- -
- 100%
- +
Глава
Городская больница жила своей размеренной утренней жизнью. В стёклах окон, спрятанных за толстыми наличниками, как начинка в ватрушке, горел желтоватый свет. Если не знать, что это больница, и не простая, а роддом, можно было принять это здание за декорацию к какой-нибудь сказке. Старинный домик, доживающий свои последние дни. Скоро его не будет на карте старого города, и ровно через несколько часов навсегда изменится жизнь многих людей параллели Земли.
Мягкие белые хлопья снега срывались с ветвей бесшумно. Посеревшие утренние звёзды, преломляясь в оконном стекле, плакали, стекая мутными разводами.
- Ещё. Ещё. Тужься! - звучал голос врача.
Женщина едва дышала, но старалась выполнять все указания врача. Медсёстры, переглядываясь тревожно, склонились над ней. Она видела их взгляды, ей было страшно, но она вся обратилась в слух. Кто родится? Кого она производит на свет сейчас? Родится ли?
* * *
Через час Виктор Викторович Шапский нервно курил в тамбуре перед реанимационным блоком и жарко объяснял по телефону невидимому собеседнику, старшему товарищу из центральной городской больницы:
- Нет, я не понимаю! Я просто не понимаю! Нет, я в себе, чёрт побери! Но... Но это немыслимо! Это просто чушь какая-то! Бред! Что? Свидетели? Да какие могут быть свидетели, вы что?! Это были роды! Обыкновенные роды!
Короткие гудки оборвали жаркую тираду Шапского. Он бросил трубку и закурил, нарушая правила не курить перед операционным блоком. Осторожно, крадучись, к нему подошла акушерка Маша, принимавшая вместе с ним роды. Постояв немного, нерешительно присела на край стула рядом.
Мраморный столбик пепла вырастал и периодически срывался с сигареты на ковер, оставляя на нем аккуратные детали, как выстраивая какую-то замысловатую фигурку. Наконец весь табак выгорел, и раскалившийся фильтр обжег Шапскому пальцы. Он отбросил от неожиданности окурок. Маша тоже пришла в себя. Шапский поднял окурок, бросил в пепельницу, и плюхнувшись на стул, закурил новую сигарету.
- Виктор Викторыч... - негромко начала она.
- Никаких вопросов! Сейчас только никаких вопросов! - резко оборвал её Шапский, раздраженно куря. - Нет! Они мне доказывают, что я ёбнулся, вашу мать! Что я псих! Нет, ну вы представляете?! Вы же видели это!
Шапский резко затушил сигарету и куда-то пошёл, продолжая разговор сам с собой, яростно жестикулируя. Маша хотела было идти за ним, но тут в помещение вошла Лада, вторая медсестра.
- Ну, как? «Он что-нибудь сказал?» —шепотом спросила девушка.
Маша поднялась. Вздохнула, покачала головой и как сомнамбула пошла куда-то. Лада осталась одна.
Она была страшно напугана. Такого она никогда не видела, да и предположить не могла, что когда-нибудь нечто подобное увидит. Что такое вообще возможно! Этой ночью, казалось, самой обыкновенной ночью, женщина родила... Чёрт возьми! Непонятно кого! Это был не урод, не больной ребенок. Это был не человек! Непонятно, кто. Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка.
Про испытания на ядерных полигонах в стране слышали все её жители, но в детали были посвящены, как обычно это бывает, единицы, принимавшие непосредственное участие в этих опытах. Что могла знать акушерка стационарного родильного отделения о ядреных реакторах, бомбах, взрывах, и их последствиях для Земли? Как ни удивительно, но гораздо больше многих, кто писал о данном явлении научные труды. Больше не технических деталей, но следствия этих опытов над Землёй, над людьми и судьбами. В родильные отделения главного города этой страны, практически не попадали женщины, носящие плоды, заражённые отголосками опытов. Но Лада приехала в столицу недавно, раньше проработав во многих родильных домах. Ей не раз случалось присутствовать на тяжелых родах, наблюдать рождение и, фиксировать смерти младенцев. Горькие воды эмоций, захлестывающих её сердце, всякий раз, когда видела мертворожденного младенца, или ребёнка c врожденными патологиями, всякий раз оставляли рубцы на сердце. Женщина искренне сочувствовала доктору Шапскому, которому пришлось пережить появление этого существа. Принять его, помочь появиться на свет, и теперь ещё отвечать за это рождение, будто за преступление.
