Мой шорт-трекист. Острый клинок

Мой шорт-трекист. Острый клинок

Милана Седина и Юнона Стангард

Глава 1

В чаше коломенского конькобежного центра гулко вибрировали мощные фреоновые компрессоры, гоня по подземным трубам ледяной хладагент. Воздух пах острой морозной взвесью, разогретым кевларом и технической мастикой. Сквозь гул компрессоров пробивался сухой шелест наста, по которому со свистящим звоном чертили стальные лезвия. За годы учебы на Физтехе я привыкла к холоду экспериментальных установок, но здесь, у самой кромки овала, плотность стылого воздуха казалась почти осязаемой на губах.

Термометр на техническом табло показывал плюс восемь. Мои пальцы в тонких неопреновых перчатках почти не мерзли, но металл штатива инфракрасной камеры Qualisys жег ладонь сквозь ткань. Я стояла вплотную к внешнему радиусу первого виража, прямо за полуметровой толщей темно-синих поролоновых матов. В десяти метрах от меня, разрезая стылый воздух с сухим свистящим шипением, летел черный силуэт.

Руслан Амиров.

Капитан спринтерской группы сборной. Сто девяносто два сантиметра жестких, спрессованных тренировками мышц, затянутых в черный кевларовый комбинезон. На дистанции в пятьсот метров он напоминал не человека, а разогнанный гидродинамический снаряд. Он шел по дуге на скорости пятьдесят восемь километров в час, заложив корпус внутрь виража так низко, что кончики пальцев его левой перчатки едва не чертили по ледовому зеркалу.

Я прильнула к оптическому видоискателю, удерживая лазерную метку на стакане его левого конька.

Водяная взвесь, срезанная четырьмя клинками шедшей группы, стояла над овалом плотным туманом. Кварцевое стекло объектива мгновенно затянуло микроскопическими каплями, прибор пискнул, теряя контраст.

— Черт, — сквозь зубы процедила я.

Отступать в судейскую ложу означало сорвать замер. Я сдернула микрофибровую салфетку, одним круговым движением смахнула влагу с линзы, переключила контроллер на коротковолновый диапазон в восемьсот пятьдесят нанометров и шагнула вперед, вжавшись бедрами в верхний срез мата.

Экран планшета моргнул и ожил. Тепловой след лезвия на льду высветился алым пунктиром.

— Есть, — выдохнула я.

И в ту же секунду увидела то, о чем твердила тренерскому совету три недели подряд. На апексе дуги голландское лезвие Maple под правой ногой Амирова изогнулось дугой. Деформация стали составила целых 1.4 миллиметра при наклоне в тридцать два градуса. Заводской сплав не держал пиковую нагрузку в 3.2G — на выходе из виража конёк Руслана микроскопически рыскнул, соскальзывая с ребра. Руслан удержал равновесие только за счет чудовищной силы голеностопа, но потерял драгоценные сотые доли секунды.

Но шедший следом юниор из группы Валеева такой силы не имел.

Парень попытался срезать дугу по малому радиусу, нагло накатывая капитану под правую руку. Его конек попал ровно в ту же точку ледового наноса, где лезвие Амирова только что выбило микротрещину.

Сухой щелчок лопнувшего металла разорвал гул арены, как выстрел мелкокалиберной винтовки.

Вместо того чтобы зажмуриться, я машинально вдавила кнопку серийной фиксации на торце планшета. Камера щелкала со скоростью двести кадров в секунду, бесстрастно фиксируя катастрофу. Внутренняя структура льда на вираже лопнула: под глянцевой коркой вскрылась рыхлая температурная каверна.

Юниор с глухим криком взмахнул руками, высекая снопы искр, и на полном ходу рухнул плашмя. Его закрутило, как тряпичную куклу, швырнуло о борт, а сорвавшийся с ботинка правый конек — тяжелый полуметровый стальной нож на карбоновой колодке — взмыл в воздух.

Он вращался в воздухе хищным серебряным пропеллером, с воем рассекая воздух, и летел прямо в меня.

Все произошло за четверть секунды. Мой мозг, привыкший оперировать векторами скоростей, успел вычислить траекторию: удар придется в район ключицы или горла. Я стояла, скованная тяжелым штативом в руках, не успевая даже выставить руку.

А потом мир перевернулся.

Руслан, завершавший вираж впереди, должен был уходить по прямой к финишу. Но боковым зрением он выхватил и полет сорвавшегося лезвия, и мою фигуру у борта.

