Повар. Назад в СССР 85 год Том 1

От кассы вдруг хлопнули в ладоши. Оглянулся на звук. Один рабочий стоял с пустыми руками и хлопал, глядя в нашу сторону. К нему присоединился второй, потом третий. В столовой аплодировали повару. На кухне я привык слышать звон посуды, ругань, иногда спасибо через официанта. А тут люди задержались после раздачи, чтобы похлопать мне. С половником в руке даже поклониться было неловко.

Зоя замерла рядом, держа поднос.

— Слышишь? Это тебе.

— Нам. Ты попробуй один подносы носить и рис накладывать.

Она усмехнулась, поглядела на последний поднос. Только что мы работали в одном темпе: она пододвигала тарелку, я наполнял. Теперь можно было остановиться и посмотреть друг на друга. Зоя выдержала мой взгляд, кивнула — как напарнику после тяжёлой смены.

У стенки Шепелева сжимала блокнот и ручку. Пока в зале хлопали, она торопливо составляла акт. С моего места удалось разобрать номер рабочей конфорки — четвёртая — и строчку рядом: «Самовольный переход на угольную печь». Вот за что она собиралась меня наказать. Люди поели, а у заведующей получилось нарушение.

За эту раздачу она ещё собиралась со мной рассчитаться.

Но сейчас, когда обеденная давка осталась позади, я чувствовал только усталость и удовлетворение. Угольная печь ещё держала жар. Последние котлы мы сняли с плиты. Но раздача была жива.

Вытер руки полотенцем и посмотрел на Лодкина.

— Ефим Степанович, а котельная почему открыта? Я думал, её запирают.

— Днём-то? — Старик кивнул на дверь. — Там воду для столовой греют. Запираем, когда смена кончается. Ты закрой за собой, и всё.

Закрыл тяжёлую дверь, прежде чем вернуться к раздаче. Старик кивнул мне коротко, едва заметно. Потом развернулся и пошёл к своему месту, к своей остывшей чайной кружке.

Зоя подошла к барьеру.

— Тридцать секунд, — повторила она шёпотом. — Это вы придумали?

Посмотрел на неё. На уставшее лицо, на выбившуюся прядь волос, прилипшую к щеке.

— Я, — ответил я.

Она кивнула. Развернулась и пошла собирать тарелки.

Аплодисменты стихли. Очередь рассосалась. В столовой пахло луком и горячим маслом; на столах ещё стояли выскобленные тарелки. Шепелева прижала к груди блокнот с актом и ушла в кабинет, хлопнув дверью. Номер конфорки и «самовольный переход» она уже записала. Ей оставалось пустить бумагу в ход.

Остался у плиты, глядя на остывающие котлы. И впервые за этот день позволил себе выдохнуть.

Вдох зацепился в горле. Грузовик. Дождь. Где моя машина?

Опустил глаза на руки. Грязные ногти, сбитые костяшки, обветренная кожа. Молодые, чужие руки. Ими я только что держал сковороду, проверял жар, накладывал рис. Я всё ещё знал, когда снимать лук и как вести раздачу. Пока работал, о руках даже не думал. Теперь разглядывал запястье: тонкие синие жилки, гладкая, непривычная кожа.

У двери висел календарь. Тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

Перечитал цифры. Потом ещё раз.

— Витька. Мне сколько лет?

Он остановился с тазом в руках.

— Двадцать два. Ты чего, Марк? Опять дурно? Ты же перед раздачей свалился, когда газом запахло. Может, присядешь? Мы тут сами домоем.

— Уже прошло. Постой, дай сообразить.

В кармане халата нашёл сложенные документы. Марк Лагутин. Поварёнок. Двадцать два года — Витька не пошутил. Провёл большим пальцем по фамилии. Моё имя. Даже фамилия моя. Можно было сколько угодно перечитывать, сорока лет от этого в бумагах не появилось бы.

На двери в зал значилось: столовая завода имени Дзержинского. Мой ресторан с медными трубами и мраморными столешницами остался где-то за тем ударом. Там у меня было сорок лет и две звезды. Здесь — чужое тело и деревянная лопатка у котла.

Из мойки крикнули, куда девать последний котёл. Показал на свободный край стола. Котёл поставили. Календарь всё ещё показывал восемьдесят пятый.

Руки болели. Спина ныла. А я всё ещё слышал, как хлопали у кассы, и помнил рабочего, который попросил не жалеть лука. В этом чужом теле я сумел накормить их всех.

