Повар. Назад в СССР 85 год Том 1

Лодкин достал из кармана робы маленький фонарик и протянул мне.

— Бери. Под ящиками темно, на ощупь в эту пыль не лезь.

Убрал фонарик в карман фартука. Старик потушил сигарету, поднялся и пошёл к лестнице. Я вернулся к котлу, который отмокал с содой: десять минут уже прошли. Слил потемневшую воду и снова взялся за щётку. Пемзу нашёл в ящиках, в мешке с надписью «строительные материалы», среди кирпичной пыли; сперва промыл её отдельно. Отмокший жир сходил под щёткой; пемзу оставил для наружного нагара на дне. Внутри котёл промыл и вычистил без строительной пыли. Тёр круговыми движениями, чувствуя, как меняется сопротивление металла. Сначала оно было шершавым, цепким, затем становилось скользким, гладким.

Закончив первый котёл, снял перчатки и провёл по его внутренней стенке ногтем. Ни следа. Металл блестел, отражая тусклую лампочку под потолком.

— Отлично, — сказал я себе.

Снова натянул перчатки. Второй котёл занял больше времени. Третий — меньше, потому что я уже знал, где находятся слабые места покрытия. К середине смены у меня болела поясница, плечи ныли, а пальцы одеревенели. Но передо мной выстроились три идеально чистые ёмкости, сверкающие, как новые. Они пахли свежестью и содой.

Дверь в мойку открылась, впустив поток света и шума из зала. Вошла Зоя Минеева. Она несла поднос с двумя порциями чая в гранёных стаканах, сверху плавали чаинки. Поднос был сухим, стаканы стояли посередине, рядом друг с другом. Зоя держала его обеими руками, бережно, как поднос с полными тарелками.

Зоя остановилась в двух метрах от меня. Она смотрела на котлы, потом на мокрые перчатки, в которых я держал тряпку.

— Вы закончили? — спросила она. Говорила она тихо, глядя на котлы.

— Почти, — ответил я, продолжая полировать четвёртый котёл тряпкой. — Ещё два часа.

Зоя поставила поднос на край раковины, стараясь не задеть мокрое железо.

— Раиса Петровна сказала, что вы должны быть здесь до восьми.

— Я буду здесь до восьми.

— Тогда пейте чай. Остынет.

Обернулся. Зоя стояла неподвижно, сцепив руки перед собой. Её форма была чисто выглажена, фартук завязан идеальным бантом. Волосы собраны в тугой узел, ни одной выбившейся пряди. Она выглядела как картинка из учебника по этикету официантки. Она смотрела то на котлы, то на мокрые перчатки. Чай оставался на краю раковины, и к выходу она пока не повернулась.

— Почему вы принесли? — спросил я.

— Положено. По санитарным нормам, сотрудникам горячего цеха положен чай во вторую смену. Вы теперь в штате подсобных рабочих. Нормы распространяются на всех.

Это была ложь. Санитарные нормы не обязывали носить чай в подвал вручную. Но это была вежливая ложь, позволяющая ей нарушить субординацию без прямого неповиновения начальству.

Снял перчатки, вытер руки о тряпку и взял стакан. Зоя задержала взгляд на красных, опухших пальцах. Чай был крепким, сладким, с привкусом дешёвого сорта «Индо-китай». Сделал глоток. Тепло разлилось по желудку, расслабляя спазмированные мышцы.

— Хороший чай, — сказал я.

Зоя чуть заметно вздрогнула.

— Сахар экономный. Мы его в два раза меньше кладём.

— Мне подходит. Хоть чай чувствуется, а не один сахар.

Она молчала, наблюдая, как я пью. Потом её взгляд упал на чистые котлы.

— Вы правда их отмываете? Их же никто не видит. В зале только подача. А в кухне они стоят в углу.

— Повар видит. — Поставил стакан на поднос и натянул перчатки. — Суп из него потом ест целая смена. Вот останется на дне вчерашний нагар, попадёт в суп. Начнут разбираться: вода хорошая, продукт хороший, а в тарелке муть и чужой привкус. До мойки дойдут обязательно.

