Повар. Назад в СССР 85 год Том 4

Глава 1

Оставив Витьку с горячим цехом, мы с Зоей отправились к Матвею до совещания. Время оставалось только на одно: найти лист с правилами, а не снова перебирать историю Лодкина. Почтальон жил в частном доме на окраине, среди старых яблонь. Его веранда завалилась книгами, газетами и коробками.

Матвей встретил меня в валенках, несмотря на плюсовую температуру. — А, Лагутин! Заходил? Кофе будешь? Или чай с чабрецом? — Чай, — согласился я. — Мне нужны афиши. Старые. Районные смотры. Семидесятые годы.

Глаза Матвея заблестели. Он обожал архивы. Ради таких просьб он готов был перевернуть всю веранду. — Афиши? Так у меня их россыпью. Половина пошла на растопку зимой, прости господи. Но я оставил самое ценное. Подшивки «Огонька» есть? Есть. Там иногда вкладыши клеили.

Он полез в дальний угол веранды, под старую тумбу. Вытащил пыльную пачку бумаги, перевязанную бечёвкой. — Держи. Здесь всё. С 65-го по 84-й. Но порядок там... хаос.

Мы с Зоей перебирали бумагу, посматривая на часы. Афиша, уже висевшая у нас, была конкурсным списком; здесь требовался лист с условиями того же смотра. Пыль стояла коромыслом. Кашель терзал горло. — Вот, — сказала Зоя, доставая листок из-под подшивки журнала. — Год 1972. «Районный смотр кулинарного искусства».

Взял афишу. Бумага была тонкой, желтоватой. Шрифт угловатый, советский. «Лучшее блюдо рабочего стола. Конкурс на лучшее использование субпродуктов».

Сердце ёкнуло. Эта тема существовала. Официально. В уставе смотра. — Слушай сюда, — пробормотал я, разворачивая афишу. — «Пункт 4. Тематика конкурса определяется голосованием заведующих предприятий общественного питания. Единоличное решение организационного комитета недопустимо».

Зоя ахнула. — Это ломает их план. Крайнов не может утвердить тему сам. Ему нужно голосование. — Да. Но есть ещё одна деталь. Смотри.

На обороте афиши была рукописная пометка. Чернильная ручка, синяя, выцветшая. Почерк дрожащий, но чёткий. «Конкурсанты: Лодкин Ефим Степанович (столовая №4). Пасека Викентий Николаевич (ресторан "Заря"). Лауреат: Пасека В.Н.»

Ниже, другим почерком, более нервным: «Примечание судьи: Лодкин срезан вне финальной дегустации. Официальная причина: состояние здоровья. Спорно».

Зоя посмотрела на меня. — «Срезан вне финальной дегустации»? Что это значит? — Это значит, — сказал я медленно, чувствуя холодок по спине, — что финальное блюдо не попробовали. До судейского стола его не донесли. Его убрали. До того, как его оценили.

Пометка совпадала с конкурсным списком на нашей стене. Она подтверждала снятие до финальной дегустации — но не рассказывала, кто подменил блюдо и было ли оно вообще вынесено. Эту часть мог объяснить только Лодкин.

Вернулись в столовую до выхода в трест. Команда собралась на кухне. Лодкин сидел на табурете, сгорбившись. Он знал, что мы ходили к Матвею. Видел афишу.

Положил листок перед ним. — Ты знаешь, что здесь написано. Лодкин не тронул бумагу. — Знаю. — Про изъятый нож вы рассказывали. А что было с финальным блюдом? — Потому что правда ничего не меняет, — сказал он хрипло. — Меня убрали. Пасека победил. Я ушёл. Жизнь продолжилась.

— Нет, — сказал я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Она не продолжилась. Она застыла. Ты стал тенью в моей кухне. Но сегодня я увидел твой уровень. Субпродукты. Техника. Тема рабочего стола. Это твоё поле боя.

Лодкин поднял глаза. В них была не жалость, а злость. Чистая, горячая злость. — Ты хочешь использовать меня. — Я хочу дать тебе шанс ударить обратно. Не кулаком. Бумагой. Голосом.

Витька переминался с ноги на ногу. — А что делать с темой? Скоро совещание. — Мы идём туда, — сказал я, выпрямляясь. — Мы требуем голосования. Мы читаем устав. Мы ломаем их единоличное решение.

Зоя подошла к Лодкину. Аккуратно, почти неуверенно, коснулась его плеча. — Ефим Степанович, научите меня соусу. Настоящему. Тому, что вы делали в 72-м.