А настоящие преступники не марали ни руки, ни души. Не наблюдали рождений, и смертей обречённых младенцев, жертв испытаний, которые проводили они, учёные, и политики, во благо развития всяческих техногенных процессов. С детства Ладе запала в душу полусекретная история сухумского обезьяньего питомника. На черноморском курорте жили родственники, и родители маленькой Лады любили там отдыхать летом. Девочка нередко бывала в питомнике, любила смотреть обезьянок. Но когда ей рассказали историю появления того самого питомника, она смертельно перепугалась, и долго ещё искала черты приматов на лицах людей. Теперь ей казалось это смешным, но о том, что такое психическая травма, Лада узнала, только когда пошла учиться в медицинское училище, а раньше, просто помалкивала о своих детских страхах, но теперь, все они вновь вылезли на поверхность. «Если ещё в двадцать седьмом году люди моги додуматься до того, чтобы организовать этот страшный испытательный центр, обезьяний питомник, где, как гласит легенда, пытались скрещивать обезьян и людей, для получения каких-то целебных вакцин, то почему не может быть такого, что этот страшный монструозный ребёнок - подобный мутант? Боже, как всё это страшно! Так и с ума сойти недолго. Эксперименты, опыты. Ну, почему все эти экспериментаторы не думают, что прогресс не должен твориться за счёт душевного спокойствия, и здорового рассудка людей?»
Ладу снова передернуло от воспоминаний об ужасающем зрелище, появлении на свет мальчика с телом коня. Когда-то она что-то слышала о мифических существах кентаврах. Полулюди, полукони. Но это, ведь, мистика! Этих существ нет, и прогрессивное время заставляет быть уверенным, что никогда не было. Но она видела! Видела настоящего кентаврёнка, или как его ещё назвать? Что теперь? Что же дальше? Что будет с этим ребёнком, с этой женщиной, с ней самой, наконец? Она ведь, не сможет теперь жить, как раньше. После всего увиденного привычный, и такой реальный мир рухнул, а она сама панически боится!
Когда Виктору Шапскому стукнуло сорок пять лет, и он в принципе понял, что ничего больше, чем стать врачом городского родильного дома ему не светит, он не переставал читать научную литературу. Учил, то самостоятельно, то когда позволял доход, с учителем английский язык. Иностранный язык давался взрослому уже человеку непросто, но ежедневно он уделял урокам не менее трех часов. Зачем? Шапский чётко не сформулировал для себя то, что ему предстояло сделать в будущем, но желание изменить устойчивую программу своей собственной семьи, каждый день подкрепляемое тем, что он видел вокруг, постепенно сформировало идефикс - вырваться из замкнутого круга, которым он считал страну, в которой ему пришлось родиться. Добиться другого уровня жизни, иного статуса. Он знал, конечно, что не один такой, но это его только подстегивало. Успешные примеры знакомых и не знакомых людей, только усиливали его уверенность в том, что всё получится.
Он даже поступил в аспирантуру института, который окончил много лет назад. Докторская степень нужна была ему даже не ради дополнительных денег, статуса и возможностей, но он мечтал достичь самого этого пьедестала. Встать на него, ибо был уверен, мир - это стеллаж. Все события и человеческие действия, даже мысли, как предметы разложены по полочкам. Всё понятно и предсказуемо. Философия медицинского сообщества сильно изменила его представления о жизни. Он быстро понял, что все врачи вампирят. Бывает, что по-белому, но случается, что и по-чёрному. Шапский был из тех, кто всегда вампирил по-белому. Иначе у него не получалось, даже когда он бы того хотел (с особо гадливыми пациентами). Вампиризм заключается в получении энергии, соответственно и сил оттого, что удавалось сделать что-то особенно хорошо. Помочь тогда, когда помощь была необходима.
Столкнувшись с тем, что в процессе контакта с пациентами, обойтись без субординации невозможно, он легко согласился с этой данностью. Хотя, бывало, вспоминал, как начал свою трудовую деятельность. В деревеньке, где и было-то всего домов десять, занятых, преимущественно стариками. Едва поползли слухи о молодом городском враче, как старики приободрились, и со всей деревни, да и из ближайших сёл, стали ехать к нему. Не для того, чтобы вылечить застарелую свою болезнь! Старость не излечима, но они приезжали, и приезжали. Бабульки и дедки приходили к нему на приём, как в ДК, или в театр. Постепенно, доктор Шапский начал понимать, что люди слишком просты, и очень трогательны в своих играх, чтоб всерьез на них сердиться. Шапский выслушивал бабок, разговаривал с ними, тратил своё время, но дивиденды оказались хороши. Покой. Понимание правильности - и самого себя, как человека, и всего творящегося - это и был закон компенсации в чистом виде.
