- -
- 100%
- +
***
«Нужно позвать хоть кого-нибудь! Сестру, врачей. Да, хоть из другого отделения! Это не дело. Уже галлюцинации начались! Что это? Кто?!» - Шапский отчетливо увидел сейчас в палате женщину. В пальто. Он хотел, было окликнуть её, выгнать из палаты, накричать, в конце концов. Беспредел, вообще. Ещё и в верхней одежде! Но ноги не слушались, а рот словно был заклеен. Врач с ужасом наблюдал, как женщина подошла к роженице. Он различил в её руке шприц. Вот она выпускает из шприца с какой-то жидкостью воздух. Вот подносит его к руке Наташи...
Шапский не мог больше наблюдать, молча и бесстрастно за действиями незнакомки, но не мог и остановить её. Он был парализован. Но в это мгновенье, тёмная гигантская тень заполнила помещение. На секунду Шапскому пригрезилось виденье, как тень огромного кентавра рванула в сторону женщины со шприцем, и роженицы. Взметнулся поток воздуха, и врач, задохнувшись беззвучным криком, провалился в вязкую тьму.
* * *
... Доктор Шапский очнулся на диванчике в соседнем кабинете, на который его перенесли. Вокруг него столпились врачи родового блока и акушерки. Медленно расклеив веки, пару секунд он смотрел на коллег, не понимая, что произошло, а затем подскочил, испуганно выпутываясь из пледа, в который его заботливо укутали акушерки.
- Виктор тебе надо полежать ещё. Я тебе вколол... - начал, было, доктор Энин, анестезиолог отделения, но Шапский зашнуровывая быстро ботинки, его перебил:
- Вколол, вколол... У меня роженица там! Ты не в курсе? Что я тут делаю?!
Акушерка, обнаружившая врача в родовой палате на полу рядом с операционным столом, и врачи отделения переглянулись.
- Шапка успокойся! - доктор Энин решился, наконец, и шагнул к суетящемуся Шапскому.
- Роженица твоя в порядке, сейчас в палате в моем отделении. А тебя, если ты забыл, мы нашли в родовой. Ты вырубился, отключился...
- А... Ребенок? - Шапский вскочил и, оглядев всех в комнате, спросил: - Ребёнок жив?
Все присутствующие, как-то одновременно затихли, суетливо отворачиваясь. И вдруг, опытная пожилая акушерка, Ирина Ивановна волнуясь, и чуть не плача взяла на себя миссию сообщить доктору, что его роженица произвела на свет живое, но... Совершенно невообразимое существо!
- Не волнуйтесь Виктор Викторович... - начала она.
* * *
... Прошло всего несколько часов с тех пор, как Шапский «явил чудо» комиссии в лаборантской, но когда медицинская сестра вошла в спецблок, куда поместили новорожденного кентаврёнка, его там уже не было. Стол, на котором лежало существо, был аккуратно застелен простыней, горела сигнальная лампочка, но чудо ребёнок исчез! Помчалась к доктору, тот начал звонить, сообщать, узнавать. Кто, как, и когда мог украсть младенца? Унести его из больницы, и остаться незамеченным?! Очень скоро, медики, как один перестали вообще верить в реальность недавних событий. Пропал не только ребенок, но и его мать - из реанимационного отделения исчезла и Наталья Иванова. Её медицинской карты не нашли, а медичка в регистратуре отыскала аж четыре пухлые карты, и все на имя Натальи Ивановой, с разными адресами, и разными годами рождения. Дело об этих исчезновениях ушло «наверх».
Вердикт главврача города Москвы был однозначен и, видимо из жалости, так никогда и не озвучен полностью во всеуслышание. Гинеколога акушера В.В.Шапского тихо отстранили от работы в больнице, и принудительно направили на обследование в психиатрической клинике на Сходне. Его коллеги - свидетели этих событий, благоразумно подписали необходимые бумаги, где дружно лжесвидетельствовали и сообщали властям свои авторитетные мнения, сводившиеся к тому, что их молодой коллега стал жертвой реактивного психоза с галлюцинациями, наступившего у него после гибели накануне любимого домашнего питомца, щенка, под колесами пригородной электрички.
Чёрти что. Шапский терпеть не мог собак и никогда не имел четвероного друга.