Акт она уже написала. Пора прочесть, что поставила мне в вину.

В красном уголке пахло пылью и дешёвым табаком. После кухонного жара здесь было душно: окна закрыты, на столе бумаги, и заведующая уже ждала меня. Шепелева сидела за столом, накрытым зелёным сукном, и перебирала листы. Указательный палец остановился на моей фамилии, потом скользнул ниже, к пустому месту для подписи.

Я стоял напротив. Усталость гудела в ушах, но строчки на верхнем листе разобрал: спасённую раздачу она записала как нарушение. У котлов я мог ответить следующей горячей тарелкой. Здесь придётся отвечать на каждую её формулировку, иначе за меня ответит подпись.

Шепелева разложила бумаги перед собой. У края стола стоял недопитый чай в подстаканнике.

— Садись, Лагутин. Чего стоишь? Я акт вслух прочту, потом скажешь, с чем не согласен, — произнесла она, так и не взглянув на меня. Тихо, почти заботливо; от этого хотелось ещё внимательнее смотреть на листы.

Садиться не стал. Скрестил руки на груди и посмотрел на Витьку: мой недавний помощник ютился в углу на стуле с подлокотниками. Ему тоже предстояло услышать, что Шепелева запишет о нашей смене. Парнишка выглядел так, словно его сейчас вынесут на носилках. Он то и дело косился на меня, шептал что-то, но слов я не слышал из-за гудения в ушах. Поварята, те, кто остался дежурить на вечерней смене, толпились у двери, боясь войти и боясь уйти. Смотрели то на неё, то на меня. Шепелева могла вписать в приказ о взыскании любого, кто сегодня помогал у печи; каждый ждал, чью фамилию она назовёт.

Шепелева наконец подняла голову. Лицо у неё было бледное, а в глазах — такое удовольствие, что мне захотелось отодвинуть бумаги подальше от неё. Она придвинула ко мне стопку бумаг.

— Вот акт о чрезвычайном происшествии в столовой номер четыре за текущую смену, — произнесла она чётко, раздельно, как учительница, читающая сочинение двоечника. — Читаю вслух, чтобы ты запомнил формулировки. «Брак продукции по вине поварёнка Лагутина М.С., выразившийся в самовольном использовании угольной печи вместо конфорки номер четыре и нарушениях технологического режима...»

— Хватит, — перебил я. От усталости голос сел. Всё же она услышала и оборвала чтение.

Она замолчала, и уголки рта чуть приподнялись. Ага, этого и ждала. Сейчас я заору или начну угрожать — и к самовольству можно будет приписать агрессивное поведение. Ещё и коллективу, выходит, опасен.

— Что значит «хватит»? — спросила она мягко. — Ты признаёшь вину? Это хорошо. Признание облегчит наказание.

— Я не признаю вину, потому что её нет, — сказал я, делая шаг к столу. На акте уже стояла моя фамилия, а под ней оставалось место для моей подписи. Шепелева будто нарочно подвинула лист поближе. — И ты знаешь это, Раиса Петровна. Давай хотя бы цифры посмотрим. Если продукты испорчены, где вес отходов? Где журнал выдачи?

Шепелева моргнула и задержала взгляд на мне.

— Журнал заполняется после смены, — ответила она. — Сейчас его нет.

— Нет? — переспросил я. Ручка лежала возле её ладони; стоило мне замолчать, и она опять возьмётся за акт. — Мы кормили триста человек. Выдавали горячее, гарнир и компот. Сколько порций прошло — можно проверить по журналу. А брак сперва надо взвесить и списать. Сколько его, Раиса Петровна? Хоть грамм покажи. Люди поели, котлы опустели, жалоб нет. Какой ущерб ты впишешь в эту пустую графу?

Поварята у двери переглянулись. Витька привстал со стула, упёршись ладонями в подлокотники. Шепелева схватила ручку и поднесла к листу; кончик завис над бумагой.

— Ты думаешь, можешь диктовать правила? — процедила она. — Я тут хозяйка. Я решаю, что есть брак, а что нет.

— Хорошо, решай. Только в облпит ты понесёшь акт, а не своё слово. — Голос хотелось повысить, но пришлось бы перекрикивать её; я продолжил, пока она слушала. — Где весовые данные? Где журнал списания? Ты сама знаешь: без приложения этот акт не имеет юридической силы. Меня сейчас заставишь расписаться, а цифры потом подгонишь? Давай сначала цифры. Я подожду.