Старик посмотрел на её руку. Потом на меня. Долго молчал. — Соус требует времени, — сказал он наконец. — И рук. Много рук. — У нас есть время, — ответил я. — До смотра ещё есть несколько дней. И у нас четыре пары рук.

Сложил афишу и положил её в карман фартука. Жёсткий сгиб упирался в живот; проверить пункт четвёртый можно было, не отходя от плиты.

За окном уже шёл рабочий день. Город шумел. Очередь к нашей столовой уже формировалась. Люди шли за едой, и скоро Витьке придётся встать на раздачу. Нам же до этого надо было добраться до треста и добиться голосования по регламенту.

Перед выходом начался обычный утренний хаос. В цеху стоял запах свежего хлеба и вареного картофеля. Но настроение было другим. Тревожным.

— Повестка на столе, — сказала Зоя, входя в кухню. — Совещание в девять, в малом кабинете треста. Как ночью подтвердили.

Кивнул. Лодкин стоял у плиты и мешал котёл размеренно, следя за дном; на наши голоса больше не вздрагивал.

Витька вошёл с почты. — Марк Сергеевич, там краше. На дверях висит объявление: «Тема смотра: Банкетное блюдо из дефицита. Утверждено приказом №14». — Приказом? — я усмехнулся. — Уже приказ? — Уже.

Это была ловушка. Если тема уже утверждена приказом, спорить бесполезно. Нужно доказывать, что приказ незаконен. Или что он противоречит уставу.

— Афиша у тебя? — спросил Лодкин. — Да. — Тогда мы готовы.

Я посмотрел на команду. Четверо человек. Повар, разведчик, официант и старый мастер. Против системы, которая кормила элиты и морила голодом простых людей.

— Идём, — сказал я. — Покажем им, что такое настоящий вкус. Не тот, что куплен за государственные деньги. А тот, что сделан своими руками.

Мы вышли из столовой. Солнце било в глаза. Впереди, за углом, маячил величественный фасад здания треста. Там сидел Крайнов. Вежливый. Чистый. Опасный.

В кармане хрустнула бумага с правилами. Крайнову придётся её прочесть.

У двери малого кабинета уже толпились заведующие. Матвей держал папку под мышкой, чтобы её не задели в тесноте. Зоя поправила мне воротник, как поправляла угол салфетки: быстро, без лишней нежности. Пальцы задержались у пуговицы на мгновение.

— Не начинай с крика, — сказала она. — Сначала пусть прочитают.

— А если читать не захотят?

— Тогда громко прочитаешь ты.

Витька освобождал Лодкину место возле двери. Старик отказался от стула в коридоре и пошёл с нами. Он пришёл сам. Я придержал для него дверь и пропустил вперёд.

В малом кабинете треста пахло линолеумом, свежевымытой пылью и чьим-то лосьоном после бритья. Кондиционер гудел в углу, как старый трансформатор на подстанции, нагнетая духоту, от которой воротник сорочки мгновенно прилипал к шее. Я сидел на пластмассовом стуле в третьем ряду, чувствуя спиной взгляд Зои, которая усадила меня сюда пять минут назад, и сунула в карман пиджака сложенный листок. Бумага была тёплой от её руки. Или мне так казалось.

Перед нами возвышался президиум: три человека за длинным столом, покрытым зеленым сукном. По центру — Ипполит Сергеевич Крайнов.

При нашем прошлом разговоре он сидел на краю кухонной табуретки. Здесь у него был стол президиума, и он держался иначе. Крайнов был молод для своего поста, лет пятидесяти, но держался так, будто ему двадцать пять. Аккуратно подстриженные виски, белоснежный платочек в нагрудном кармане серого костюма тройки, очки в тонкой золотистой оправе, которые он снимал только чтобы протереть салфеткой. Улыбка у него была дежурная, ровная, как строчка на машинке, и глаза за стеклами смотрели на зал не сверху вниз, а чуть сбоку, с интересом наблюдателя за муравьями.

Сжал челюсти и согнул пальцы, привычно примеряясь к рукояти ножа. Всю первую жизнь в напряжённую минуту меня спасала работа у доски. Сейчас под пальцами был только холодный пластик стула.

— Добрый день, товарищи, — голос Крайнова заполнил зал без усилия, мягкий бархатистый бас, который приятно вибрировал в грудной клетке слушателей. Он даже не повысил тона. Ему это было не нужно. — Рад видеть всех. Знаю, что ваши смены тяжелые, что кухня не стоит на месте, поэтому буду краток. Вопрос у нас один, но важный. Фундаментальный.