Как бы то ни было, доктор запомнил произошедшее на всю жизнь. И каждую ночь, едва закрыв глаза, видел эту женщину, Наталью, и её удивительного младенца. И с каждым днём, врачу было всё труднее оставаться реалистом, и не получалось до конца избавиться от ощущения, что эта история ещё не закончена, и когда-нибудь, он всё-таки разгадает эту тайну.
Papilio
Марк шёл по тёмному заснеженному переулку к своему дому, мысленно кляня эту улицу, этот город, и заодно всю страну - «корабль уродов», как привык её называть.
Ему было 25, он был здоров, образован, и харизматичен, но ему было скучно. Всегда и всё скучно, и с каждым днем, скука эта жирела и сгущалась. Немой вопрос "зачем это всё?" стал вечным фоном, стеной, плотной и глухой, не пропускающей ни сомнений, ни бунтарства.
Привычка проклинать, на всё фыркать, видеть, и ощущать всё вокруг, как говно, давно уже была чем-то вроде клейкой ленты от мух. Где-то в подсознании болталась, залепленная гадкими дохлыми насекомыми, не жалила, и не воняла, но выглядела мерзко.
Он старался как можно быстрее пройти тёмный участок двора. Как флэшбеки в триллерах в голове вертелись обрывочные воспоминания о происшествиях в таких вот тёмных дворах. Да что там «в таких». В этом самом дворе, буквально несколько недель тому назад, ещё осенью грохнули старика соседа, когда тот возвращался домой с вечернего променада на сон грядущий. Кому помешал, Иваныч? Девчонку из соседнего дома изнасиловали, говорят, тоже тут. А собак сколько перебитых - не счесть! То дворник лопатой их, то машина какая шальная...
Какое-то странное беспокойство поселилось внутри. Марк не мог понять, что с ним происходит. Подобное состояние у него было, пожалуй, только в детстве, когда, с высокой температурой его укладывали спать, а он всматривался в узор на обоях и тени на стене. «Бред, какой! Ты что, боишься темноты?» - ехидно спрашивал внутренний голос, но он не переставал прислушиваться, и даже пару раз обернулся - не нагоняет ли кто.
Наконец, подошёл к своему дому. На втором этаже, ярко и зазывно светилось всего одно окно. Как всегда, в такое время. "Ночников" в доме было мало, в основном, семейные с детьми, и прочие "правильные люди", ложащиеся спать засветло, и только Марк да соседка эта, Людка ночами куковали. Скорее, совили, как ночные птицы, занимая себя всякой лабудой. «Не спит. Зайти что ль?»
Эту Людку Марк когда-то хотел трахнуть. Они были почти ровесниками - девчонка года на два младше, и, казалось бы, ничего не мешало им слиться в экстазе, но у Людки был папа, который терпеть не мог Марка, а Марк его. Влёгкую ухажнуть за Людкой с целью «дружеского перепиха» не удалось бы, будь даже сама девица на это согласна - папа всегда был дома, и всегда был начеку.
Да ну! Скучно! Всё скучно...
Свет в подъезде перегорел. На ощупь вызвав лифт, Марк прислонился к стене и под скрежет старого лифтового механизма едва не уснул. Странное, вообще, какое-то состояние полусна преследовало сегодня целый день, да ещё старик этот... Марк был молодым-здоровым-современным, и вполне себе реалистом, но сейчас, ему отчего-то казалось, вляпался в какую-то странную, и уже теперь кажущуюся неприятной историю...
В семь утра, как обычно, он вышел из дома, и по свежему, за ночь выпавшему снежку, под галдёж ворон пошёл к остановке. Автобус и не подумал прийти скоро, поэтому он курил, согреваясь наподобие йога мысленно, от дыма своих сигарет. Настроя работать не было. Марк помнил, что в предновогодней горячке рекламный отдел оставил «на потом», «напосленовогогода» кучу проектов и теперь, в первый рабочий день все, в том числе начальник вспомнят об этих «напотомышах», и рьяно возьмутся за выполнение. Эх, а как неохота!
На остановку пришла девушка. Остановившись в нескольких шагах от Марка, тут же подняла руку голосуя. Довольно глупо, если учесть что дорога была абсолютно пуста. Марк давно заметил, что такая нелепость, стоящий у пустой дороги человек с вытянутой «голосующей» рукой не редкость. Люди всё меньше и меньше задумываются над своими поступками. Действия их механические, по инерции. Слишком много впечатлений, слишком много текущих дел, забот, хлопот. На мелочи, вроде задуматься, так мало времени!