Витька опустился обратно на стул. Уже не так тихо, как садился до этого. Я протянул руку и взял один из листов. На нём было написано всё, что она прочла вслух, без единой помарки. Рядом стояла печать. Осталось шлёпнуть её на бумагу — и поварёнок виноват. Но внизу, в графе «Ущерб», ничего не стояло. Поднёс лист ближе: пустую строчку она оставила мне.

— А свидетели где? — спросил я. — Ефим Степанович на кухне? Он старший повар, ему и подтверждать, что с едой случилось. Без его подписи твой акт — макулатура.

— Лодкин спит, — огрызнулась она. — Он на больничном.

— Час назад он у окна чай пил. На нашей кухне. Позовём?

— Ну и пусть себе пьёт! — Шепелева хлопнула ладонью по столу. Стакан звякнул в подстаканнике; чай выплеснулся на нижний край листа, который я держал над сукном. Отдёрнул бумагу, но две капли уже расплывались по ней. — Я сама подпишу! Мне плевать на его школу!

— А проверяющему из района объяснишь, почему старший повар остался в стороне? — Мокрый край загнулся, и я перехватил акт за угол. — Он сегодня здесь, люди его видели. Ты напишешь «брак», он скажет «раздачу спасли». Это уже фальсификация документов, Раиса Петровна. Превышение полномочий. Спросят, какую недостачу ты прячешь за моей спиной. Стоит оно того?

Витька шумно втянул воздух в углу. Шепелева посмотрела на меня, потом на лист в моей руке. Ручку она всё ещё держала, но теперь отодвинула от бумаги. При поварятах ей пришлось признать, что журнала здесь нет; назвать вес испорченного она тоже не смогла. Я удержал акт над столом. Пустая графа «Ущерб» оставалась перед глазами у нас обоих.

Дверь скрипнула. Вошёл Лодкин, шаркая тапочками по линолеуму. На нём была старая засаленная роба; над ушами топорщились седые пряди. Он задержался у стола, посмотрел на Шепелеву, на меня, затем наклонил голову к листу. Я чуть повернул бумагу, чтобы он мог прочесть.

— Ефим Степанович, — начала Шепелева. На его имени запнулась и потянула к себе оставшиеся листы. — У нас тут акт после раздачи. Лагутин с формулировкой не согласен. Мы сейчас разберёмся.

Лодкин достал мундштук, вставил сигарету. Вместо того чтобы закурить, покрутил мундштук между пальцами и повернулся ко мне.

— Марк, ты чего шумишь? — Голос у него был хриплый, уставший. — Пик прошёл, люди сыты. Я ещё возле котлов не отдышался, а вы здесь опять воюете. Что случилось?

Подошёл к нему ближе, всё ещё с актом в руке. От старика пахло потом, въевшимся в робу табаком и чем-то сладким, медовым. Так пахли шефы на кухнях Парижа, когда после сервиса уходили покурить и всё равно продолжали спорить о соусе. На секунду захотелось встать рядом и тоже помолчать. Но Шепелева ждала за столом, и лист в пальцах напомнил, зачем я здесь.

— Потому что она хочет свалить всё на меня, — ответил я тихо, чтобы слышал только он. — И потому что у нас проблема с мясом.

Лодкин замер. Его пальцы остановились. Он посмотрел на меня внимательнее, прищурился.

— Мясо? — переспросил он.

— Сегодня раздачу мы спасали крупами, — сказал я. — Приготовили столько, сколько нужно на триста порций. По весу, по калорийности. Всё чисто. Но я хочу сверить накладную и складские остатки до пика и после. Увидеть, на какие блюда ушло мясо. И кто его принимал. Прежде чем она запишет ущерб на меня.

Старик не удивился. Только тяжело вздохнул.

— Знаю, — буркнул он. — Сам считал. Давно уже считаю.

— Тогда почему молчал?

— А что делать? — Лодкин пожал плечами. — Подписать акт против завхоза? Меня уволят в два дня. И тебя тоже. Заодно.

— Не уволят, — сказал я. — Если мы правильно подадим ситуацию. Нам нужен не акт о браке. Нам нужна справка о нештатной ситуации. Об аварийном отключении газа. И о том, что персонал справился своими силами.

Лодкин посмотрел на Шепелеву. Та сидела неподвижно, слушая каждый наш шёпот. Стоило мне заговорить тише, она подалась к краю стола. Заведующей очень хотелось слышать, чем я уговариваю старика.