Зоя повернулась к треснувшему по диагонали зеркалу.

— Раисе Петровне разбираться незачем. Ей бы повод вас уволить. Или премии лишить, чтоб сами ушли.

— А я ей этот повод ещё и отмыть должен? — Щёткой прошёл по краю котла. — Пусть хоть сейчас спускается и смотрит. Здесь чисто. За грязь уже денег не снимешь.

Зоя помолчала, достала из кармана юбки маленькую записную книжку и карандаш.

— Можно я ваш график запишу? Когда вы свободны будете. Чтобы мне каждый раз сюда не бегать и вас не отвлекать.

Щётку задержал над котлом.

— А кому понадобился график посудомойщика?

— Матвею, почтальону. Он вечером приходит, про костный суп спрашивает. Говорит, у них вся почта записалась. Мне же надо ответить, будет еда или нет. А если вас тут держат, я так и скажу: повар занят, к плите выйти не может. А мне не хочется врать людям, которые ждут.

Посмотрел на неё. Зоя опустила глаза к блокноту, рисовала линии.

— Матвей просит костный суп? Прямо сейчас?

— Он заходил полчаса назад. Сказал, что если в пятницу не будет костного супа из костей, то он напишет жалобу в райком. На качество обслуживания.

Усмехнулся. Матвей умеет поднять шум; жалобой в райком дело уже не ограничится разговорами у раздачи. Придёт проверяющий — увидит, кто варит суп, а кто отправил повара в подвал. По крайней мере, к этим котлам придраться он не сможет.

— Скажите ему, что костный суп будет. Но скажите, что повара нет. Скажите, что есть только поварёнок, который моет котлы.

Зоя подняла глаза. В них мелькнуло недоумение.

— Он не поверит. Он видел, как вы командуете раздачей.

— Тем лучше. Пусть удивляется. Пусть сам Раису Петровну спросит, почему поварёнок до плиты не допущен.

Она кивнула, закрыла блокнот и направилась к выходу.

— Чай остался. Долейте воду, если остынет.

Дверь хлопнула. Остался один с гулом труб и запахом хлорки. У раковины стоял чай, и во рту ещё держалось его тепло. Зоя спустилась сюда сама, оставила мне чай. До восьми теперь было что пить.

После чая за котёл взялся с новой силой. Прижал щётку к дну, прошёл вдоль стенки и смыл пену. Под ней ещё оставалась тёмная полоса; пришлось пройтись по ней ещё раз. В моём ресторане день начинали с чистого котла и чистого стола, а уж потом брались за продукты. Здесь за такую работу лишали места у плиты. Зато из-под щётки выходил металл, и завтра суп будут варить в чистой посуде. Хоть с этим я мог разобраться прямо сейчас.

Последний котёл домыл, когда часы на стене показывали восемь вечера. В зале уже стих шум, до мойки долетали редкие голоса уборщиц. Вытяжка гудела всё так же; после целого дня под ней этот звук слышался даже сквозь плеск воды.

Закрутил кран, снял перчатки, взял с гвоздя полотенце и вытер руки. От серой жёсткой ткани пахло затхлостью. Вернул её на гвоздь и понюхал ладонь: запах остался на коже. Надо достать своё полотенце. Буду стирать сам и держать при себе, иначе и его здесь за неделю превратят в половую тряпку.

За стеной заскрипели колёса. Кто-то с трудом двигал тяжёлую тележку по бугристому полу. По звуку удалось проследить, как она шла вдоль стены к складскому оконцу. Через него из мойки была видна часть склада.

Замер, прислонившись спиной к холодному металлу котла. Тележка остановилась напротив окна. Донеслись шорох бумаги, звон стекла, затем металлический грохот. Что-то уронили.