***
Долгие годы, создаваемые и оттачиваемые данности жизни составляли пресловутую систему человеческих ценностей, и являлись базой основой тремя китами мироздания. И вот в одночасье вся эта стройная, пусть не всегда приятная, но понятная и привычная система рухнула! Шапский продолжал по привычке заставлять себя рассматривать свершившийся факт с точки зрения науки, но, как ни странно, всё меньше собственным аргументам доверял.
Ещё до родов Натальи Ивановой, когда доктор слушал сердцебиение, прощупывал живот женщины, пытаясь определить расположение плода, всё казалось ему несколько странным. Поначалу он, естественно предположил неправильное расположение плода, но опасения не подтвердились. Шапский не стал попусту запугивать молодую женщину и порекомендовал ей поделать стандартные упражнения до родов. Госпитализация была назначена на следующую неделю. Беременная перепугалась, что с ребенком что-то не так, принялась расспрашивать врача, что, как, и в этот момент впервые в жизни Шапского прозвенел первый звоночек. Потусторонний несколько звоночек. В его голове совершенно отчетливо, сродни, наверное, голосам, которые слышат шизофреники, прозвучало: «там вообще не человек»... «А кто?!» - задался он вопросом, но так и не получил ответ. Но, с тех пор, смутная тревога поселилась в голове врача, и до самых этих родов не отпускала.
Перед родами, только для того, чтобы успокоить самого себя (ведь роженица чувствовала себя прекрасно!), он ещё раз осматривал будущую роженицу. То, что было непонятно с самого начала, а именно «лишняя часть» плода теперь прощупывалось более отчетливо. К тому же, эта часть плода заметно шевелилась, - как бывает, особенно, на последнем триместре, когда ребёнок шевелит руками и ногами. Но, в данном случае, конечностей прощупывалось... Словно в матке находится инородный организм. У врача, конечно, промелькнула мысль о мёртвом плоде близнеце, но он отмёл это предположение обычными анализами. К тому же, Наталья прекрасно себя чувствовала, а такая аномалия как мёртвый эмбрион не могла никак не отразиться на матери. Для перестраховки Шапский вызвал для консультации знакомого профессора Илью Ильича Кулина, опытного гинеколога акушера, ведущего специалиста, но и тот, внимательно осмотрев женщину, не выявил никакой особенной аномалии. «Не заморачивайся, Шапка. Ну, родит она какого-нибудь урода с четырьмя головами. Будет в твоей коллекции очередной «случай». Тебе для твоей докторской самое оно! Будто ты не сталкивался никогда с такими патологиями. А-а, понял, птичку жалко? То есть девочку? Понял - понял!»
Да нет же! - ответил Шапский, чья диссертация была, как раз на тему патологий в развитии плода. - Дело не в этом, Илья Ильич. Не в девочке, и даже не в том, что это, возможно, очередная патология. Понимаешь, то, что я там у нее нащупал, вообще не похоже на плод... Точнее...
Но маститый врач отрезал: «перестань-ка ты, Шапка, психовать. Иди отдыхать, завтра - послезавтра девочка родит, и ты либо узришь очередного очаровательного карапуза, либо... Явишь свету, читай комиссии, младенца с какой-нибудь врожденной патологией. Не парься, говорю тебе!»
Тот давнишний случай, Шапский считал наказанием себе за скудость восприятия. Врожденные уродства - вот был его «потолок». Тема диссертации, которую он с таким трудом писал, вымучивая из себя буквально каждое слово, была злободневна в научных медицинских кругах.
Сбой
Город пребывал в замороженном неожиданно нагрянувшей зимой состоянии. Свежевыпавший снег, такой редкий минувшей зимой, и такой неожиданный в середине весны поразил горожан, и казалось, немного их усыпил, как легкое снотворное. С ног не валит, но затормаживает реакцию. Апрельский кот, уже отмучившийся плотским своим буйством, брезгливо отряхивал лапы, выбираясь из сугроба. Неожиданно спугнув кота, заскрежетала деревянная дверь одного из технических зданий возле метро «Таганская». Кот, экстренно сгруппировавшись, вылетел из сугроба и понесся по улице в неизвестном направлении.