По залу пробежал шелест. Двадцать четыре заведующих столовыми района, плюс пара человек из облпита, плюс мы с Лодкиным, Витькой и Зоей, сидящими у задней стены на местах для «молодых специалистов». Нас сюда пустили как «наблюдателей», хотя каждый понимал, что наблюдатели иногда мешают.

Крайнов открыл свою папку. Кожаную, дорогую, с тиснением герба. Внутри лежали готовые бланки протокола. Они уже были распечатаны. Тема уже была написана чернилами, пока мы шли сюда.

— Районный смотр общепита проходит раз в два года, — продолжил он, перелистывая страницу. — Обычно мы берем тему банкетов. Но времена меняются. Дефицит учит нас креативности. Поэтому предлагаю закрепить текущую повестку следующим образом: «Банкетное блюдо из дефицитных продуктов». Это покажет класс наших поваров, умение работать с тем, что есть, и превращать его в праздник. Согласны?

Он произнес это утвердительно. Не вопросительной интонацией. Его «согласны?» звучало как приказ, замаскированный под вежливость.

Зал замер на секунду, а затем начал кивать. Сначала робко, потом увереннее. Заведующие столовых, те, кто жил на накладных и списаниях, видели в этом спасение. Банкетное меню означало заказы со стороны, спецзаказы для партсобраний, возможность выбить через профсоюз лишнюю коробку консервов или бутылку шампанского под предлогом «пробы продукта». Это было выгодно. Это было привычно. Это было безопасно.

«Праздник живота для избранных», — подумал я. И представил очередь за комплексным обедом, где женщина просит добавить еще полчерпака супа, потому что дома дети голодные. Представил Витьку, который читает маркировки на ящиках с вырезкой высшего сорта, закупленной по отдельному каналу снабжения, мимо фондов районного питания.

Нет. Так дело не пойдет. Если тема останется «банкетной», то правила игры останутся старыми. Старые правила защищали Пасеку. Старые правила убивали таких, как я.

Я посмотрел на Лодкина. Ефим Степанович сидел прямо, как струна, глядя на пустую стену напротив. Он знал. Он чувствовал фальшь этого «предложения», потому что сам когда-то играл в эту игру.

Крайнов улыбнулся своей безупречной улыбкой и потянулся к ручке, чтобы поставить подпись в протоколе.

— Тогда считаем, что вопрос закрыт. Переходим к составу комиссии...

Голос мой вышел тише, чем я хотел. Сухость во рту сыграла злую шутку. Прокашлялся и встал. Стул скрипнул по линолеуму. Этот звук резанул тишину зала, как нож по фарфору.

Все головы повернулись ко мне.

Ипполит Сергеевич медленно поднял глаза. В них не было раздражения. Только легкое удивление, граничащее с жалостью. Как на ребенка, который сказал неприличное слово в церкви.

— Товарищ Лагутин, пожалуйста, садитесь. Мы обсуждаем административные вопросы. Вы здесь как специалист широкого профиля, вас это касается косвенно.

— Меня это касается напрямую, — я сделал шаг вперед, выходя из ряда стульев. Колени дрожали, но я заставил себя дышать ровно. Вдох носом, выдох ртом. Техника медитации перед сервисом. Помогала тогда, поможет сейчас. — Ипполит Сергеевич, пункт третий повестки не может быть закрыт до обсуждения альтернатив. Согласно регламенту совещаний треста, любой участник имеет право заявить мотивированное возражение до голосования.

Крайнов снял очки. Протер их платком. Медленно. Намеренно.

— Регламент предусматривает обсуждение до формулировки итоговой резолюции, Марк Сергеевич. Резолюция уже сформулирована мною как председателем оргкомитета. Ваша задача — готовить еду, а не бюрократию. Сядьте.

— Тема «Банкетное блюдо» исключает рабочих, — я говорил громче, чувствуя, как адреналин разливается по телу жаром. — Она смещает фокус с массового производства на единичные кейсы. Смотр должен отражать реальность района. А реальность — это поток. Три тысячи человек в день.

— Реальность района такова, какой ее определяет райисполком и управление общепита, — отрезал Крайнов. В его голосе впервые появилась стальная нотка, спрятанная под бархатом. — Вы вторглись в компетенцию руководства. Прошу покинуть зал, иначе я буду вынужден вызвать охрану треста.