Пришёл лифт, бесшумно открыв свой зев. Дверь мучительно долго не закрывалась, и Марк смотрел в чёрный провал подъезда. Смутные, весь день изводившие его видения роились в непроглядной темноте.
Офис, в котором он работал, располагался на последнем этаже высотки в центре города. Из широких окон открывался неизменный тоскливый пейзаж, рекламные щиты и дорога, с медленно плывущими точками - автомобилями. Хотелось бы уметь летать, чтобы хоть как-то разнообразить нудные будни. Работа считалась "творческой", и Марк усиленно делал вид, что таки занимается творчеством, вот только, этот скучный процесс, где всем - и начальству, и заказчикам, и сотрудникам было важно лишь соответствие формату установленному "сверху", более всего, напоминал конвейер, на котором, как яйца в коробку - по лункам раскладывались идеи, и "креатив". Он смотрел в окно, ожидая вердикта на отосланный начальнику файл со свежей сборкой макетов, и ни о чём не думал. Хотелось курить, однако этой радости мешало «мудрое» решение начальства вычитать из зп за каждую потраченную на что-то кроме работы минуту. Вычиталось не много. Но из принципа весь коллектив рекламного агентства отказался от курения во время рабочего дня. Начальник был недоволен, но смирился.
Пришёл ответ от начальника: «Макет под номером 2 переделать с учетом правок. Макет номер 3 отправить заказчику. Макет номер 1 убрать в долгий ящик». «Ну и переделаю. И отошлю. И уберу." - машинально подумал Марк. "На улицу! Как хочется на улицу! Как когда-то в детстве, когда сидя дома за уроками, слышал весёлые крики ребят за окном. То ли старею, то ли надо что-то менять. Пожалуй, пора заняться последним. Фиг бы с ней, с зарплатой. Прокормлюсь. Но здесь тоскааа!». Мельком взглянув на часы, отметил про себя, что до конца рабочего дня осталось ровно пятнадцать минут.
«Отлично! Сегодня схулиганю» - он улыбнулся своим мыслям. Иногда он позволял себе маленькое преступление. Уходил с работы на пять минут раньше установленного времени, тем самым символически компенсируя отобранное «курильное» время. Справедливости ради нужно отметить, что абсолютно все члены коллектива поступали так же. Таким образом, закрывалась несправедливость морального подавления.
Марк открыл файл заказа, который предстояло переделать. «Так, вот теперь внимание! Давай, подробно, до мелочей, вспоминай всё...» - он напрягся, чувствуя, что эти события уже где-то рядом, недалеко от отправной точки, когда в его жизни начало происходить что-то не то...
... Файл под названием «Butterflies» выполненный в средневековом стиле, предварялся витиеватым шрифтом, таково было пожелание заказчика. Далее следовал розовый сад, с порхающими над ним бабочками, и объемные фигуры «прекрасных дев», как сомнамбулы перемещающихся из пункта «А» в пункт «Б». Марка откровенно раздражал этот тупой дизайн, но в его задачи, в данном случае, разработка имиджа не входила. Он должен был только писать, править, и размещать соответствующе все тексты. Он начал просматривать текст уже выложенный в файл и замер. Вместо стильного, а-ля баллада текста, (между прочим, с референсом к Бёрнсу), написанного им ещё вчера для свадебного салона, предлагающего состоятельным господам украшение лимузинов и банкетных столов живыми розами, и банкетные залы - живыми бабочками (креатив века, вашу мать!), теперь стоял жуткий канцелярский текст какого-то безвестного автора.
- Почему заменили текст? Что это значит?! - кричал он в телефонную трубку. - Мне бы хоть сказали, что я теперь просто тыкалка в кнопочки!
Но его эмоциональная речь должного эффекта не произвела, и последнее слово, как водится, осталось за начальником. Швырнув трубку на рычаг, он торопливо сорвал свою куртку со спинки стула. Стул с грохотом перевернулся, задев ещё два, но ему было плевать. Он вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь. "Пора, пора отсюда с концами уходить", возмущённо думал Марк. Так оно обычно и бывает - повреждение одной какой-то мелочи в конструкции способно разрушить её всю.
Бесцельно бродя по безлюдному неприветливому парку, он ещё и ещё раз перебирал в памяти все слова, весь тот не обильный набор стандартных слов, что произносил в трубку начальник.
- Почему заменили текст?
