Маленький принц. Расшифровка. 21 ключ: путь через семь планет
- -
- 100%
- +
Веданта сильнее всего совпадает с принцем в практическом выводе. Укоренившуюся васану не вырывают усилием воли: она и есть воля. Поэтому работа ведётся не с большими склонностями, а с мелкими и свежими, и ведётся ежедневно. Отсюда же ответ на вопрос, который глава оставляет без ответа: как отличить баобаб от розового куста, пока они похожи. Веданта сказала бы — по направлению, а не по виду. Смотрят не на то, каков росток, а на то, куда он тянет.
Даосизм. Справляйся с трудным, пока оно легко
Шестьдесят четвёртая глава «Дао дэ цзин» — это и есть глава о баобабах, написанная за две с половиной тысячи лет до неё. Что покоится, то легко удержать; что ещё не проявилось, о том легко позаботиться; ломкое легко разбить, мелкое легко рассеять. Действуй, пока не возникло; наводи порядок, пока не началась смута.
Дальше идут образы, которые Сент-Экзюпери мог бы поставить эпиграфом. Дерево в обхват вырастает из крошечного ростка. Башня в девять ярусов начинается с горсти земли. Путь в тысячу ли начинается под ногами.
Лао-цзы делает отсюда вывод, который редко цитируют: поэтому мудрец не совершает великого и потому способен совершить великое. Иначе говоря, подвиг есть признак упущенного срока. Там, где вовремя выпололи росток, не нужны слоны и не нужен героизм.
Притча про стадо слонов в пятой главе работает ровно на это. Принц спрашивает, съедят ли барашки баобабы; рассказчик объясняет, что баобаб — дерево с церковь величиной и что целое стадо слонов с ним не справится. И принц смеётся и говорит: их пришлось бы поставить друг на друга. Героическое решение здесь нелепо по существу, а не по масштабу.
Герметизм. Огонь, который нельзя оставить
Алхимическая литература возвращается к одному требованию чаще, чем к любому рецепту: режим огня. Температуру держат ровной, непрерывно, иногда месяцами. Отлучился, уснул, доверил подмастерью — работа погибла, и начинать надо с начала.
Отсюда образ алхимика, который спит у печи. В трактатах это подаётся не как самоотверженность, а как условие ремесла: Великое делание проваливают не от невежества, а от перерывов.
Вторая герметическая операция, прямо относящаяся к прополке, — separatio, отделение. Чистое отделяют от нечистого, причём на ранней стадии, пока они различимы. Соединившись, они образуют смесь, которую уже не разнять.
И герметическая тонкость, которой нет в других традициях. Сорную траву в алхимии не выбрасывают: отделённое нечистое идёт обратно в работу, в другом качестве. Рассказчик, впрочем, этого утешения не даёт. Баобаб на маленькой планете годен только на то, чтобы быть вырванным, и в этом пятая глава жёстче своих источников.
Юнгианская психология. Работа, которую вечный мальчик не делает
Юнг описывал комплекс как содержание, которое отщепилось и живёт самостоятельно, притягивая к себе всё новое. Пока комплекс мал, он проявляется мелочами — оговоркой, раздражением не по поводу, необъяснимой усталостью. Укрепившись, он перестаёт быть содержанием психики и становится её хозяином, и человек говорит «я такой».
Тень растёт по тому же закону, и растёт именно на непризнанном. Не на дурном — на незамеченном. Юнг настаивал, что опасно не зло в человеке, а та его часть, которую он отказался рассматривать, потому что рассматривать было неприятно или скучно.
Скука здесь ключевое слово, и на нём юнгианское прочтение расходится с текстом сильнее всего. Принц произносит: работа очень скучная, но очень лёгкая. Фон Франц остановилась бы на этой фразе надолго, потому что ежедневная, лёгкая и скучная работа — ровно то, чего puer aeternus не выполняет никогда.
Вечный мальчик способен на многое: на риск, на жертву, на озарение, на подвиг. Он не способен на понедельник. Фон Франц описывает это как отказ от «провинциальной» жизни: человек готов спасти мир и не готов вынести мусор, потому что подвиг подтверждает избранность, а мусор — нет.
И тогда вся пятая глава читается иначе. Принц говорит о дисциплине правильные слова. Но он единственный житель своей планеты, и планету он в итоге бросит: уйдёт, оставив вулканы прочищенными, баобабы выполотыми и розу под колпаком, — то есть наведя порядок напоследок, как наводят порядок перед отъездом. Проповедь о ежедневной работе произносит тот, кто от ежедневной работы ушёл.