Он с яростным, сокрушительным скрежетом вонзил оба полоза поперек движения. На скорости под шестьдесят километров в час сорвать коньки в силовой юз — значит добровольно разорвать связки или переломать суставы. Руслана крутануло, но он использовал вращение как катапульту и выбросил свое тело в отчаянном диагональном прыжке прямо через разделительную линию — в меня.

Удар был сокрушительным.

Восемьдесят восемь килограммов тренированного, твердого, как камень, тела сбили меня с ног. Штатив с грохотом отлетел в сторону. Мы вместе рухнули в полуметровую толщу поролонового мата. Руслан накрыл меня целиком, вжав моё тело в податливую упругость мата и заслонив широченной спиной.

Прямо над моим ухом раздался мерзкий чавкающий звук: летящий конёк вспорол кевларовую накладку на правом бедре Руслана и с глухим металлическим звоном намертво вонзился в синий пластик мата — ровно в двух сантиметрах от моего виска.

Воздух вышибло из моих легких.

Я лежала под ним, задыхаясь, чувствуя каждую линию его тяжелого, раскаленного тела. От Руслана пахло соленым потом, холодной тканью комбинезона и тем чистым, диким мускусным жаром, который исходит только от предельно разогретого сильного мужчины. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Сквозь прозрачный пластик визора я видела его глаза — темно-серые, злые, с сузившимися в иглы зрачками.

Он тяжело, прерывисто дышал мне прямо в губы, обжигая озябшую кожу.

— Не двигайся, — хрипло выдохнул он.

Его голос вибрировал в грудной клетке, отдаваясь прямо в моих ребрах. Он попытался опереться на локти, чтобы приподняться и снять с меня вес, но в ту же секунду его лицо исказила гримаса острой боли. Мышцы его правого бедра под разорванным кевларом свело судорогой, набухая тяжелым багровым узлом.

— Руслан, лежи! — Мои ладони сами вцепились в его плечи, обтянутые плотной тканью. Они были жесткими, широкими, как стальные балки. — Замри. Я держу тебя.

Он замер, уронив голову мне на плечо. Мокрая ткань его подшлемника коснулась моей шеи. На мгновение мне показалось, что я слышу, как его сердце молотит по ребрам с частотой сто восемьдесят ударов в минуту — тяжело, гулко, заполняя всю вселенную.

— Ты цела? — глухо спросил он в воротник моей куртки.

— Цела. Благодаря тебе.

Я осторожно высвободила правую руку, нащупала застежку шлема под его подбородком и расщелкнула замок, осторожно сняв шлем. Руслан шумно втянул ледяной воздух арены. Его черные короткие волосы промокли от пота, пряди прилипли ко лбу, на скулах ходили желваки.

Я опустила взгляд к его разорванному комбинезону. Бедро стремительно наливалось гематомой от удара тяжелым стальным стаканом конька. Насколько серьезна травма, сейчас мог определить только врач.

— Дождись врача, — быстро проговорила я, глядя ему прямо в глаза. — На такую ногу сейчас опираться нельзя. Слышишь, Амиров? Побудь хоть минуту умнее своего упрямства.

Руслан чуть приподнялся на локте и криво, зло усмехнулся:

— Ты кто вообще такая? Свалилась на мою голову со своим штативом...

— Сафина Камилла Дамировна. Ведущий инженер лаборатории спортивной биомеханики МФТИ, — я твердо выдержала его колючий взгляд. — Та самая, чьи клинки переменного радиуса ты сегодня утром обозвал «кабинетной дичью» и отказался ставить на раскатку. Дыши ровно, Амиров.

К матам уже бежали люди. Грохотали по резиновым дорожкам коньки напарников по спринтерской группе, среди которых я узнала Матвея Киселева, звенели медицинские чемоданчики.

Руслан выругался и сделал яростную попытку встать на лезвия, пытаясь скрыть слабость перед командой. Его правая нога подломилась, он качнулся назад.

Я мгновенно поднырнула плечом под его левую руку, обхватила его поперек ребер обеими руками и приняла почти треть его веса на себя, намертво уперев подошвы ботинок в настил.

Руслан вздрогнул. Мужчина под два метра ростом и весом под девяносто килограммов явно не ожидал, что худенькая девушка в пуховике способна удержать его на ногах. Его тяжелая ладонь в защитной перчатке легла мне на плечо, сжав ткань до скрипа. Он позволил мне держать себя.