- Нет, ну тот никуда не годился.
- Как? Вы же его утверждали!
- Марк ты меня обвиняешь? Ты не забывайся! Мне позвонили, мы обсудили всё, и я решил, что другой текст лучше.
- Почему же вы мне не сказали, что надо переписать? Я бы переписал всё! Кто писал тот текст? Это же полная туфта!
- Мне не понятно твое раздражение, Марк!
- Что?! Да вы...
- Так! Ты что это, мальчик, на личности переходить собираешься?
- Да я...
И тут в трубке раздались короткие гудки.
Короткие гудки. Именно в тот момент, когда он услышал эти монотонные пиканья, в его голове впервые возник этот странный образ. Лишённый конкретных очертаний, смутный, и в тоже время реальный: девушка, стоящая в тёмном коридоре какой-то квартиры. Марк не успел разглядеть её лицо, но отметил, что девушка не знакомая. Тогда он отмахнулся от неожиданного видения.
И всё? Только гудки и девушка? Нет. Нет же! Было кое-что ещё...
Устав бесцельно бродить по парку, Марк присел на скамейку рядом с седым стариком, с аккуратно подстриженной бородкой на сухом, чуть тронутом загаром лице. Старик был в светлом пальто, на плечах нарочито художественно перекинут клетчатый платок. Весь его вид, поза, всё «кричало» о стильной выдержанности зрелого интеллигента. Марк посмотрел на него, и в ответ, тот также одарил его долгим взглядом.
И тут он услышал, или, скорее почувствовал голос старика, звучащий в своей голове:
- Всё будет хорошо.
Проглотив безропотно это вмешательство в собственные мысли, Марк продолжил утопление в темных зрачках неизвестного старика. И продолжилась неспешная беседа.
Марк не помнил потом, о чём они говорили, что рассказывал ему старик, что отвечал, и на какие вопросы он сам. А потом, вдруг, раздался глухой хлопок. Марк вздрогнул, и словно только что открыл глаза. Свет изменился. Совершенно стемнело, и зажглись фонари, красиво подсвечивая парковые дорожки. А старик исчез, только на скамейке теперь лежала картонная визитная карточка. Марк перевернул её. Ни имени, ни какой-нибудь должности, ни номера телефона. Только адрес. Он схватил её, и засунул в карман. В тот момент парень был полон решимости завтра же, на свежую голову навестить старика.
Марк достал из кармана визитку, перевернул, но белая картонка теперь была пуста. Повертев пустой бланк визитки в руках, скомкал её, и бросил на пол. «Чушь какая-то. Адрес стёрся, что ли?» Но беспокойство нахлынуло с новой силой. Он вышел из лифта на своем этаже. Отпер дверь своей квартиры, и навстречу, как всегда выбежал ДвоБа, его кот. Это имя, Дворовый барон, а сокращенно ДвоБа, подходило ему, как нельзя лучше. Марк подобрал его на улице сильно раненного. Вылечил. А потом ДвоБа не пожелал уходить. Серый, жилистый, котяра «с судьбой». Про таких говорят, что его невозможно представить пушистым котёнком. Он отчаянно дрался тогда с другим дворовым котом. Марк наблюдал, как животные катались в клумбе у подъезда, затем переместились на асфальт и продолжили, зловеще утробно урча, рвать друг друга. Это утробно урчание не меньше, чем глубина кошачьих глаз, выдаёт их запредельную природу.
Пришельцы из другого мира дрались на чужой планете, а после, абориген - Марк забрал победителя, но не победу! к себе...
Огонь карателя
Наблюдая за людьми параллели Земли, К. приходил к парадоксальным выводам, которые порой смешили, но чаще ставили в тупик своей нелогичностью. «Неудивительно, что Высшие так тщательно прячут эту параллель. Да, здешние люди очень походят на прочих, которые населяют бесконечность, но они их никогда не увидят, а значит, никогда и не столкнутся с собственной нелепостью. Вроде, такие же по виду, как все прочие, но для чего-то наладили себе болезни, боли, неисправные тела... А уж сколько всего лишнего абстрактного накрутили! Мораль, нравственность, душевные переживания... Само их существование противоречит любым законам устроенного бесконечного мира, но именно это, позволяет высшим управлять ими, оставаясь незамеченными.