Свет в складском помещении мигнул. В этом коротком свете удалось разглядеть высокого сутулого человека в белом халате. Он наклонился к полу, поднял предмет и положил в ящик тележки. Предмет блеснул; с моего места нельзя было понять, консервная это банка или замороженный кусок мяса в целлофане.

Человек оглянулся. Лицо осталось в тени, зато белый поварской колпак был виден. Это не Шепелева: рост и сутулость совсем другие. Кто-то из смены? По одному халату не установишь.

Колёса снова заскрипели. Тележку повезли к главному выходу из подвала, где обычно вывозили мусор и списанные продукты. Лязгнула внешняя дверь. Я остался у котла и ещё некоторое время слушал: вдруг вернётся?

Что они списывают? Накладную я уже видел, но остаток мяса ещё не взвешивал. Лодкин подписал справку о спасённой раздаче; про расход мяса в ней ни слова. Что везли на тележке? И почему через выход для списанного?

Вспомнил цифры. Одиннадцать килограммов четыреста граммов. Именно столько записали в расход после пикового дня. Физическую недостачу мы ещё не проверили. Эта цифра уже держалась в памяти, как номер карты кредитора.

Тележка ушла тем же выходом, которым вывозили списанное. Кто-то в поварском колпаке грузил её здесь, возле склада. Стоило запомнить этот путь и прислушаться, когда колёса заскрипят снова. Бумаги потом покажут, что именно записали в расход.

Из мойки было видно вход продуктов, выход отходов, путь тележек. У плиты я этого не видел; теперь мог смотреть в складское оконце и слышал каждый рейс. В подвале тихо, никто не торопится объяснять мойщику, что везёт. Для наблюдения место подходило.

Медленно повернул голову к двери, ведущей в зал. Свет из коридора падал полосой на пол. Я ждал.

Через несколько минут дверь открылась, и в проёме показалась фигура Шепелевой. Она не шла быстро, как обычно. Она шагала медленно, держа в руках папку с документами. Её лицо было спокойным, даже довольным. Она увидела чистые котлы, блестящие в свете лампы.

— Ну вот, — произнесла она, останавливаясь посреди комнаты. — Красота. Жалко, что красота не кормит людей, Марк Сергеевич.

Выпрямился, вытирая руки о фартук.

— Красота дисциплинирует, Раиса Петровна. Люди видят чистоту и начинают думать, что еда тоже будет чистой. Это повышает доверие.

Шепелева усмехнулась, коротко и сухо.

— Доверие — это то, чем торгуют спекулянты. А мы работаем на госплан. Нам нужен учёт.

Она подошла ближе, разглядывая котлы.

— Ты справился. Лучше, чем другие мойщики. Обычно они оставляют нагар на дне. Ты его снял.

— Техника, — сказал я. — И немного химии.

— Химия опасна. Может оставить следы.

— Никаких следов. Проверьте сами.

Шепелева провела ногтем по стенке ближайшего котла. Ноготь заскользил по металлу, не оставив борозды. Она удовлетворённо кивнула.

— Хорошо. Ты доказал, что умеешь работать руками. Но руки не заменят головы. Голова должна помнить своё место.

Она открыла папку и достала листок.

— Завтра у тебя смена с семи утра. Котлы будут грязнее. Продуктов меньше. И… — она сделала паузу, глядя мне прямо в глаза, — …слухи ходят. Про костный суп. Про почтальона. Про то, что район требует «вашего» блюда.

Я молчал.

— Я не люблю слухи, Марк. Слухи — это хаос. Хаос разрушает систему. Система держится на правилах. Правило номер один: поварёнок не решает меню. Заведующая решает меню.

Она положила листок на край раковины.

— Вот твоё задание на завтра. Перебрать крупы. Манку, пшено, геркулес. Вычистить камни и сор. Время выполнения — до обеда. Если не успеешь — останешься после смены без оплаты. И не надейся, что за сегодняшние котлы я тебе что-нибудь прощу.