Эта дверь не открывалась очень давно. Точнее открывалась она всего два раза. Впервые, когда её только установили и проверяли, сколько минут занимает подъем по лестнице из тоннеля и выход на улицу вместе с подъемом железного щита отделяющего дверь от фиктивной части стены, снаружи отделанной кафелем, но, по сути, только картонной перегородки. Эту часть несколько опасную с технической точки зрения (вибрация, создаваемая на путях поездами, рано или поздно могла дать о себе знать) отстроили специально. В момент опасности может элементарно не быть времени на то, чтобы ломать капитальную стену.
На деле выход занимал чуть больше времени, чем задумывалось изначально, но поскольку никакого другого варианта инженеры, сколько не силились, предложить не могли, был принят этот вариант. Дверь открыли изнутри. Вышли на улицу и... Закрыли плотно до щелчка множества самых современных оснащенных хитроумными шифрами и кодами затворов. Сверху на неприметную изначально щербатую внешнюю обивку навесили тяжеловесный чугунный замок. Снаружи подвели ток и специальную сигнальную систему. При попытке проникнуть снаружи, гипотетический взломщик обязательно бы попробовал каким-то образом потревожить дверь - сорвать ли, сбить ли замок или распилить древесину двери взорвать, наконец. В случае любого подобного прикосновения на пульт управления путей сообщения в специальный отдел мгновенно поступал сигнал, и уже через какие-то минуты на месте будут милицейские машины.
Примерно так, в параллели Земли, фактически, устроена вся система контроля. Едва кто-то из людей начинает подавать признаки интереса к "запредельному", как, к примеру, стратегически важный объект метрополитен, тут же, даже если раньше никакого интереса к теме не было, на неё ставится запрещающий знак, или она помечается грифом "секретно". И контроль, контроль, контроль...
Мониторинг всего живого, как способ бытия, и его смысл, околесицей прорастающий во времени и пространстве. Но всё равно, сколько бы не бились в неравных боях люди с чудесами, неосознанно, всё равно, постоянно находятся с бесконечностью "на связи". Потому и так похож - не по форме, но, по сути, этот фиктивный выход на улицу из туннеля подземки, со всеми своими щитками, картоном и замками, на выход из туннелей запределья Земного.
Ибо, то не нижний, и не высший из миров. То бесконечность...
... Дверь, так неожиданно появившаяся за одну ночь, никого особенно не удивила, да и не заинтересовала даже. Люди её просто не заметили. Стояла бы и дальше, "до второго пришествия"... И вот, пришествие свершилось. Во второй раз, дверь открыла она. Эта женщина среднего возраста выглядела обычно: немного неприятные черты лица, слишком резкие, будто "птичьи". Но её клетчатое бордовое пальто, высокие замшевые сапоги, и черные вязаные перчатки ничем не отличались от тех, что были на манекене в витрине соседнего магазина, и в целом, это была усреднённая - среднестатистическая женщина средних лет, и средних внешних данных. Она выбралась из сугроба, и пошла по улице по следам убежавшего кота.
***
Доктор Шапский включил свет в коридорчике перед лаборантской, и медицинская комиссия столпилась перед входом. Доктор театрально поднял руки ладонями вперед: «Внимание господа! Минуточку внимания!» - стало тихо, только противно жужжала лампа искусственного освещения на потолке. - «Прежде чем мы войдем, я хочу ещё раз напомнить, что то, что вы увидите, может шокировать даже вас, опытных врачей. Ни в одном учебнике, даже в публицистической книжке с картинками вы такого не видели, ручаюсь! Отнеситесь к моим словам серьёзно, коллеги, - чуть понизив голос, добавил он. - И будьте осторожны, ведь мы не знаем, чего ждать от этого существа». С этими словами Шапский вставил ключ в замок двери, и повернул его.
Голубоватый свет лампы искусственного света делал небольшую лаборантскую чем-то похожей на подводный мир. Множество склянок и муляжей дополняли картину, а на металлическом столе лежал накрытый белой простыней... Он.
Шапский встал перед столом. Лицом к комиссии перекрыв собой объект под простыней.