Хороших слуг создали себе Высшие. Невидимые, ничего не жаждущие слуги, питающиеся телами и временем тех, на ком паразитируют. Своими ж сородичами. Энергии, которые несли в себе, и наделили свои детища высшие существа, были теми полипами, что управляли человеческим сообществом. Люди зависимы от энергий, а те, своим балансом определяют их существование. Энергии эти вращаются, вращаются, взаимодействуя друг с другом, и никто никогда не знает, сколь долго это кручение, отталкивание, вращение, столкновение и слияние будет длиться...
Высшие! Вы обманщики! Потому вас и четверо. Это было придумано специально, для того, чтобы вас невозможно было вычислить, и остановить ваши деяния. Только вместе вы сильны, но вы никогда не едины. И только вам, каждому по отдельности, известен замысел - понятна суть.
Жизнь человеческого духа. Люди привыкли к этим понятиям - «дух», «душа». Они сами наделили себя почти физическими ощущениями этих определений, призванных обозначать индивидуальность каждой особи. Душа диктует, по их мнению, поступки и помыслы, а дух даёт силы их осуществлять. Высшим была выгодна эта теория, ведь она помогала им оставаться невидимыми, не позволяя людям понять, что каждый их шаг контролируется, и ничто не остаётся незамеченным в бесконечном пространстве. К. разгадал эту хитрую ловушку. Своей энергией, средоточием душевных сил КаПечью, он управлял самостоятельно, и отнять её никому бы не дал. Что людьми параллели Земли принимается за душу? Вот, они здесь постоянно говорят о душе. Определяют душевные параметры, насколько они хороши или плохи. Люди людей по этим критериям определяют, сами их оценивая, будто что-то понимая. Будто видя разницу, между всеми энергиями, из которых выстроена зыбкая пирамида человеческих существ. Словно они, люди, знают, что душа движет всем, что делает человек. Видят её...
Но, нет. Нет. Если бы им было что-то ведомо, разве ж были бы они так слабы?
Здесь и сейчас, К. был стариком. Благообразным дедом, с аккуратной причёской из седых волос, с прилаженным к старческому туловищу костюмом. Опрысканный подходящим этому времени и месту парфюмом. Как он ненавидел эту кличку - Дим Димыч! Земное имя, как хвост - атавизм, который пришлось приладить, переместившись в эту параллель.
Вопрос "быть или не быть? ", которым задавались люди, был лишь примитивным отзвуком его личного, вечного вопроса "Был или не был?". Вопроса, на который не могли ответить ни живые камни и земли его параллели, ни вечные летяги метеоры, ни существа неразбуженных параллелей, ждущие своего часа чуть дольше, чем божественный миг. Не помнил и он сам, забыв, едва нашёл путь, был ли он когда-то земным порождением. Человеком из параллели Земли, или обрывки воспоминаний об этом мире лишь страшные сны?
Он не помнил родства. Не хотел, и не знал. Его прошлое стёрто. Сила, что жила и бурлила в нём, была для него столь же естественна, сколь и само его существование. Но здесь, в параллели Земли было нужно имя. Необходимая маскировка, искусственная оболочка для того, чтобы выжить. Всякий раз, переходя, когда - для забора энергий, когда, как сейчас, в поисках своих врагов, К. постоянно ощущал присутствие стражников повсюду. Они разыскивали его, они следовали за ним, шаг за шагом, оказываясь в глазах прохожих, в тенях и даже пище.
Забавно! Месть не была в фаворе ни в одной параллели. Не равнялась благородству, не вызывала священного трепета, не была даже кристально ясна. Всегда находились альтернативы, свет VS тень, которые вызывали Высших на диалог...
Он был хитер. Долгие пустые годы, проведённые в безвременном пространстве, где однажды отбывал наказание, он тратил на то, чтобы вспоминать, и практиковать навыки, украденные из мира кентавров. «Ну почему? Почему, этим существам доступно от рождения то, что мне приходится достигать с таким трудом? Где же справедливость ваша, Высшие?!» - это был один из его вечных вопросов, на который он не находил ответ.