— Носилки! — закричал подбежавший дежурный врач базы, на ходу расстегивая медицинскую сумку. — Срочно носилки! В медблок на осмотр! До моего решения никаких стартов!

— С ума сошел?! — прорычал Руслан, и в его голосе зазвенела такая ярость, что фельдшер невольно отшатнулся. — Я сегодня бегу контрольный забег! Попробуй только тронуть меня своими носилками!

— Я останусь с ним, — твердо сказала я и повернулась к подошедшему главному тренеру сборной Ильдару Сабировичу Бахтиярову. — У меня есть вся запись падения. Покажу врачу, как пришелся удар. А если Руслана допустят к заезду — подготовлю инвентарь. Под мою личную ответственность.

За соседним матом второй медик уже помогал упавшему юниору. Парень отвечал на вопросы, придерживая локоть. Матвей присел рядом с ним, а врач кивнул фельдшеру: пострадавшего тоже уводили на осмотр.

Бахтияров — седой, кряжистый ветеран с тяжелым, проницательным взглядом — перевел глаза с меня на Руслана, который буквально висел на моем плече, вцепившись пальцами в мою куртку.

— Сафина, — глухо произнес тренер. — Допуск решает врач. А если твои клинки подведут парня — ты вылетишь с этой базы навсегда.

— А если выйдет и побьет рекорд — вы поставите мои клинки на вечерний заезд, — отрезала я.

Бахтияров усмехнулся в усы:

— По рукам. В медблок его. Живо.

Глава 2

В процедурном кабинете пахло камфорой, медицинским спиртом и стерильным бинтом. Белый кафель стен отражал холодный свет люминесцентных ламп.

Врач закончил осмотр, сверился с записью падения и оставил Руслана в медблоке под наблюдением. Решение о заезде он обещал принять после проверки движений.

Руслан сидел на краю высокой металлической кушетки, сбросив комбинезон до пояса. Темный спортивный топ плотно облегал его мощную грудь и рельефный пресс; длинные, скульптурно очерченные мышцы бедер сейчас были напряжены до предела. На правом бедре проступало сине-багровое пятно размером с чайное блюдце.

С разрешения врача я закрепляла датчики для контрольной записи движений. Я выдавила из тубы порцию контактного геля. Прозрачная холодная масса упала на кожу Руслана. Он резко дернулся, мышцы под моей рукой моментально закаменели, выталкивая аппликатор.

— Холодно, черт... — сквозь сжатые зубы бросил он.

— Терпи, Амиров.

Я отложила пластиковый датчик, растерла порцию геля между собственными ладонями, чувствуя, как он нагревается от моего тепла, и без колебаний опустила горячие руки на неповрежденный участок его голого, напряженного бедра.

Руслан шумно втянул воздух. Его пальцы впились в край кушетки так, что побелели костяшки. Кожа на его бедре была горячей, с мелкими мурашками от озноба. Я осторожно распределила согретый гель под датчиком, обходя ушиб. Руслан следил за каждым движением моих пальцев, и от этого взгляда мне самой становилось жарко.

— Расслабься, — негромко сказала я, поднимая на него глаза. — Твое тело сейчас сопротивляется мне, думая, что я враг. Я не сделаю тебе больно.

Руслан смотрел на мои руки, потом перевел взгляд на мое лицо. В глубине его серых глаз плеснуло что-то незнакомое — смесь недоверия, боли и внезапного, острого мужского интереса. Его дыхание стало глубже. Он понемногу расслаблялся под моими ладонями, позволяя закрепить датчик.

— У тебя руки горячие, — хрипло заметил он.

— Потому что я знаю, куда нажимать. На Физтехе анатомию мышечной кинематики преподают не хуже квантовой физики.

Дверь процедурной с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Что здесь происходит?! — раздался визгливый, властный голос.

В кабинет влетел Ринат Валеев — старший тренер второй спринтерской группы, в дорогом итальянском пуховике поверх тренировочного костюма. За его спиной топтались двое чиновников из технического комитета федерации.

— Валеев, стучать не учили? — холодно бросил Руслан, сохраняя каменную неподвижность на кушетке.

— Ты с ума сошел, Амиров?! — Валеев брызгал слюной, тыча в меня коротким толстым пальцем. — Какая-то девка лапает ведущего спринтера страны перед контрольными прокатами! Кто ее пустил?! Вон отсюда! Я сейчас же вызываю коменданта базы!