- Так вы его усыпили? - Спросила Шапского женщина врач из комиссии.
- Да. Он был... Несколько шумный, так сказать. У меня ведь здесь не психушка. Родовое все-таки.
- Да-да, но не повредит ли ему это. Как они, вообще реагируют на наркоз? - Врач подбирала слова, запиналась и все пыталась заглянуть Шапскому через плечо.
- Уважаемая ни вы, ни я, ни даже главный врач Москвы, поверьте, не сможет вам ответить. С подобным.... Хм... Явлением никто и никогда в этом мире не сталкивался! Никогда, поверьте мне. Однако я устал уже повторять одно и то же всем, так сказать, любопытствующим. Начинаем осмотр господа!
С этими словами Шапский развернулся, и ловко отдернул простыню.
На столе лежало существо, идентифицировать которое сразу, и подобрать нужное определение мог человек не только образованный, но и интересующийся мифами. Крохотное младенческое тельце с лысой головой, и симпатичным даже человеческим личиком. Нормальной длины шея плечи пропорциональные туловищу ручки. А дальше... Дальше торс с человеческим кожным покровом перерастал в туловище жеребенка! Да, покрытый гладким блестящим черным волосом круп, и четыре ноги с копытцами. Кентаврёнок.
Словно сошедший с картинки из книги «Легенды и мифы» человек-конь, кентавр во плоти выглядел точно так, как его описывали мифологи и сказочники. Кентаврёнок мирно посапывал, трогательно приоткрыв ротик, и иногда причмокивая. Маленькие пальчики изредка шевелились во сне. Покрытый блестящим волосом торс животного едва заметно поднимался при вдохе. Ноги иногда беспокойно вздрагивали, и чуть слышно постукивали копытцами по поверхности стола. Ребенок спал. Комиссия склонилась над столом. Врачи, опытные маститые доктора, видевшие много младенцев, насмотревшихся за долгие годы своей медицинской практики на различные врожденные патологии, не могли поверить своим глазам. Существо, именно так назвал кентавренка каждый про себя, спокойно спало, а Шапский не церемонясь, взял голову ребенка двумя руками, и развернул лицом к «зрителям».
- Вот смотрите! Нормальное абсолютно, человеческое лицо. Ребёнок! - Шапский истерично хохотнул. - Голова руки грудь живот и две пары симпатичных лошадиных ножек! Раз - два - три - четыре! - доктор пересчитывал ноги кентавренка, приподнимая одну за другой. Это была истерика. Настоящая истерика, и Шапский перестал пытаться себя контролировать. Появление этого существа, рождение его в современном городе, в современной стране, да что там, в реальном мире... Это же совершенно невозможно! Если бы подобное случилось в другом родильном доме с другим врачом, Шапский бы не поверил и решил, что это очередная хитроумная выдумка ученых или на худой конец каких-нибудь спецслужб. Но сейчас, к великому своему сожалению он не мог так считать. Это случилось с ним. Реалист до мозга костей, человек, напрочь забывший сказки, которые читала ему на ночь мама, и живший исключительно наукой, впервые не мог уложить в голове то, что видит собственными глазами.
* * *
... Колдунья Ирма давно была мертва. Переход забирает самоубийц навсегда - кого-то для долгожданного счастья, а иных, для бесконечного поиска. Для колдуньи, теперь ставшей лишь бесплотным духом, уделом стало беспрестанное метание в заведомо бесполезном поиске пристанища, среди множества параллелей, пока однажды, почти обезумевшая от невозможности что-либо изменить, некогда могущественная колдунья не услышала зов.
«Как же мы с тобой похожи К.! Мы даже могли бы быть счастливы вместе, если бы не желали так Высшей власти!» - думала Ирма, при этом, глядя на кентаврёнка, мирно спящего в кувезе.
Взрослый кентавр практически бессмертен, его уязвимая точка – это не часть тела, но чувство. Незримая субстанция, душа способна погибнуть, отдав свою силу в жертву. Но смертен ли маленький кентавр? Ирма не смогла помешать его появлению на свет. Сила разрослась, и теперь, и в её параллели, и мире К., но во всей бесконечности, человеческая энергия и энергия кентавров объединилась. С каждым днём, от этого слияния (или, возвращения?) двух миров - двух природ, всё тоньше стена между параллелями земного хаоса, и миром волшебства во плоти, и повсюду. Их с К. миром...