Тишина стала звенящей. Зоя у задней стены схватилась за край спинки стула. Витька побледнел. Лодкин не шевельнулся, но его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак.

Оставшись на месте, достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок. Лист с правилами, найденный утром у Матвея. Зоя сунула его мне перед входом, а афишу держал сам почтальон.

— В условиях смотра есть тема рабочего стола, — сказал я, не спрашивая разрешения продолжать. — И порядок выбора темы. Вы можете предложить банкет, Ипполит Сергеевич. Но заведующие должны получить возможность выбрать другое.

Поднял лист, показывая его залу.

— Не говорю, что банкет запрещён. Говорю, что он не единственный вариант. Здесь сидят люди, которые ежедневно кормят тысячи рабочих. Они разве меньше умеют, чем ресторанные повара?

Крайнов помрачнел. Его улыбка исчезла, сменившись гримасой скучающего терпения.

— Молодой человек, вы держите старые условия, а не сегодняшний приказ. Смотр — творческое мероприятие. Искусство требует свободы выбора ингредиентов, а не ваших рамок рабочего потока. Сядьте, Лагутин. Это последний раз, когда я прошу.

Он сделал паузу, ожидая, что я сломлюсь. Что я почувствую тяжесть авторитета, возраст, должность. Что я стану маленьким мальчиком перед большим начальником.

Но я помнил другую кухню. Кухню ресторана, где шеф мог уволить тебя за одну каплю соуса, пролившуюся на тарелку, и никто не вздохнул бы против. Там страх был инструментом дисциплины. Здесь страх был инструментом манипуляции. И я умел читать оба языка.

— Искусство кормить людей — это не выбор между лобстером и камбалой, Ипполит Сергеевич, — я положил руку на грудь, ощущая стук сердца под рубашкой. — Это умение сделать так, чтобы рабочий после смены получил горячее, вкусное и быстро. Это и есть высший пилотаж. Потому что лобстера можно купить. А скорость и качество в условиях дефицита — это система. Моя система.

Некоторые заведующие переглянулись. Один из них, грузный мужчина с красным лицом, известный всем как хозяин столовой при автобазе, тихо хмыкнул. Он узнавал в моих словах свою боль. Свои очереди. Свои жалобы профсоюзам.

Крайнов видел эти переглядки. Его веки чуть дернулись. Он понял, что теряет контроль над аудиторией не из-за моей речи, а из-за правды, которую эта речь вскрывала.

— Тема утверждена мною, — повторил он жестко, возвращаясь к канцелярской фразеологии, чтобы снова забрать власть в свои руки. — Возражения отклонены. Секретарь, фиксируйте.

— Не имеете права, — послышался спокойный, но твердый голос справа от меня.

Это был Матвей. Почтальон стоял у стены, прислонившись плечом к двери, как будто ждал окончания скучного спектакля. В руках он держал большую картонную папку, перевязанную веревкой.

Крайнов посмотрел на него с недоумением.

— Кто вы такой?

— Архивист района, если угодно, — Матвей усмехнулся щербато, но доброжелательно. — И друг тех, кто хочет знать, как правильно вести дела. Ипполит Сергеевич, вы ссылаетесь на полномочия председателя оргкомитета. Но давайте вспомним устав районного смотра 1972 года. Если порядок выбора изменён, скажите, каким документом.

Я передал ему лист с условиями, который только что показывал заведующим. Матвей положил его на раскрытую папку и повернул к залу. Крупный шрифт, трафаретная печать. Лист, найденный утром под подшивкой «Огонька».

— Раздел второй, пункт четвертый, — Матвей не читал, он знал текст наизусть. — «Утверждение темы смотра осуществляется исключительно гласным голосованием присутствующих представителей предприятий общепита. Решение единоличное, принимаемое председателем оргкомитета, считается ничтожным и не подлежащим исполнению».

Зал загудел. Громче, чем раньше. Слова «ничтожное» и «единоличное» работали как заклинание. Все знали, что начальник часто решает сам. Но мало кто знал, что по бумаге это незаконно.

— Это... это архивная пыль, — Крайнов попытался сохранить лицо, но его голос потерял бархатистую уверенность. Теперь в нем слышался металл, режущий ухо. — Устав семидесятого второго года давно устарел. Есть новые методические рекомендации управления.

— Есть порядок, по которому раньше выбирали тему. Если его изменили, покажите новый, — Матвей шагнул ближе, протягивая афишу ближайшему заведующему. — Хотите, проверьте штамп почтового архива? Он там. Настоящий. Из года выпуска. Ни одна буква не исправлена.