— Ефим Степанович, — позвала она. — Подпишите акт. Я вас прошу. Ради порядка.

Лодкин перевёл взгляд на неё. Потом снова на меня. Он молчал так долго, что Витька в углу успел дважды привстать со стула и снова сесть. Поварята у двери затихли. Я ждал, пока Лодкин уберёт мундштук: с сигаретой в руке он тянул время, а за ручкой пока не брался.

Лодкин всё ещё смотрел на бумаги. Его подпись могла превратить спасённую раздачу в брак по моей вине. Откажется — Шепелевой придётся объяснять, почему старший повар не подтверждает её акт. Завтра я всё равно собирался вернуться к плите, но сегодня нужно было удержать его на нашей стороне.

Он молчал, а я вспомнил, как старик пьёт чай. Можно ещё долго убеждать его перед Шепелевой. А можно поставить перед ним горячий стакан — и дать минуту решить самому.

Повернулся и пошёл к шкафу с посудой, который стоял в углу красного уголка. Там лежали чистые стаканы и чайный сервиз. Взял самый красивый стакан, с золотым ободком, насыпал туда сахар. Три кусочка. Так любил Лодкин. На кухне я уже видел, как он пьёт чай. Сахар он размешивал металлической ложкой, потом облизывал её и клал на блюдце. Даже среди кухонной беготни давал себе допить чай.

Долил крепкую заварку из чайника на шкафу, затем горячую воду. Вернулся к столу, поставил стакан перед Лодкиным и положил рядом серебряную ложку.

— Чай горячий, — сказал я. — Сахар правильный.

Лодкин посмотрел на стакан. Потом на меня. Он придержал стакан за ободок и придвинул к себе. Я ждал, не скажет ли он убрать чай: ещё и это пришлось бы выслушать перед Шепелевой.

— Ты умеешь видеть людей, парень, — пробормотал он.

Он взял стакан, сделал глоток и поморщился от горячего. Подождал, подул на чай. Шепелева уже открыла рот, собираясь напомнить про акт, но старик поставил стакан на стол и заговорил сам.

— Акт не годится, — сказал он громко, обращаясь к Шепелевой. — Какой брак, Раиса Петровна? Я эту еду пробовал, на раздаче стоял. Крупа дошла, люди тарелки забрали. Поварёнок к печи полез — было дело. Но испорченной продукции я не видел и такую бумагу не подпишу.

Шепелева вскочила со стула.

— Вы... Вы что несёте, Ефим?! Вы же сами знаете, что он полез к печи!

— Он спас раздачу, — отрезал Лодкин. — Без него вы бы закрылись голодными. А это вам надо? Районный комитет? Проверяющие?

— Мне надо порядок! — закричала она.

— Порядок будет, когда все сыты, — сказал Лодкин и сел за стол. — Давай, Марк, пиши, как всё было. Прочту — подпишу.

Я достал из кармана свою ручку и снял пластмассовый колпачок. Лодкин отказался подписывать её акт; теперь мне нужно было дать ему текст, под которым он согласится поставить свою фамилию. Пропал газ, мы нашли жар, накормили людей — порядок событий был ясен. Оставалось удержать его на бумаге и не подарить Шепелевой ни одной выдуманной строки о браке.

Взял чистый лист и начал писать в верхней половине — быстро, без исправлений.

«Справка. О нештатной ситуации, возникшей в период обеда пятнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Причина: прекращение подачи газа. Последствия: снижение температуры котлов. Принятые меры: оперативное использование угольной водогрейной печи, пересмотр меню, усиление контроля за отдачей блюд. Результат: питание населения обеспечено полностью, претензий от потребителей не поступало. Инцидент исчерпан силами персонала».

Перечитал справку и проверил, хватает ли ниже места для подписей. Буквы ещё поблёскивали. Так и хотелось дописать, кто первым предложил повесить на меня брак, но эту строчку Шепелева точно не подпишет. На листе оставил отключение газа и то, что мы сделали после него. Лодкин мог подписать его, не сдавая заведующую, а она — закончить эту историю без жалобы на собственную столовую. Для меня главным оставалось: раздача спасена, брака нет.

Шепелева читала через моё плечо. Её дыхание становилось чаще. Дочитав, она схватила лист и рванула за нижний край. Бумага надорвалась, но строка о результате уцелела. Она бросила справку на стол.

— Это издевательство! — воскликнула она. — Вы оба! Заговорщики!

Лодкин невозмутимо достал из кармана вторую сигарету.