Там не место Наим. И не место кентавру, в чьих жилах течёт человечья поганая кровь. Сколько будет насилия, рваной раной пороков и алчности, свойственной людям земли, с этой кровью принесёт он в покой её параллели? Но, убеждая себя в высокой миссии, Ирма всё равно понимала, что в ней нет органической ненависти к кентаврьему племени. Птица, колдунья, мертвец. Смерть в проклятой гнилой плоти. То ли сущь, то ли зверь. То ли женщина. Это всё - она, не любимая, некрасивая, не - не - не, но... Но и в ней родилось, и никуда не уходит другое, не сродное со всей её природой, чувство любви.
Что ж так болит? Саднит...
Душа.
Ка...
... Женщина, в клетчатом пальто, вышедшая на улицу зимним утром. Откуда она пришла? Откуда узнала про этот тайный ход? Никто не смог бы ответить на этот вопрос, если бы увидел, как она выходила из этой двери. Но никто не мог бы этого увидеть, ведь она предусмотрела, казалось всё.
Ей удобнее было простить, хотя бы для вида, хоть на короткое время попытаться забыть предательство К. Кто он ей? Несбывшаяся мечта о достижении. Отражение её павшей любви. Фантом, иллюзия, не более, но она готова была помогать ему снова и снова, лишь для того, чтобы вновь появиться в любой параллели бесконечной вселенной. Хотя бы на миг... Высшие наказали Ирму. Своё преступление она знала, и покорно приняла, но теперь она отвечала не только за себя, но и за К. После того, как он предательски бросил её в недрах перехода на растерзание тамошних лярв, Ирма поклялась отомстить за себя. И именно поэтому она хотела помочь ему. Подтолкнуть, чтобы приблизить к бездне. Так ей казалось тогда, и колдунья наслаждалась местью.
Визуальное воплощение зла. Оно не может зацепить, задеть за живое всех без исключения, хотя бы потому, что бытующее в параллели Земли мнение, что все люди разные, накрепко внедрилось в человеческое сознание. Так удобно. Колдунью Ирму не смог бы узнать никто из ныне живущих. Портреты древности не сохранили её лик. О дочери почтенного векиля, наказанной Богами и отцом, колдунье, проклявшей Богов, и погубившей себя не осталось памяти. Огонь уничтожил всё, оставив лишь мифы, на которых взрастали будущие истории любви. Колдунья Ирма породила новое обращение значений. Из праха в тлен оборотясь, она не сгнила в тщете, но унеслась ввысь. Бесплотный дух памяти, растворившийся навеки во времени.
* * *
Нэта вздрогнула и открыла глаза. Она смотрела на белесый искрящийся свет и не могла понять, где она. Все вокруг мгновенно окрасилось белым, слепящий глаза свет мешал разглядеть помещение. Переход в параллель Земли дался ей с трудом. Высшие задали данность, она должна была родить ребёнка здесь, на Земле, ибо она земная, а в момент рождения правит природа.
Высшие открыли ей не всё. Андо смог лишь намекнуть о миссии, о гармонии, приближение которой, поможет и его возвращению. Женщина не задавалась лишними вопросами, кентавры научили её главному: миссия, какой бы она ни была, должна быть исполнена.
«Кто?» - тихо спросила она, надеясь, что где-то рядом врач. - «Кто у меня родился? Доктор? Доктор, где вы?!»
И вдруг, она заметила её. Она узнала её немедленно, Андо научил снимать маски, но этого и не требовалось. Никакая маскировка не скроет этих глаз. Никакой образ не спрячет сути колдуньи.
Нэта надеялась, что все это только сон. “Нет! Эта женщина, с глазами спаниеля, и видом дешевой клоунессы из рекламы кафетерия, не может быть колдуньей Ирмой. Ведь она пропала тогда в параллели! Хотя... Она могла взять этот образ, когда прибыла сюда, потому что не знает здешних реалий. Не поняла, что это карикатура..." Она смотрела на колдунью, не сводившую с неё своих страшных глаз, а доктор Шапский стоявший рядом, словно оцепенел, неотрывно глядя на незваную посетительницу. «Он видит её. Значит, она может придавать физическое внимание. Ну же, сделайте хоть что-нибудь! Я не могу подняться! Помогите!» Но могла лишь заметить шприц в руке Ирмы.