Заведующий взял афишу, прочитал пункт вслух. Его сосед заглянул через плечо. Текст был четким, крупным. Теперь пункт слышали и в задних рядах. Заведующий передал лист соседу, а тот повернул его к свету, проверяя печать.

Пока лист переходил из рук в руки, я шагнул вперёд.

— Голосование! — крикнул я. — Требуем поставить на голосование две темы: предложенную вами и нашу! «Обед трудового дня» против «Банкета из дефицита»!

— Поддерживаю! — раздалось слева. Голос принадлежал женщине, заведующей столовой НИИ. Она ненавидела Пасеку, потому что тот перехватил у неё заказ на научную конференцию.

— Поддерживаю! — мужской голос, автобаза.

— Поддерживаю! — еще один, из ЖЭКа.

Лавина набирала силу. Люди, которые молчали из страха перед должностью, теперь говорили из страха перед нарушением закона. А нарушение закона для советского чиновника было страшнее плохого обеда.

Крайнов смотрел на зал. Его лицо оставалось маской, но я видел, как напряжены мышцы на шее. Он понимал, что проиграл первый раунд. Он мог отвергнуть старый лист. Но тогда требовалось предъявить другой порядок — при всех заведующих, которые уже просили слова. Он мог только давить авторитетом, но авторитет трещал.

— Хорошо, — произнес он наконец. Слово вышло сквозь зубы. — Пусть будет голосование. Но предупреждаю: если большинство выберет вашу «рабочую баланду», ответственность за имидж района ложится на инициаторов.

Инициаторы. Он назвал нас так. Не коллегами. Не специалистами. Инициаторами беспорядков.

Подошел к столу президиума. Руки дрожали, но я спрятал их за спину. Нужно было решить исход дела. Не просто предложить идею, а дать ей вес.

— Ипполит Сергеевич, прежде чем голосовать, — я говорил так, чтобы слышал весь зал. — Хочу заявить о ставке.

Тишина упала плотная, ватная.

— Команда столовой номер четыре, где я работаю, берет на себя обязательство представить систему «Обеда трудового дня» на смотре. Если мы проигрываем конкурс — я лично уйду из этой столовой. Это моя ставка, не увольнение всей команды. А сегодня я прошу одного: дать нам готовить наравне и оценивать результат, а не цену сырья.

Заведующие начали перешептываться. «Уйти самому?» «После всего, что поднял?» Для советского человека это было равносильно самоубийству. Но именно эта радикальность придавала словам вес. Я назвал собственное место работы. От этой ставки уже нельзя было отступить, сославшись на горячность.

Лодкин встал. Медленно, шаркая ногами, но уверенно. Он подошел ко мне и положил руку на плечо. Тяжелую, пахнущую луком и табаком руку.

— Я поддерживаю рабочий стол, — сказал Ефим Степанович тихо, так что секретарь придвинулся, чтобы услышать. — Уходить сейчас никому не советую. Сначала дадим людям обед.

Витька поднялся следом. Зоя встала у задней стены, расправив юбку, и посмотрела на президиум, с таким выражением, словно сама готова была выйти на бой.

Мы стояли стеной. Четыре человека против системы. Против красивого мужчины в дорогом костюме.

Крайнов посмотрел на нас. В его глазах мелькнуло что-то новое. Не злоба. Не презрение. Любопытство. Опасное, хищное любопытство. Он оценивал. Он понимал, что мы не дураки, играющие в бунт. Мы профессионалы, которые нашли рычаг давления.

— Проводите голосование, — сухо бросил он секретарю.

Секретарь отодвинул готовый протокол и взял чистый лист.

— Голосуют заведующие, — сказал он. — Участники команд и наблюдатели не считаются.

Зоя села. Витька опустился рядом с ней. Лодкин остался стоять у моего плеча, но руки не поднял: здесь у него был голос повара, не голос заведующего. Я тоже отошёл к стене.

— Кто за «Обед трудового дня»?

Первой подняла руку заведующая столовой НИИ. Следом — автобаза. Потом ещё одна рука, ещё три. Крайнов смотрел не на меня: на каждого, кто переставал ждать его кивка.

Секретарь пересчитал руки, записал число. Отдельно спросил сторонников банкета. Все двадцать четыре заведующих были учтены.

— Восемнадцать против шести, — объявил он. — Тема «Обед трудового дня» утверждена.

Победа. Громкая, убедительная, необратимая.