— Подпиши, Раиса Петровна, — сказал он. — Или я пойду к директору завода. Расскажу, что газ отключился как раз в ту смену, когда ты мясо списать собралась. Пусть разбирается.

Шепелева застыла с раскрытым ртом. Даже пятна на щеках побледнели. Лодкин не убирал сигарету: ждал подписи, а не ответа.

— Ты... — прошипела она. — Ты пожалеешь.

Она пододвинула к себе надорванный лист и начала править текст: перечёркивала мои формулировки, добавляла свои, более осторожные.

«...при наличии технических неполадок... устранено силами коллектива... ущерба нет...»

На словах «ущерба нет» она задержалась. Кончик пера упёрся в бумагу; я ждал, не зачеркнёт ли она и это. Потом дописала. Перо скребло по листу, а пальцы дрожали так, что ей пришлось придержать лист второй рукой.

Закончив править справку, Шепелева протянула её Лодкину. Тот прочитал, кивнул и вывел фамилию под её поправками и вернул лист на стол. Я наклонился проверить: «ущерба нет» осталось на месте. Её почерком, прямо над подписью старика.

— Раиса Петровна, ещё ваша.

Она потянула справку к себе. У двери теснились поварята, и Шепелева покосилась туда.

— Чего встали? Вам делать нечего?

Витька отступил за косяк. Я остался возле стола: после всей этой ругани уйти с одной подписью означало завтра начать её заново.

Затем она взяла перо, окунула в чернильницу, подписалась и прижала к листу печать. Красная буква «Ж» легла поверх текста.

— Все свободны. И ты, Лагутин, иди отсюда. Мне ещё бумаги после вас разбирать.

Лодкин забрал со стола стакан с недопитым чаем.

— Пойдём, ребята. Дайте заведующей поработать.

Поварята освободили ему дорогу к кухне. У двери я стянул с себя фартук, тяжёлый от влаги и жира. Поморщился от запаха чужого пота и повесил его на гвоздь.

— До завтра, Раиса Петровна.

— Завтра будешь там, где тебе место. На мойке, — добавила она, склонившись над справкой.

В коридоре поварята расступились. Витька подался ко мне и зашептал, оглядываясь на открытую дверь:

— Вы... вы её заставили подписать? Она ведь уже акт написала!

— Она справку подписала, Вить. Что люди накормлены и ущерба нет. Вот это важно.

— А про мойку? Она ж вам прямо сказала...

— Слышал. Только сегодняшнюю еду уже не запишет в брак. Мы её выдали, люди съели, Лодкин подтвердил. С этим и пойдём на кухню, а завтра будем разбираться с мойкой.

Он ещё оглянулся на дверь. Пришлось подождать у поворота, пока догонит. Витька всё прислушивался к красному уголку, а мне хотелось дойти до кухни и посмотреть журнал выдачи: горячую еду мы спасли, теперь надо разобраться с расходом продуктов.

Там уже никого не было, кроме Лодкина. Огонь в горнах погас, под золой тлели угли. После крика в красном уголке даже шаги казались громкими. Старик сидел у плиты со стаканом в золотой каёмке, грел ладони и пил чай, глядя в него.

Подошёл к журналу выдачи. Он лежал на стеллаже, открытый на последней странице. Цифры были написаны карандашом, аккуратно, столбиком.

Начало смены:

Говядина: двадцать пять килограммов ноль граммов.

Крупа: десять килограммов пятьсот граммов.

Масло: три килограмма ноль граммов.

Конец смены:

Говядина: тринадцать килограммов шестьсот граммов.

Крупа: восемь килограммов ноль граммов.

Масло: два килограмма пятьсот граммов.

Выход порций:

Говядина использована на одиннадцать килограммов четыреста граммов.

Сверил накладную на утреннее поступление. В накладной значилось поступление двадцать пять килограммов говядины высшего сорта.

Двадцать пять минус тринадцать целых шесть десятых равно одиннадцати целым четырём десятым.

Цифра сошлась. Идеально.

Это был расход по журналу. Не доказанная недостача. Я не видел, как утром отпускали мясо на заготовку, не взвешивал остаток в кладовой и не собирался превращать разность двух строк в обвинение.

Но в акте Шепелевой уже был виноватый — я. В нашей аварийной партии не было говядины: рис, гречка, лук. Пусть сначала покажет выдачу на мясные блюда и подписи тех, кто её принял. Потом будем говорить об ущербе.