Ступень пути. Содержание мира
Четвёртая ступень — единственная в книге, где герой ещё дома и ещё отвечает за своё место. Всё, что будет дальше, — путешествие. Эту ступень стоит запомнить: к ней вернётся ключ о приручении, где ответственность появится снова, уже в другом виде.
Синтез
Шесть традиций сходятся настолько тесно, что интереснее отметить, чем именно. Все они описывают не борьбу, а режим. Каббала полет йецер ѓа-ра каждое утро, суфизм ведёт ежевечерний отчёт, веданта работает со свежими отпечатками, даосизм требует действовать до возникновения, герметизм держит огонь без перерывов, юнгианство следит за мелочами, пока они мелочи.
И все шестеро говорят одно о сроке: позже будет не труднее, а невозможно. Это не нравоучение о прилежании. Это утверждение о том, что у некоторых вещей есть точка, после которой работа меняет природу — из прополки становится катастрофой.
Расхождение вносит, как обычно, юнгианская линза, и вносит неудобным способом. Пять традиций читают главу как наставление и принимают его. Юнгианское прочтение принимает наставление тоже, но указывает на говорящего: правило произнесено тем, кто его нарушит через четыре главы. Это не отменяет правила. Это добавляет к нему то, чего в книге нет прямо, — знание, что произносить такие слова гораздо легче, чем жить по ним.
Практика. Три куста
На планете ленивца было три куста. Найдите свои.
Возьмите три вещи, которые вы заметили и не стали трогать, потому что они были малы. Не три проблемы — проблемы заметны и так. Именно то, что вы увидели и оценили как «пока не страшно»: разговор, который не состоялся; счёт, который не сверили; боль, которая появляется и проходит; привычка, которая пока держится в границах.
Напишите рядом с каждым одну строку: когда вы заметили это впервые. Не когда оно началось — когда вы это увидели и решили, что можно позже.
Дальше одно действие, и только одно. Из трёх выберите тот куст, который ближе всего к превращению из скучной работы в катастрофу, и сделайте с ним сегодня самое маленькое возможное действие. Не план, не решение — действие: написать сообщение, открыть документ, записаться, сказать вслух.
Остальные два оставьте. Смысл упражнения не в том, чтобы выполоть всё, а в том, чтобы вернуть себе привычку смотреть на грядку.
Ключ 5. Сорок четыре заката
Фрагмент
«— Мне нравятся закаты. Пойдём посмотрим закат… — Но надо подождать… — Подождать чего? — Подождать, пока солнце зайдёт.
Сначала у тебя сделался очень удивлённый вид, а потом ты засмеялся над собой и сказал:
— Мне всё кажется, что я у себя дома!
…На твоей крошечной планете тебе довольно было отодвинуть стул на несколько шагов. И ты смотрел на сумерки всякий раз, как хотел…
— Однажды я видел закат сорок четыре раза!
И немного позже ты добавил:
— Знаешь… когда очень грустно, любишь закаты…
— В тот день, когда их было сорок четыре, тебе было очень грустно?
Но маленький принц не ответил».
Коротко о сцене
Самая короткая глава книги и единственная, которая целиком состоит из одного настроения. На планете, где закат достигается передвижением стула, принц однажды смотрел его сорок четыре раза подряд.
Рассказчик замечает связь: любишь закаты, когда грустно. Он задаёт прямой вопрос — значит, в тот день тебе было очень грустно? — и ответа не получает.
Молчание здесь важнее всего сказанного. Это единственное место в книге, где принц отказывается отвечать на вопрос о себе, и отказ приходится ровно на цифру.
Каббала. Печаль, которая обездвиживает, и горечь, которая двигает
Хасидская традиция провела различение, которое стоит целой психологии: ацвут и мерирут. Оба слова переводят как печаль, и разница между ними не в силе чувства, а в том, что оно делает с человеком.
Ацвут — тяжёлая, обволакивающая, обездвиживающая печаль. Человек в ацвут не действует: он лежит под своим состоянием. Хасидские наставники относились к ней с крайней настороженностью и говорили, что она опаснее многих явных грехов, потому что грех можно исправить, а из ацвут не встают, чтобы исправлять.
Мерирут — горечь. Она острая, она болит, и она сдвигает. Человек в мерирут недоволен собой достаточно, чтобы что-то сделать, и достаточно жив, чтобы это что-то смогло получиться.
Сорок четыре заката — ацвут в чистом виде, и притом ацвут обустроенная. Принц не просто грустит; он передвигает стул, чтобы грустить ещё. Он построил себе механизм повторения настроения, и каббалистическая традиция увидела бы здесь главную опасность: печаль, получившая устройство, перестаёт быть состоянием и становится образом жизни.
