Повар. Назад в СССР 85 год Том 4

— Стоп, — Клава остановила меня рукой. — Дата протокола? Номер?

— Вчерашнее совещание, номер три. Пункт об утверждении темы. Он у вас перед глазами.

— Пишем точно, — она быстро набрала текст на своей машинке. Стук клавиш стал громче, ритмичнее. — Теперь список документов. Меню, раскладка по переменам, схема технологических карт с указанием времени приготовления. Всё в двух экземплярах. Один тебе, второй мне. И входящий номер я поставлю только после того, как ты распишешься за получение копии.

Следил за её работой. Это было похоже на приготовление сложного блюда: каждый ингредиент на своём месте, порядок действий неизменный. Ошибка здесь стоила дороже, чем соль в супе. Ошибка означала потерю заявки. Потеря заявки означала поражение до начала боя.

В приёмную вошёл Гладышев Фрол Степанович. Он появился бесшумно, словно выскользнул из тени шкафа с папками. Его костюм был идеально отглажен, галстук завязан узлом «виндзор», а в руках он держал тонкую кожаную папку. Лицо у него было гладким, выбритым до синевы, и улыбка — вежливая, краевая, которую я видел на фотографиях Крайнова в газетах.

— Двойная бухгалтерия, Лагутин? — Гладышев остановился посреди комнаты, не здороваясь. Его голос был мягким, почти бархатным, но в нём звенел металл. — Или ты думаешь, что если бумаг вдвое больше, то можно спрятать хвост?

Клава не отвлеклась от печати.

— Фрол Степанович, вы в приёмной по делу или просто воздух портите?

— По служебной необходимости, — он повернулся ко мне. — Тебя видят слишком часто в документах, Марк Сергеевич. Заявки, протоколы, теперь вот это. Зачем два экземпляра? Один экземпляр — одна ответственность. Два — попытка переложить вину на другого. У вас же там... хаос в цехе?

Он имел в виду Лодкина. Или Зою. Или всё сразу. Это была ловушка. Если я оправдываюсь, я признаю слабость. Если злюсь — теряю лицо перед свидетелями.

Посмотрел ему прямо в глаза, удерживая папку на столе. Бланки оставались у Клавы, и отвечать можно было без спешки.

— Нет, Гладышев Фрол Степанович, — сказал я. — Входящая документация. Согласно уставу смотра, заявка должна быть зарегистрирована в журнале учёта входящих корреспонденций общепита. Один экземпляр хранится у заявителя, второй — у регистратора. Это не двойная бухгалтерия. Это гарантия того, что моя бумага не потеряется в пути. Вы ведь знаете, как быстро теряются бумаги в нашем районе? Особенно те, которые кому-то мешают.

Гладышев сузил глаза. На секунду он перестал улыбаться, потом приподнял уголки губ снова.

— Красиво рассуждаешь, поварёнок. Только бумажки не накормят комиссию. Вкус накормит. А вкус у тебя... сомнительный. Рабочий стол — это не ресторан. Там грязь, очереди и запах пота.

— Там правда, — ответил я. — А у вас в «Заре» правда подана под соусом из дефицитных креветок. Но мы же договорились: тема «обед трудового дня». Значит, судить будут по тому, как мы кормим людей, а не по тому, сколько денег у нас в карманах.

Клава ударила пробел. Машинка замолчала.

— Готово, — она выдернула лист из барабана. — Журнал присутствующих. Фрол Степанович, поскольку вы находитесь в приёмной в момент регистрации важного документа и выражаете мнение по существу, я обязана зафиксировать ваше присутствие как свидетеля процедуры. Подпишите здесь, в графе «Присутствовали при оформлении».

Гладышев замер. Папка в его руках чуть дёрнулась.

— Это формальность, Клава Никифоровна. Я всего лишь прохожу мимо.

— Форма защищает содержимое, — отрезала она, протягивая ему ручку. — Или вы боитесь подписаться? Тогда я запишу: «Свидетель отказался от подтверждения факта присутствия при регистрации заявки столовой №4». Для комиссии это будет выглядеть странно, не находите? Почему инспектор не подтвердил факт? Скрыл что-то?

Гладышев взял ручку, перехватил её негнущимися пальцами и подписал имя мелким, аккуратным почерком, не поднимая глаз.

— Вы преувеличиваете значение канцелярии, Лагутин, — бросил он, возвращая ручку на стол. — Когда комиссия придёт с проверкой, ваши номера входящих будут последним, о чём они вспомнят. Они вспомнят температуру борща. Они вспомнят, есть ли мясо в котлете. А ваш Лодкин...

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— ...ваш Лодкин имеет проблемы со здоровьем. Мы получаем уведомления. Санитарная служба обеспокоена.

Я прижал локтем свою папку. «Санитарная служба» — про этот ход уже говорил Крайнов. Гладышев произнёс угрозу при Клаве, даже не понизив голоса.

— Обеспокоена? — переспросил я ровным голосом. — Кто обеспокоен, Фрол Степанович? Вы? Или Пасека? Потому что у Лодкина руки золотые, а сердце здоровое. Проблемы бывают у тех, кто ест много, но не умеет переваривать правду.

Гладышев улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Мы увидимся на смотру, Марк Сергеевич. Увидим, кто переварит.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и лёгкого презрения.

Клава проводила его взглядом, полным профессионального отвращения, и повернулась ко мне.

— Твой ход, молодой человек. Он не шутит. «Здоровье» — это способ вычеркнуть фамилию до того, как ты успеешь открыть рот.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому и прошу два экземпляра. Свой сохраню, второй останется здесь. Демешко покажу зарегистрированную заявку: пусть запомнит номер, состав и приложения. Ему оставлю отдельную техкарту, а заявку из рук не выпущу.

Клава хмыкнула.

— Демешко? Тот, кого вчера сняли с комиссии «по нагрузке»? Он теперь никто. Обиженный никто опаснее лояльного врага.

— Именно поэтому он нужен. Не как член комиссии. Как свидетель. Человек, которому нельзя верить официально, но которому верят по-человечески.

Забрал свои документы. Клава проставила один входящий номер на обоих экземплярах, внесла его в журнал. Один оставила в своей папке, другой вместе с моими приложениями передала мне. Щелчок штампа прозвучал как выстрел.

Коридор треста был длинным и гулким. Свет ламп дневного света мерцал, создавая эффект старой киноплёнки. Я шёл к выходу, чувствуя тяжесть папки под мышкой, когда увидел Демешко.

Аркадий Сергеевич сидел на скамейке у окна, закутавшись в свой старый плащ. Он курил, выпуская дым в сторону открытой форточки, чтобы не нарушать режим. Лицо у него было серым, глаза красными от недосыпа и злости. Он выглядел как человек, которого вынули из воды и забыли вытереть полотенцем.

Увидев меня, он не встал. Только затянулся глубже.

— Что, смеяться пришёл? — спросил он грубо. Голос срывался.

Сел рядом. Плащ пах табаком и мокрой шерстью.

— Смеяться буду позже, если выиграю. Сейчас пришёл дать то, что ты любишь больше смеха.

Демешко повернул ко мне голову...