Зал аплодировал. Не бурно, сдержанно, но искренне. Заведующие хлопали себе самим, за то, что рискнули. За то, что показали характер. Матвей собрал прошедший по рукам лист и вернул мне; я сложил его вчетверо, убрал в карман.

Крайнов не аплодировал. Он аккуратно сложил свои бумаги в папку. Надвинул очки. Посмотрел на часы на запястье.

— Совещание окончено, — сказал он. — Те, кто участвует в подготовке конкурса, остаются. Остальные свободны.

Люди начали расходиться. Кто-то хлопал меня по спине. Зоя подошла, взяла меня под локоть. Ее пальцы были холодными, но крепкими.

— Ты сумасшедший, — сказала она одними губами. — Полностью.

— Может быть, — ответил я, чувствуя, как ноги становятся ватными. Адреналин отступал, оставляя после себя сильную слабость.

Глава 2

Через пять минут в зале остались только мы, Крайнов и двое его помощников, которые вышли в коридор курить.

Крайнов остался сидеть за столом. Он не спешил уходить. Он наливал воду из графина в стакан. Струя текла ровно, прозрачная.

— Марк Сергеевич, — позвал он. Тихо. Без приказа.

Отпустил Зою и подошел к столу. Лодкин и Витька остались на своих местах, готовые вмешаться, если понадобится, но Крайнов смотрел только на меня.

— Садитесь.

Я сел на стул напротив него. Расстояние было небольшим. Меньше метра. Я чувствовал запах его одеколона — сандал и что-то свежее, химическое.

— Вы хорошо играете, молодой человек, — сказал Крайнов. Он поставил стакан на стол и придвинул ко мне конфету в серебряной обертке. — Очень хорошо. Вы использовали то, чего другие боятся использовать. Закон. Правила. Ставку. Это редкость.

— Спасибо, Ипполит Сергеевич, — я не взял конфету.

— Не благодарите. Я говорю не комплимент ради комплимента. Я говорю констатацию факта. Вам тридцать не скоро. У вас есть имя. У вас есть команда, которая за вас горой. И у вас есть потенциал, который теряется в районной столовой.

Он наклонился вперед. Его голос стал ниже, интимнее.

— Я могу предложить вам другое. Ресторан в центре города. «Столичный». Там другая аудитория. Другие деньги. Другие возможности. Командировки в Москву, в Ленинград. Обучение за границей, если хотите. Имя. Настоящее имя, которое будет значить больше, чем «заведующий кухней».

Смотрел на него, а перед глазами уже стояла другая кухня: столы, оборудование, продукты, которые здесь приходится добывать с боем. Он перечислял всё, чего мне хотелось, и следил, как я слушаю. Даже конфету придвинул ближе, будто мы уже договорились.

Это было опаснее любой угрозы.

— Почему я? — спросил я.

— Потому что вы думаете как системщик, а готовите как художник. Такие люди нужны в системе, чтобы делать её эффективной. А не чтобы ломать её изнутри ради принципов.

Крайнов улыбнулся. Мягко. По-отечески.

— Подумайте, Марк. Тема смотра за вами. Это успех. Но успех временный. Система съест вас, если вы будете оставаться в ней рядовым игроком. Станьте партнером. Я помогу вам уйти туда, где вам место.

Встал. Стул скрипнул.

— Спасибо за предложение, Ипполит Сергеевич.

— Вы отказываетесь? — в его голосе появилось легкое удивление.

— Нет. Я беру паузу.

Повернулся и пошел к выходу. Лодкин и Витька ждали меня у дверей. Зоя стояла рядом, прижимая к груди блокнот.

— Ну как? — спросила она, когда мы вышли в коридор.

— Отлично, — сказал я. — Мы выиграли тему.

— А он? — Витька кивнул в сторону кабинета.

— Он предложил мне работу, — я закурил, хотя раньше не курил на ходу. Пальцы тряслись, зажигалка никак не хотела щелкать. Витька молча дал мне огня. — Хорошую работу.

Зоя нахмурилась.

— И ты согласился?

— Нет, — я затянулся. Дым обжег легкие, привел в чувство. — Я сказал, что подумаю.

— Это хуже, чем «нет», — пробормотал Лодкин. — Когда говорят «подумаю», значит, цена не устроила.

— Цена устроила бы всегда, Ефим Степанович, если бы я был жадным, — ответил я. — Но я повар. Мне нужна очередь. Моя очередь. Она не переводится. Пусть приходят.