Суфизм. Хузн: печаль, у которой есть адрес
Суфии ценят печаль, и это надо сказать прямо, прежде чем говорить об оговорках. Хузн — печаль — считается у них состоянием благородным. Якуба, оплакивавшего Юсуфа до слепоты, традиция не осуждает; дом его зовут «домом печалей» с почтением.
Причина в том, что суфийская печаль направлена. Это фирак — разлука, тоска по Возлюбленному, и она есть доказательство связи: тоскуют по тому, что знали. Знаменитый образ Руми — тростник, срезанный с тростникового поля: вся его музыка идёт из отверстия, оставшегося от разрыва.
Отсюда и способ различения, который суфии применяли к ученикам. У подлинного хузна есть адрес. Спроси тоскующего, о чём он тоскует, и он ответит, пусть не словами. Меланхолия адреса не имеет: она направлена на себя и питается собой, и такое состояние суфийские наставники считали не стоянкой, а болезнью, и лечили работой и обществом.
Проверку эту шестая глава проводит на наших глазах, и принц её не проходит. Рассказчик спрашивает — то есть просит назвать адрес. Принц молчит. Это молчание можно прочесть как целомудрие: о таком не говорят. Можно прочесть иначе: адреса ещё нет. Роза, по которой он будет тосковать, в шестой главе ещё не покинута — она в двух главах впереди, живая, на его собственной планете.
Веданта. Передвинуть стул или передвинуться
Веданта задаёт один вопрос и считает его достаточным: кто? Не «почему мне грустно» и не «как перестать», а кто тот, кому грустно. Приём называется атма-вичара, самоисследование, и Рамана Махарши свёл к нему всё учение.
Смысл приёма не в утешении. Веданта утверждает, что печаль, как и всякое состояние, принадлежит слою, который приходит и уходит, а вопрошающий к этому слою не принадлежит. Внимание, повёрнутое на самого смотрящего, обнаруживает, что состояние наблюдаемо, а значит, не тождественно наблюдателю.
Шестая глава даёт этому почти наглядную модель, и модель насмешливая. Чтобы увидеть закат, принц двигает стул. Солнце при этом не садится — садится он. Движение, которое выглядит как действие над миром, оказывается перемещением точки зрения.
И веданта продолжила бы: раз так, то и обратное верно. Сорок четыре заката — сорок четыре перемены положения тела при неизменном положении смотрящего. Принц передвигался весь день и ни на шаг не сдвинулся. Это и есть сансара в её бытовом виде: повторение, принятое за движение.
Даосизм. Солнце садится само
Даосское возражение здесь простое и трезвое, и начинается оно с первой реплики рассказчика: надо подождать. Подождать, пока солнце зайдёт.
В этом ожидании для даоса и заключено всё. Закат — не зрелище, которое показывают, а событие, которое происходит в своё время. Цзы жань, «само собой так» — главное даосское слово о природе вещей — означает именно это: вещи делают своё без того, чтобы их делали.
Принц ломает цзы жань. Он добывает сорок четыре заката там, где естественный ход даёт один. Он не ждёт — он догоняет. Для «Дао дэ цзин» это описание суетливости: тот, кто стоит на цыпочках, не устоит; кто широко шагает, не пройдёт далеко.
Чжуан-цзы добавил бы к этому свою самую неудобную историю. У него умирает жена, друг приходит с соболезнованиями и застаёт его сидящим на корточках и поющим, отбивая такт по глиняному тазу. Чжуан-цзы объясняет: сначала он горевал, как все, а потом подумал о том, откуда она пришла и куда ушла, и обнаружил, что плакать — значит не понимать судьбы. Печаль здесь не запрещена и не осуждена. Она пройдена. Сорок четыре заката — печаль, которой не дают пройти.
Герметизм. Сатурн: дар, который тяжелеет
В герметической астрологии меланхолия принадлежит Сатурну — планете холодной, сухой, медленной, свинцовой. Темперамент под его управлением считался тяжёлым: склонность к одиночеству, к созерцанию, к печали без причины.
Марсилио Фичино, сам сатурнианец, написал об этом целую книгу — «О стяжании жизни с небес». Его вывод двойствен, и в этой двойственности вся суть. Сатурн даёт глубину, созерцательность и дар, которого нет у лёгких темпераментов: способность долго находиться с тем, от чего другие отворачиваются. Он же даёт болезнь, и Фичино, не стесняясь, перечисляет средства против неё — музыку, солнечный свет, золото, общество.