Я удержала твердый взгляд на чиновнике. Спокойно взяв бумажную салфетку, я вытерла руки, подошла к столу и повернула экран планшета к остолбеневшим чиновникам.

— Взгляните сюда, Ринат Тагирович, — мой голос звучал ровно, как лезвие скальпеля. — На графике — динамическая деформация лезвий Maple, закупку которых вы лично продавили через министерство. На угле тридцать два градуса прогиб полотна составил 1.4 миллиметра. Вот спектрограмма каверны во льду. Падение юниора произошло ровно потому, что голландская сталь срезала температурный наст. Если мы передадим эти данные в независимую техническую комиссию ISU — контракт аннулируют за сорок восемь часов, а вас дисквалифицируют за фальсификацию инвентаря.

Лицо Валеева пошло пятнами — сначала серыми, потом пунцовыми. Он открыл рот, но не нашел ни одного слова.

Стоявший в дверях Бахтияров хмыкнул, перехватил Валеева за локоть и буквально выставил его в коридор:

— Заткнись, Ринат. И закрой дверь с той стороны. Камилла, продолжай.

— Где мои запасные коньки? — Руслан повернулся к Бахтиярову, опуская ноги на пол. — Те, что на старых стаканах?

В коридоре послышался испуганный голос кладовщика:

— Ильдар Сабирович... Ключи от багажника микроавтобуса Валеев с собой унес. До вечера коньков не достать.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Руслан сжал кулаки так, что хрустнули суставы. Лицо его потемнело от бессильного бешенства: без коньков контрольный старт был сорван, а значит — прощай первый номер в сборной на Кубке страны.

Я молча подошла к стулу, на котором лежал мой тяжелый карбоновый кейс. Щелкнули кодовые замки. Откинулась крышка, обитая черным бархатом.

Внутри лежала пара сверкающих клинков.

Авиационная хромованадиевая сталь. Переменный радиус кривизны: двадцать один метр на входе в поворот, плавный параболический переход и девять метров в точке апекса. Толщина полотна — ровно 1.1 миллиметра. На зеркальной поверхности клеймом горела лазерная гравировка: «Вектор-М. Сафина».

— Запасных нет, Руслан, — тихо, но отчетливо произнесла я, глядя ему прямо в зрачки. — Но есть эти. Они рассчитаны на суперкомпьютере МФТИ под твой вес, твой взрывной шаг и твою амплитуду наклона. Либо ты продолжаешь бояться нового и остаешься зрителем на трибуне... Либо ты доверяешь мне. Прямо сейчас.

Руслан долго смотрел на меня. В тишине кабинета было слышно только, как тихо гудит вентилятор на моем планшете.

Потом он медленно поднялся с кушетки, осторожно шагнул ко мне и опустил свою огромную ладонь на холодную сталь клинка.

— Пошли в мастерскую, Сафина. Ставь свои железки.

Вакс-комната сборной встретила нас запахом парафина, жженого масла и железной стружки. Наждачные станки молчали.

Я установила карбоновый ботинок Руслана на верстак. Штатный регулировочный станок базы оказался с сорванной резьбой — механик Валеева Греков явно позаботился об этом заранее. Оставив чужую подлость без единого лишнего слова, я открыла свой рюкзак и извлекла портативные титановые кондукторы с цифровыми нониусами. Мои пальцы действовали быстро и точно: продольное смещение лезвия — строго 0.02 миллиметра внутрь дуги, вынос носка — три с половиной миллиметра.

Руслан стоял рядом, опершись о край верстака. Он не отрываясь смотрел на мои руки.

— Откуда ты такая взялась? — негромко спросил он. В его голосе больше не было насмешки — только глубокое, затаенное удивление. — Девчонка с тоненькими пальцами крутит титан, как будто всю жизнь на заводе стояла.

— Мой отец был главным конструктором на авиазаводе в Казани, — я нанесла каплю синего анаэробного фиксатора на резьбу крепежного болта. — Он учил меня, что металл чувствует страх. Если ты не уверена в себе — винт сорвет резьбу. А я в своих расчетах уверена.

Динамометрический ключ в моих руках издал сухой металлический щелчок: ровно 5.2 Ньютон-метра. Клинок отозвался чистым, звонким колокольным звуком на щелчок ногтя. Идеально.

Перед заездом врач проверил Руслана еще раз и разрешил короткий контрольный старт с условием: при усилении боли сразу сходить. Бахтияров выслушал это молча, затем кивнул.