Взял листок. Бумага была чистой, типографская печать. Внизу подпись: «Исп. Лагутин М.С.» и дата. Обычная бюрократическая формальность. Но за ней стояла ловушка. Перебирать крупы — работа бесконечная, требующая сидения на корточках часами. После нескольких часов на корточках спину не разогнуть.

— Принято, — сказал я, кладя листок в карман фартука.

Шепелева посмотрела на меня ещё секунду, оценивая реакцию. Она ждала злости, возражений, просьбы. Дождаться их ей не удалось.

— Иди домой. Завтра в семь.

Она развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь с характерным щелчком замка. Велела идти домой — и заперла снаружи. Ключ от подвала был у вахтёра; придётся его дозваться.

Остался один.

Тихо. Только капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.

Подошёл к окну склада. Стекло было запотевшим. Протёр его рукавом и выглянул наружу. Ночь была синей, фонари горели тускло. Тележки не было. Склад пустовал. Но на полу, там, где недавно стояла тележка, остались влажные следы от колёс. Свежие.

Через стекло до следов не добраться. Принюхался: сквозь запах хлорки пробивался другой — рыбы? Слабый запах рыбы смешивался с машинным маслом. Рыба в подвале столовой? У них не было рыбного отдела. Рыбу привозили редко, и всегда в холодильниках.

Откуда взялся запах?

Вспомнил разговор с Лодкиным. «Снабженец приносит всё подряд». Гена Фурсов. Лично я его ещё не видел; фамилия же постоянно всплывала в разговорах о продуктах. Он поставлял мясо, овощи, специи. Он же организовывал «списание».

Рыбу на тележке могли привезти с улова или со склада. Самой рыбы через оконце я не видел; на полу остались следы от колёс. Запах-то откуда? Если убрали рыбу, надо искать, куда.

Отошёл от окна к выходу из подвала и подёргал запертую дверь. Стучал, пока с той стороны не зашаркали. Щёлкнул замок, в узкой щели показался дед Кузьма, вахтёр.

— Чего колотишь, парень? Заперли тебя, что ли? Шёл бы спать.

— Так выпустите. Ключ у вас?

— У меня. Будешь тут до утра стоять?

— Мне ещё в котельную надо, газовое оборудование проверить. Внеплановая проверка, по инструкции.

Кузьма хмыкнул.

— Ишь, проверяющий. Ты мне инструкцию на ночь не читай. Иди в общежитие, завтра разберётесь.

— А если ночью утечка? Я попросил ключ, вы отказали. Кого потом спрашивать будут, Кузьма Петрович?

Он помедлил, придерживая дверь, потом полез за связкой.

— Ладно, держи. Только быстро у меня. И обратно запри, слышишь?

Взял тяжёлую связку железных ключей. Они звякнули друг о друга. Один подходил к котельной, другой — к служебному входу на кухню: можно было пройти, минуя главный зал.

Вышел в коридор. Свет был выключен. Только аварийные лампы у выхода горели красными точками. Коридор тянулся далеко, ведя к главному входу и к лестнице наверх, в кабинет Шепелевой.

До выхода можно было дойти по прямой. Повернул к котельной.

Дверь открылась со скрипом. Внутри пахло углем и серой. Котлы гудели, поддерживая температуру в трубах отопления здания. Но рядом с ними, в углу, стояла небольшая печь для подогрева воды в столовую. Печь была топкой наружу, в соседнюю комнату — кладовую топлива.

Комната была заперта. Но замок был навесным, ржавым. Достал из кармана фартука проволоку, которую вытащил из щётки для чистки котлов. Проволока была гибкой и прочной.

Вскрыл замок за две минуты. В прошлой жизни я открывал сейфы ресторана, чтобы достать документы для проверки налоговой. Это проще.

Дверь открылась. Внутри было темно. Пахло пылью и сухими дровами. Включил фонарик Лодкина. Луч света выхватил стеллажи с углём и дровами.

На дальнем стеллаже, за рядами берёзовых поленьев, стояла коробка. Не с дровами. С бумагами. И поверх неё лежал пакет из непрозрачного пластика.