Алхимически Сатурн — свинец, исходное вещество работы и её же нигредо. Свинец не позор: с него начинают. Но если работа остановится на свинце, свинцом она и кончится.
Шестая глава — сатурнианская целиком: закат, холод, повторение, одиночество, медленность. Герметическая традиция не велела бы принцу прекратить смотреть закаты. Она спросила бы, идёт ли работа дальше или вещество осело. Сорок четыре повторения одной операции без перехода к следующей алхимик назвал бы остановкой делания.
Юнгианская психология. Тоска, с которой не хочется расставаться
Юнг различал депрессию и печаль по признаку движения. В печали либидо занято утратой и постепенно высвобождается. В депрессии либидо утянуто вниз и держится там, и Юнг считал, что оно удерживается не случайно: внизу что-то есть, и регрессия имеет цель.
Отсюда его совет, обратный обыденному: не вытаскивать человека немедленно, а спросить, что он там ищет. Депрессия, по Юнгу, часто есть требование психики повернуться к чему-то, от чего человек отвернулся.
И здесь же — та черта, которую фон Франц описывала как центральную для puer aeternus. Немецкое Sehnsucht — томление, тоска по далёкому и неназванному — у вечного мальчика становится любимым состоянием. Оно возвышенно, оно эстетично, оно не требует ничего менять и при этом ощущается как глубина.
Фон Франц писала об этом жёстко: такая тоска — не путь к чему-либо, а замена пути. Пока человек томится, он чувствует себя причастным к высокому и свободным от конкретного. Томление не выбирает, не обязывает и не кончается ничем.
Сорок четыре заката фон Франц прочла бы именно так — не как глубину страдания, а как его культивирование. И обратила бы внимание на то, на что обращает внимание сам текст: прямой вопрос остаётся без ответа. Человек, которому грустно, обычно хочет сказать о чём. Человек, которому дорога его грусть, уходит от вопроса, потому что названная причина сделала бы печаль конечной.
Ступень пути. Печаль как занятие
Пятая ступень — самая тихая на маршруте и единственная, на которой ничего не происходит. Герой ещё дома, ещё ни с кем не расстался, ещё никуда не уходил. И уже выстроил себе занятие из печали.
Синтез
Все шесть традиций знают печаль и ни одна её не запрещает. Суфизм прямо чтит хузн, герметизм видит в Сатурне дар, юнгианство отказывается торопить депрессию, каббала признаёт мерирут полезной, веданта и даосизм не осуждают состояние само по себе.
Расходятся они не в оценке печали, а в оценке её устройства. Все шестеро задают один вопрос, каждый на своём языке: эта печаль движется или установлена? Каббала спрашивает, встаёт ли человек. Суфизм — есть ли адрес. Веданта — сдвинулся ли смотрящий или только стул. Даосизм — дают ли событию пройти. Герметизм — продолжается ли делание. Юнгианство — хочет ли человек назвать причину.
Шестая глава даёт один и тот же ответ на все шесть вопросов, и ответ отрицательный. Поэтому здесь, в единственном месте книги, шесть традиций не расходятся: сорок четыре заката — не глубина чувства, а механизм его удержания.
Не стоит делать из этого приговор. Принцу в этой главе плохо по-настоящему, и об этом ещё не сказано ничего — ни откуда плохо, ни с каких пор. Глава стоит перед историей розы намеренно: тоска появляется раньше, чем причина, и книга не объясняет, почему.
Практика. Сорок четыре
Это упражнение на распознавание, а не на исправление, и выполняется оно письменно.
Вспомните своё состояние, в которое вы входите чаще других: перечитывание старой переписки, определённая музыка, разглядывание чужих жизней в ленте, мысленное возвращение к разговору, который давно кончился. Выберите одно, самое знакомое.
Теперь ответьте на три вопроса, каждый одним предложением.
Первый — суфийский: о чём именно эта тоска? Назовите адрес. Если адреса нет, так и запишите: адреса нет.
Второй — каббалистический: после этого состояния вы встаёте и что-то делаете — или вы встаёте и ничего не делаете? Вспомните последние три раза, а не представьте.
Третий — юнгианский: что стало бы невозможно, если бы это состояние кончилось? Вопрос неприятный и с подвохом, и в этом его смысл. У состояний, которые мы повторяем, почти всегда есть работа, которую они выполняют.
Если на все три вопроса ответить нечем — хорошо, значит, это просто печаль, и она пройдёт сама. Если ответы нашлись, никакого вывода делать не нужно. Достаточно того, что теперь вы заметите, как двигаете стул.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.