К. был ещё молод, когда впервые оказался в лесу кентавров. Болезнь поразила его внезапно, К. умирал. Его кровь гнила, от его зловония разбегались люди в деревне, пока мрачная повозка проводника в лес кентавров, проезжала по улице. Он не помнил, что происходило первые часы, а может быть дни, что он провёл в лесу. Мутные пугающие образы заполнили его сознание, он видел буйство стихий, красок - энергий нападавших, и терзавших его. Но потом пришёл кентавр. Существо иного порядка, о котором раньше К. слышал лишь из рассказов стариков. Когда-то они были мирными, и не трогали людей, но однажды, что-то случилось, и кентавры вступили с людьми в битву. Никто из тех, кто пережил те времена, не мог рассказать об этом, как не просил их К. Они не помнили. Ничего не помнили, будто кто-то стёр с их памяти единым махом всё самое важное, оставив лишь несущественные детали.
К. не боялся кентавра, а тот только смотрел на него, и что-то бормотал, потом начал петь. К. чувствовал, как его боль уходит за голосом кентавра, уносится вслед, за его песней. К. очищался, его тело становилось сильным и лёгким, а кентавр, К. это видел, слабел на глазах, и, закончив петь, замертво рухнул на землю. А человек чувствовал себя превосходно. Ему хотелось есть, бежать, прыгать! Даже не взглянув на своего павшего спасителя, К. побежал в чащу леса, смеясь, и радуясь, как ребёнок своей первой победе. Он победил смерть, и он ликовал.
После, кентавры оставили его немного пожить в своём лесу, чтобы он мог восстановиться окончательно. Они похоронили своего собрата, а К. продолжали целить, потчуя какими-то замысловатыми снадобьями. О павшем лекаре кентавре, кажется, даже не вспоминали, празднуя победу человека над его страшным недугом.
К. смотрел на всё это лесное великолепие, наблюдал за странными существами - то ли людьми, то ли конями, и именно тогда, начали пробиваться в нём первые ростки ненависти. «Как же так? Разве люди не такие же дети создателей, Высших, как кентавры? Почему мы так трудно живём? Почему нам приходится так много работать, чтобы прокормиться? Почему, о, почему так скучны наши праздники? Почему мы не можем исцелять себя сами, и вынуждены просить помощи этих нелепых существ?» - пока он только думал, но мысль, стелясь позёмкой в его сознании, уже раздувала огонь ненависти.
***
Они жили в лесах параллели. Построили там свои деревни, миры в мире, не пересекавшиеся с человеческими. До тех пор, по крайней мере, пока людям не нужна была их помощь. Люди болели, а кентавры умели лечить. Та сила, что дана была им Высшими, им не принадлежала, но постоянно жила в них. Никто из них не пытался рассуждать ни о природе этой силы, ни о том, имеет ли он право её использовать. Они просто знали, что если их помощь кому-то нужна, они должны прийти и помочь, и ничто не могло им помешать.
Кентавр мог пронести на своей мощной спине мимо болезни, мог вынести из смертельного потока. Когда можно было сохранить жизнь больному, умирающему, кентавры приходили сами, и спасали. Их не нужно было звать. Только верить. Многие из них были советчиками Высших, ибо могли понять людей, которых подчас не понимали сами их создатели, путая с их же тенями. Люди - кони давали понять Высшим, когда зов человека был действительно важен для бесконечности, и приводили человека к ним. Проводники в бесконечности, единственные из созданий Высших, кто не стремился править в параллелях, управлять друг другом, или иными существами, но именно им, если бы только могли, Высшие доверили бы свои права.
Путешествие в мир кентавров оказалось познавательным. К. научился многим колдовским умениям этих существ, причём, научился очень просто, всего лишь наблюдая. И эта его способность поглощать природу иных существ, и обращать её, варя в своём, неподконтрольном Высшим котле - в самом себе, заставляла его поверить в свою избранность. К. наблюдал, подавляя в себе отвращение к этим, так непохожим на него существам. Подмечая плотское уродство, чужой животный запах, иной, не подобный человеческому взгляд так же человеческих - да не совсем - их глаз...
Только вдуматься! Как бы поразился, сколь мгновенно и сокрушительно был бы покорён человечий мир, если б их собрат смог вместить в себе силу кентавра! - грезил он. Иметь их знания, силу, не меняя своей природы. Первым человеком знания стать, сделав весь мир подобным лесом покоя и благости, но и ресурса небывалой силы, где главным - серебром и золотом всея Земли был бы лишь он...
К. и дольше бы оставался в лесу, но очень скоро, на совете, где присутствовал самый старший из кентавров, старик с серебряными глазами, ему сказали уйти. К. просил позволить ему остаться, но старый кентавр, лишь посмотрел на него печально, и, мотнув головой, с пышной гривой седых волос, сказал: