. Это было не приветствие любимой девушки, а фиксация присутствия. Он вошёл в комнату, и его взгляд мгновенно, по профессиональной привычке, скользнул не на неё, а на кроватку, оценивая обстановку. Воздух в комнате был тяжёлым, спертым, пахнущим детским потом, перегретым бельём и лекарственными травами. Его плечи были напряжены, челюсть сжата — он держал себя в рамках строгого медицинского протокола, чтобы не дать личной обиде и усталости прорваться наружу раньше времени.
— Привет. — Ответ Ники прозвучал тихо, с хрипотцой, выдающей долгие часы плача и недосыпа. Она стояла на середине комнаты пытаясь укачать плачущего малыша на руках который был накрыт тонкой простынкой. Она не подошла, не поцеловала, даже не чмокнула его в щёку. Просто сказала привет.
— Положи Алана на пелёнку на кровать, мне нужно его осмотреть. — Гриша не стал тратить время на расспросы о том, как они сбивали температуру до его приезда — визуальная и физикальная оценка состояния младенца при сорока градусах требовала немедленного снятия одежды. Нужно было оценить характер сыпи (исключив менингококковую инфекцию), цвет кожных покровов (наличие мраморности или цианоза) и степень тахипноэ. Его голос был ровным, но в этой ровности скрывалась пропасть: он общался с ней не как парень с девушкой, а как дежурный врач с родственницей пациента.
— Хорошо, у тебя есть стетоскоп? — Ника послушно кивнула, её пальцы слегка дрожали, когда она начала расстёгивать жаркий, влажный комбинезончик Алана. Кожа младенца пылала, издавая тот специфический, кисловатый запах высокой температуры и интоксикации. Её вопрос про стетоскоп был попыткой зацепиться за его медицинский авторитет, способом убедиться, что он пришёл не с пустыми руками, а как полноценный специалист.
— Да, если бы ты ко мне хоть иногда приезжала то видела бы что не только стетоскоп у меня есть. — Фраза вырвалась у Гриши резко, как скальпель, разрезающий натянутую струну профессионального спокойствия. Это был не просто упрёк, это был крик накопленной боли и обиды, которая прорвала его броню. Его пальцы крепко сжали ручку своей медицинской сумки, костяшки побелели. В этом взгляде, брошенном на Нику, не было злости — только бесконечная, свинцовая усталость от того, что её совершенно не интересует его мир, его жизнь в больнице, его борьба за выживание их семьи. Гриша слушал сердцебиение.
— Гриш, я… — Никаэла попыталась начать разговор но…
— Никаэл, потом. Сейчас в приоритете ребёнок, я должен ему помочь, потом поговорим. Хорошо? — Гриша произнёс это мягко, но с той же стальной, не терпящей возражений интонацией, которая мгновенно переключает атмосферу из бытовой в клиническую. Это был акт профессиональной компартментализации: он мысленно закрыл дверь в свою личную драму, чтобы полностью сосредоточиться на пациенте.
— Ладно, сможешь помочь? Ты связался с моим папой? — Никаэла выдохнула, её плечи чуть опустились, принимая установленные им границы. Её вопрос прозвучал с ноткой детской зависимости: она полностью делегировала ему ответственность за жизнь брата, а отражением глубоких культурных и семейных паттернов, где решение о медицинском вмешательстве, особенно инвазивном, требует санкции старшего мужчины.
— Смогу, и да я связался. Объяснил что поставлю ректальные свечи, но если через 30 минут температура не снизится, придётся колоть Литичку. — Гриша ответил чётко, структурировано, как на утренней врачебной конференции. Он изложил алгоритм действий, не оставляя места для паники. Упоминание ректальных суппозиториев было клинически обоснованным: при высокой температуре у младенцев часто бывает тошнота или рвота, а пероральные препараты могут не усвоиться или подействовать слишком медленно. Упоминание «литички» (литической смеси: анальгин + димедрол + папаверин) было честным предупреждением о тяжёлой артиллерии, которая применяется только при риске фебрильных судорог или неэффективности первой линии терапии.
— И что он? — Она задала этот вопрос почти шёпотом, затаив дыхание.
— Гамаль сказал, что он согласен, и поблагодарил меня что вопреки работе я нашел время приехать помочь. — Он передал информацию сухо, как факт, лишённый эмоций, защищая себя от боли тем, что он всё ещё нужен этой семье, даже если его девушка от него отдаляется.
— Хорошо, делай всё что считаешь нужным. — Гриша перевернул младенца на живот и прислонил согретый в ладонях стетоскоп к спинке и тыльной стороной руки поддерживал головку и шею ребёнка.
— Таак, сердцебиение учащённое, но это можно объяснить высокой температурой, теперь возьми Алана на руки мне надо осмотреть его горло.
— Амалия, пожалуйста помоги Грише я не могу. — И Никаэла вышла из комнаты прикрыв дверь. А Амалия взяла плачущего малыша на руки, а Гриша в свою очередь постарался как можно нежнее маленькой деревянной палочкой осмотреть горло ребёнка.
— Амалия, ты знаешь что с Никаэлой происходит? Мне не нравится её поведение. Она тебе ничего не говорила? — Не отрываясь от осмотра, Гриша задал этот вопрос тихим, конфиденциальным тоном. Он обращался к Амалии не как врач к родственнице, а как обеспокоенный партнёр, собирающий анамнез не болезни, а психологического состояния члена семьи. Его настороженность была продиктована не ревностью, а клиническим наблюдением: резкая смена поведения, избегание контакта, эмоциональная неспособность справиться с базовым уходом за больным ребёнком могли быть маркерами начинающейся депрессии, выгорания или скрытого конфликта.
— По правде не знаю, и никто не знает из нашей семьи. Она где-то больше недели такая. И на вопросы что случилось, не отвечает. — Голос Амалии прозвучал тихо, с той же материнской растерянностью, которая появляется, когда близкий человек уходит в себя, а семья не может найти ключ к его молчанию. Её руки крепче прижали к себе плачущего Алана, пальцы нервно поглаживали его горячую спинку, пытаясь успокоить и ребёнка, и собственную тревогу.
— По крайней мере со мной она хотела поговорить. Как только Алану станет легче, я с ней поговорю. — Он не стал говорить Амалии, что уже догадывается о причине молчания Ники — о том, что их отношения трещат по швам, что она боится ответственности, что её пугает его жизнь, полностью посвящённая больнице и больному брату. Он просто констатировал факт: Ника пыталась начать разговор, но он сам отложил его ради ребёнка.
— Хорошо, спасибо. Что дальше? Я могу ещё чем-то помочь? — Амалия выдохнула, её плечи чуть опустились, выпуская часть невидимого напряжения. Её руки уже были готовы действовать, но ей нужен был чёткий алгоритм, чтобы не сделать ничего лишнего, что могло бы навредить.
— Да, сними памперс и поверни его на бок. Я сейчас приду. — Гриша дал чёткую, лаконичную инструкцию, его голос вернулся в режим медицинского протокола. Положение на боку с приведёнными к животу ногами — это классическая позиция Сима для ректального введения суппозиториев, обеспечивающая доступ к прямой кишке и минимизирующая дискомфорт для ребёнка, это был способ дать Амалии время подготовить ребёнка, не пугая его видом упаковки лекарств. Он уже направлялся к столику, где лежала его медицинская сумка, его движения были лишёнными суеты. Он мысленно проверял алгоритм: достать свечу Парацетамол* 125 мг.
— Вы свечку ему поставите? — Она не понимала разницы между ректальным введением и инъекцией, для неё это были просто «неприятные процедуры», которых она хотела бы избежать, но понимала, что они необходимы.
— Да, я тебе уже это говорил. Не помнишь? — Его терпение было на исходе, но он не позволил себе раздражения. Повторение информации было не упрёком, а способом убедиться, что Амалия правильно поняла алгоритм действий.
— Помню, но вы говорили и про свечи и про укол. — Амалия призналась в своём замешательстве, её щёки слегка покраснели от смущения. Её мозг, перегруженный тревогой за ребёнка, не мог обработать медицинскую логику. Для неё упоминание «укола» было равносильно приговору, и она надеялась, что Гриша выберет более щадящий вариант. Её пальцы крепче сжали край пелёнки, готовясь к любому развитию событий.
— Верно, но инъекция может понадобится если ректальная свечка не поможет. — Гриша терпеливо объяснил клиническую логику. Он понимал, что для неё литическая смесь — это что-то страшное, непонятное. Он не стал вдаваться в фармакологические детали (анальгин + димедрол + папаверин), не стал объяснять механизм действия каждого компонента. Он просто констатировал факт: сначала попробуем мягкий метод, если не сработает — перейдём к тяжёлой артиллерии. В его тоне звучала та же уверенность профессионала, которая должна была стать якорем для её тревоги: я знаю, что делаю, я не наврежу, я сделаю всё, что нужно.
— Ладно, делайте. А куда будет свечка? — Её руки крепче прижали к себе Алана, пальцы нервно перебирали складки пелёнки. Её взгляд метался между медицинской сумкой Гриши и лицом ребёнка, не в силах сфокусироваться на чём-то одном.
— Тебе не разу не снижали температуру ректальной свечкой? — Его брови слегка приподнялись, в глазах мелькнуло не осуждение, а клиническое понимание: вот почему Ника в панике, вот почему она не справляется — она никогда не несла эту ответственность.
— По правде говоря я не помню, но вроде нет. Куда это? — Фраза «я не помню» была защитным механизмом: легче притвориться, что забыла, чем признать, что никогда и не делала этого.
— Ректальная свеча вводится в ректальное отверстие, то есть в попу. Прижми ножки брата к животу. — Гриша объяснил максимально просто, без медицинского жаргона, Его тон был терпеливым, лишённым снисхождения или раздражения, хотя внутри него кипел профессиональный протест: как можно не знать таких базовых вещей? Но он подавил это раздражение, понимая, что сейчас не время для лекций — ребёнок горит от температуры, и каждую секунду промедления нельзя тратить на обучение. Его команда «Прижми ножки брата к животу» была чёткой, конкретной инструкцией: эта поза (модификация позиции Сима) обеспечивала доступ к анусу, расслабляла сфинктер и минимизировала дискомфорт для младенца.
— Фу, можно я на это не буду смотреть? — Голос Амалии прозвучал с той же брезгливой интонацией, которая выдавала её полное отстранение от физиологических аспектов ухода за ребёнком. Её лицо исказилось в гримасе отвращения, она резко отвернулась, её плечи напряглись, создавая физический барьер между ней и тем, что должно было произойти. Это была не просто брезгливость — это был защитный механизм психики, которая не могла справиться с видом инвазивной медицинской манипуляции на собственном ребёнке.
— Ахахах, хорошо, можешь не смотреть, главное держи крепко. — Это был тот же профессиональный, облегчающий смех, который появляется у медиков, когда они видят реакцию непрофессионалов на рутинные процедуры.