Мы вышли в предбанник у калитки арены. Руслан сел на деревянную скамью, сунул стопу в ботинок и попытался наклониться, чтобы завязать шнурки. Сдавленный вдох сорвался с его губ: при наклоне затейпированное бедро неприятно потянуло.

Решение пришло мгновенно: опустившись перед ним на колени на холодный резиновый пол, я перехватила плотные кевларовые шнурки.

— Сиди ровно, — велела я.

Я положила его тяжелую, затянутую в карбон стопу себе на колено. Мои пальцы методично, ярус за ярусом, начали стягивать вощеный шнур, чувствуя сквозь плотный язык ботинка мерную пульсацию артерии на его подъеме.

— Дыши. Пятка должна сидеть мертво, но свод стопы нельзя пережимать — на третьем круге сведет стопу.

Руслан замер. Его широкая ладонь в кожаной перчатке медленно опустилась мне на плечо. Прикосновение было тяжелым, теплым и неожиданно бережным. Я подняла голову.

Наши лица снова оказались в считанных сантиметрах друг от друга.

— Никто никогда не шнуровал мне коньки, Сафина, — очень тихо, почти шепотом сказал он. Его темные глаза прожигали меня насквозь. — Ни один человек в жизни. С детдома привык все затягивать сам. Зубами, если пальцы ломало.

— Привыкай, Амиров, — моё сердце отчего-то пропустило удар, но голос остался твердым. — Твои секунды теперь зависят от моих рук.

Я завязала тройной морской замок, поднялась с колен и встала в проеме калитки, преграждая ему выход на лед. Руслан уже порывался сделать взрывной шаг на овал. Я уперлась ладонью прямо в середину его твердой груди.

— Стоять. Три минуты шага по резиновой дорожке — в чехлах. Проверим посадку ботинка и крепление. Только потом — на лед.

Стоявшие у борта юниоры и второй тренер застыли с открытыми ртами: свирепый капитан сборной, перед которым трепетали даже судьи, криво усмехнулся, опустил взгляд на мою ладонь, прижатую к его груди, и послушно зашагал по резиновому настилу.

Глава 3

Чтобы лезвие «Вектор-М» показало расчетную скорость, ему требовалась идеальная зеркальная микрофаска — шероховатость не грубее Ra 0.025 микрона. Достичь такого класса на обычной шлифовальной машинке было невозможно.

Нужен был черный арканзасский новакулит — природный камень для тонкой доводки. И я знала, у кого он есть.

Я спустилась в полуподвальный сектор арены, под трибуны сектора «Б». Здесь, в узкой мастерской с низким сводчатым потолком, пахло гарью, веретенным маслом и табачным дымом. За массивным чугунным верстаком 1968 года выпуска стоял Михаил Сергеевич Киселев — легендарный дядя Миша, точивший коньки еще советским олимпийским чемпионам.

Седой, коренастый старик в засаленном брезентовом фартуке правил чье-то полотно грубым корундовым бруском.

— Михаил Сергеевич, — позвала я от порога.

Дядя Миша медленно повернул голову. Из-под косматых седых бровей на меня уставились выцветшие, цепкие глаза:

— Чего надо, барышня? Опять из министерства с проверкой? Иди отсюда, не мешай. Сталь не любит, когда над душой сопли распускают.

Я прошла к верстаку, не обращая внимания на его ворчание, взяла со стола прецизионный штангенциркуль, приложила губки к зажатому в тисках лезвию и отчеканила:

— Хромованадиевый сплав, шестьдесят четыре единицы по Роквеллу. Радиус кривизны двадцать один и четыре десятых метра, угол наружной фаски восемьдесят девять и два градуса. Если снимать заусенец этим вашим синтетическим электрокорундом, на кромке останется волна в три микрона. На шестидесяти километрах в час Амиров потеряет четыре сотых на каждом круге. Мне нужен ваш Arkansas Black. Тот самый, что лежит во втором ящике под промасленной ветошью.

Дядя Миша замер. Корундовый брусок в его узловатых, черных от металлической пыли пальцах опустился на верстак. Старик медленно выпрямился, оглядывая меня с головы до ног, и в уголках его рта дрогнула усмешка:

— Ишь ты... Грамотная. А ну-ка, физтеховская гордость, проверку выдержишь?

Он выдвинул ящик, достал три одинаковых черных лезвия без маркировки и бросил их на кусок серого войлока:

— Найди вслепую то, где Валеев фаску пережег на сухом наждаке. Глазами не зыркать. Руками щупай, коли мастер.

Я стянула перчатку, закрыла глаза и опустила пальцы на холодный металл.

Подушечка моего безымянного пальца медленно скользнула вдоль тончайшей грани первого полотна. Холодная, однородная сталь. Второе... На сороковом миллиметре от носка подушечка уловила едва заметное, микронное сопротивление — еле слышный скачок плотности металла.

— Второе, — не открывая глаз, сказала я. — Локальный перегрев свыше двухсот сорока градусов при сухой обдирке. Кристаллическая решетка отпущена, твердость упала до пятидесяти шести единиц. На третьем вираже это полотно сомнет, как жесть.

Дядя Миша грохнул ладонью по верстаку так, что подпрыгнули гаечные ключи:

— Ай да девка! В яблочко! Глаза б мои этого недоучки Валеева не видели!

Он полез в несгораемый сейф в углу и бережно вытащил тяжелую шкатулку из мореного дуба. Внутри, на зеленом сукне, покоился узкий чернильно-черный камень, гладкий, как полированное стекло. Настоящий природный новакулит.

В этот момент дверь скрипнула. В мастерскую скользнул Артем Греков — личный механик Валеева, парень с бегающими крысьими глазками. Он нагло шагнул к столу, протягивая руку к шкатулке:

— Положи камень, старик. Ринат Тагирович приказал опечатать весь инструмент до конца сборов. А посторонним вход в боксы запрещен!

Прежде чем Греков успел дотронуться до дерева, дядя Миша молниеносным движением подхватил с верстака тяжелый разводной ключ сорок восьмого номера и со звоном впечатал его чугунные губки в столешницу — ровно в миллиметре от пальцев Грекова.

— Пасть захлопни, щенок! — прохрипел старик, нависая над парнем. — Этот камень мой отец в шестьдесят седьмом из Свердловска на поезде вез, когда твоего Валеева еще на свете не было! Пошел вон, пока я тебе пальцы в тиски не вогнал!

Греков отпрянул к двери, бледный как полотно.

— Вы пожалеете, старик... Оба пожалеете! — прошипел он и вылетел в коридор. На пороге из его кармана с металлическим звоном выпала тяжелая связка ключей от технических шлюзов арены.

Я подняла ключи и передала дяде Мише:

— Коменданту вернете. Пусть проверит, почему механик Валеева разгуливает с ключами от всех шлюзов.

Дядя Миша нахмурился, убрал связку в запирающийся ящик, и я повернулась к верстаку.

Дядя Миша капнул на черный камень две капли прозрачного веретенного масла с дисульфидом молибдена:

— Давай, Камилла. Доводи клинки. Руслан на этих полозьях лететь должен.

Я вела лезвие «Вектора» вдоль камня плавными, выверенными движениями под углом ровно восемьдесят девять с половиной градусов. Абразив тихо, тонко звенел на высокой ноте. Через двадцать минут режущая кромка превратилась в зеркальную полосу абсолютной чистоты.

Но тревога не отпускала меня. Зачем Греков вертелся у технического шлюза?

Взяв со стеллажа тяжелый поисковый неодимовый магнит на восемьдесят килограммов тяги, я поднялась на арену. Ледовый овал пустовал, над дорожкой горел только дежурный свет. Через десять минут должен был начаться заезд Руслана.

Я вышла в бахилах на лед первого виража, наклонилась и повела магнитом в трех сантиметрах от поверхности — ровно по траектории предельного крена.

Клац! Клац-клац!

С глухим металлическим треском на рабочую плоскость магнита налипла густая «борода» из острых, каленых стальных опилок.

У меня перехватило дыхание.

Они рассыпали металлическую стружку от точильного станка прямо на апексе поворота. На скорости шестьдесят километров в час полотно конька толщиной всего 1.1 миллиметра наехало бы на эту стружку... Мгновенный срыв, потеря сцепления — и Руслан на полной скорости вылетел бы головой в металлический борт за матами.

Это была не просто подлость. Это было покушение.

Я методично, шаг за шагом, прочесала магнитом весь вираж, собрав до последней крупицы смертоносный металл. Затем достала пирометр и щелкнула лазерным лучом по ледовому зеркалу.

Минус 8.2 градуса.

— Идиоты... — прошептала я.